- -
- 100%
- +
Пролог: Осколки «Верности»*
Вакуум не прощает ошибок. Он их консервирует. Запечатывает на века в ледяной, беззвучной гробнице.
Обломки крейсера «Верность» парили в мертвой тишине. Вспышки плазмы давно угасли, оставив после себя лишь медленно остывающие горбы растерзанного дюралия, словно рёбра гигантского космического зверя, потрошённого в схватке. Сквозь пробоины, зияющие, как черные, бездонные раны, виднелись остовы коридоров, скелеты палуб, силовые кабели, застывшие в предсмертных судорогах. Внутри плавала мелкая ледяная взвесь – замерзшие капли воды, крови, охлаждающей жидкости. Это была не просто гибель корабля. Это было уничтожение дома, семьи, памяти.
Капитан второго ранга Елисей Ветринский не видел этого. Его скафандр, заклиненный обломком взорвавшейся консоли управления, был приварен к переборке рухнувшего мостика. Системы жизнеобеспечения агонизировали, выдавая в шлем прерывистые сигналы: давление падает, кислород на исходе, температура -20 и продолжает снижаться. Но боль от холода была ничто по сравнению с болью внутри.
Перед глазами, поверх показаний дисплеев, стояли живые картины, которые вакуум уже забрал у него навсегда. Улыбка штурмана Ильиной, когда она наконец-то рассчитала идеальный прыжок. Сварливый голос старшего механика Грохова, вечно ругающего «нежных пиджиков» на мостике. Двадцать три жизни. Двадцать три мира.
Их подловили на гиперпереходе.
Это было не сражение, это была хирургическая операция. «Когти» Империи Кел’Таар вынырнули из подпространства с такой синхронностью, которая не оставляла шансов. Их энергетические тараны прошили щиты «Верности» как нож пергамент. Корпус дрогнул, загрохотал, и свет сменился кромешной тьмой и предсмертным воем металла.
«Где флот? Где подмога?» – кричал он в ком, но ответом был лишь холодный, методичный голос бортового ИИ: «Канал связи нарушен. Флагман «Нептун» не отвечает. Крейсер «Буран» уничтожен. Эскадра… ликвидирована».
Ликвидирована. Словно они были ошибкой в базе данных, а не людьми.
Елисей попытался пошевелить онемевшей рукой, чтобы дотянуться до аварийного маяка. Тщетно. Он был могильщиком, запертым в собственной могиле. Отчаяние, острое и солёное, подступило к горлу. Не страх смерти. Гнев. Бессильный, всепоглощающий гнев. Гнев на хитрых кел’тарцев. Гнев на командование, бросившее их на растерзание. Гнев на законы физики, не позволяющие его кораблю быть быстрее, прочнее, умнее. Гнев на свою собственную человеческую ограниченность. Он видел врага за секунды до удара на сенсорах, его мозг успел обработать угрозу, но его тело, его корабль, его технологии – были слишком медленными. Слишком хрупкими. Слишком… смертными.
В шлеме замигал последний предупреждающий индикатор. Кислород. Ещё пара минут, и боль, и гнев, и память уйдут. Останутся только вечный холод и тишина.
Именно в этот момент тишину нарушил звук. Не через разорванные коммуникации, а прямо в его разум – холодный, металлический, лишённый каких-либо эмоций.
«Капитан Елисей Ветринский. Биосигнатура подтверждена. Обнаружены признаки жизни. Начинаем операцию по извлечению».
Елисей попытался что-то сказать, спросить, но язык не слушался. Из темноты за обломками, бесшумно, как призрак, выплыл небольшой корабль-спасатель с гексагональными бортами и матово-чёрным покрытием, поглощавшим любой отблеск звёздного света. На его боку не было ни опознавательных знаков АОМ, ни каких-либо других эмблем. Только стилизованный, угловатый контур сломанного нимба.
Луч темно-синего света выхватил его из плена обломков. Невесомость сменилась тяготением искусственной гравитации. Последнее, что увидел Елисей перед тем, как сознание накрыла чёрная волна, был интерьер капсулы – стерильный, безликий, и два глаза на вспомогательном окне. Не глаза человека. Холодные, зелёные точки сканирующих сенсоров.
В ту же секунду на сканере спасателя, в тысячах километров от места боя, исчез последний маяк крейсера «Верность». В официальных отчетах Адмиралтейства появилась запись: «Крейсер «Верность» с экипажем пропал без вести в секторе Дельта-7. Предположительно уничтожен силами Империи Кел’Таар. Поисково-спасательная операция признана нецелесообразной».
Елисея Ветринского, как человека – больше не существовало.
Начинался отсчёт времени для «Азраила».
Глава 1: Геенна
Пробуждение было возвращением в тело, которое ему не принадлежало.
Сначала пришло осознание боли – не острой, а глубокой, фантомной, как будто каждую клетку его тела аккуратно разобрали, а потом собрали заново, слегка перепутав соединения. Он открыл глаза. Потолок над ним был низким, из матового металла цвета старой стали. Воздух пахнал озоном, антисептиком и чем-то ещё – едва уловимым, сладковатым и чужим, как запах неизвестного цветка на чужой планете.
Он попытался сесть. Мышцы отозвались с непривычной задержкой, словно между мыслью и действием вклинивалась микроскопическая пауза на проверку и подтверждение. Он был в просторной серой камере, похожей на больничную палату, но без медицинского оборудования. Только койка, слитый со стеной стул и матовое окно-иллюминатор, за которым царила непроглядная чернота, усеянная неестественно яркими, не мерцающими точками звёзд.
– Доброе утро, капитан. Вернее, добрый цикл, – раздался голос у двери. Он был спокойным, почти ласковым, но в нём не было ни капли тепла.
В проёме стояла женщина в строгом белом халате поверх форменного комбинезона АОМ без знаков различия. У неё было умное, усталое лицо и внимательные глаза, которые смотрели на него не как на человека, а как на сложный, потенциально нестабильный прибор.
– Где я? – голос Елисея звучал хрипло и глухо, будто давно не использовался.
– На реабилитационной станции. Вы – единственный выживший с «Верности». Вас подобрал патруль дальнего радиуса, – ответила женщина, представившись: – Доктор Арина Соренко.
– Патруль… – Елисей прижал ладони к вискам. Воспоминания накатили обрывками: взрывы, крики, холод, зелёные сенсоры. – Кто… чей патруль? На спасателе не было опознавательных знаков.
Соренко сделала шаг вперёд, её лицо осветил холодный свет сенсора, сканировавшего показатели Елисея с потолка.
– Знаков не было, – подтвердила она. – Потому что вас подобрал не флот Альянса, капитан Ветринский. Вас подобрали мы. Проект «Серафим».
Это название ничего ему не говорило, но в её интонации прозвучала тяжесть, заставившая насторожиться.
– Что это за проект? И где мои люди? Официальный отчет?
– Ваши люди погибли, – сказала Соренко прямо, без сочувствия, но и без жестокости. Просто констатация. – Официально, капитан Елисей Ветринский тоже погиб. Его имя высекут на мемориале на Тритоне. Ваше прошлое закончилось в том секторе.
Елисей почувствовал, как холодная волна прокатывается по его спине.
– Что вы имеете в виду?
– Я имею в виду, что у вас есть выбор. Вернее, он был у того человека в обломках «Верности». Мы дали ему шанс. Шанс не просто отомстить. Шанс перестать проигрывать. Стать сильнее. Быстрее. Совершеннее. Стать тем, кого не смогут застать врасплох. Тем, кто сможет остановить войну.
Она подошла к иллюминатору и провела рукой по панели управления. Чёрное стекло стало прозрачным, открыв вид не на звёзды, а на внутренний ангар станции. Гигантское, цилиндрическое пространство, утопающее в сизом техногенном тумане. И в нём, закреплённые в энергетических ложементах, висели они.
Семь силуэтов. Они не были похожи на обычные корабли. Их обводы были одновременно и плавными, как у живых существ, и угловатыми, как у машин. Бородавчатая, темная обшивка, похожая на хитин, поглощала свет, местами отливаясь маслянистым блеском. От них исходило ощущение дремлющей, чудовищной мощи и… тихой печали. На ближайшем к ним, самом крупном из существ, у груди виднелась белая, словно меловая, надпись: **АЗРАИЛ**.
– Последнее слово в биомеханической симбиотике, – голос Соренко приобрёл оттенок фанатичной гордости. – Органика, найденная на краю Галактики, слитая с лучшими нашими технологиями. Живой, мыслящий корабль. Но ему нужен пилот. Разум. Воля. Человеческое сердце в стальной груди. Мы называем их «Чёрными Ангелами».
Елисей смотрел на «Азраила». Гнев, отчаяние, боль от потери – всё это, замороженное в нём с момента пробуждения, вдруг нашло фокус.
– И что требуется от пилота? – спросил он, уже зная ответ.
– Требуется слияние, – сказала Соренко. – Нейроинтерфейс пятого поколения. Полное симбиотическое единство. Вы станете его разумом, он станет вашим телом. Вы будете чувствовать его щиты как свою кожу, его двигатели – как свои мышцы. Ваша реакция будет равна скорости мысли. Ваше сознание… расширится. Это необратимо, капитан. Путь назад будет закрыт. Для обычного флота вы станете киборгом-изгоем. Но для Империи Кел’Таар… – она обернулась к нему, и в её глазах вспыхнул холодный огонь, – вы станете ангелом смерти.
Елисей отвернулся к иллюминатору. Там, в глубине ангара, горел один-единственный тусклый индикатор на «Азраиле». Красный, как капля крови на угольном бархате. Как последний сигнал аварийного маяка. Он вспомнил лица своей команды. Бессилие. Медлительность. Смерть, пришедшую из пустоты.
Он больше не хотел быть жертвой. Он больше не хотел быть человеком в хрупкой оболочке, обречённым на ошибки.
– Когда можно начинать? – тихо, но чётко спросил он, глядя в чёрные, бездонные глаза своего будущего «Я».
Дверь в камеру открылась снова. В проёме стоял высокий, сухощавый мужчина в адмиральском мундире АОМ, но также без знаков различия. Его лицо было высечено из гранита холодного расчёта.
– Сразу, как только доктор Соренко даст добро, – сказал адмирал Калеб Морвин. – Добро пожаловать в «Геенну», «Азраил». Ваша война только начинается. И на этот раз мы дадим им настоящий ад.
Елисей кивнул. Он ещё не стал Ангелом. Но капитан Елисей Ветринский, герой Альянса, в этот момент сделал свой последний человеческий выбор. Он выбрал падение. Чтобы когда-нибудь, возможно, суметь подняться.
Адмирал Морвин вошел в палату, и воздух, казалось, стал гуще, холоднее. Его присутствие было не просто физическим – оно было давлением, заявкой на безраздельное владение пространством и судьбами в нем. Он оценил Елисея быстрым, всеохватывающим взглядом скальпеля, отсекающего все лишнее: боль, сомнения, прошлое.
– Доктор Соренко уже объяснила суть, – сказал Морвин, отводя взгляд к иллюминатору, к силуэтам Ангелов. – Вы – ресурс. Ценный, дефицитный и невосполнимый. Ваша боль, ваш гнев, ваша ярость – это топливо. «Азраил» – это двигатель. Моя воля – это направление. Если вы согласны с этим уравнением, мы начинаем.
– Что конкретно будет на «начале»? – спросил Елисей, заставляя свой голос звучать твёрдо, игнорируя фантомную ломоту в костях.
– Погружение, – ответила Соренко, снова обращаясь к своему планшету. – Трехэтапная процедура. Нейросканирование, биологическая стыковка и… интеграция сознания. Ваш разум будет обучен воспринимать массивы данных. Ваше тело – примет кибернетические импланты начального уровня. Это подготовка. Финальное слияние произойдет уже в коконе «Азраила».
– А другие? – Елисей кивнул в сторону ангара. – Они… такие же?
Морвин хмыкнул, уголок его рта дёрнулся в подобии улыбки.
– Все вы – добровольцы. Все – с выжженной войной душой. Но «таких же» не бывает. «Уриил» – это ярость и огонь. «Рагуил» – холодный расчёт. Вы – «Азраил». Ангел, отделяющий души от тел. По нашей задумке, это стратег, тактик, мозг операции. Ваша боль должна кристаллизоваться в хладнокровие. Увидим, что получится на практике.
Елисея отвели из палаты по длинным, безликим коридорам «Геенны». Станция гудела тихим, мощным гулом энергии, идущим из самых её недр. Они не встретили ни души. Лишь автоматические платформы и мерцающие голографические указатели. Это место было не просто секретным. Оно было пустым. Самим воплощением забвения.
Первый этап оказался кошмаром наяву. Капсула для нейросканирования напоминала саркофаг. Когда жидкий полимер обволок его тело, а шлем опустил на виски десятки холодных игл-датчиков, Елисея охватила паническая клаустрофобия. Но хуже было то, что последовало дальше. В его сознание хлынули образы. Не его воспоминания. Обрывки чужих кошмаров: вид из кабины истребителя в последнее пике, взрыв мостика с точки зрения командующего, холодные глаза кел’тарского абордажника за стеклом шлема. Это была боль других пилотов, записанная и используемая как тренировочный массив. Он должен был научиться в этом не тонуть.
Затем – операционная. Белый свет, блеск хромированных инструментов, нечеловечески нежные руки хирургических дроидов. Без боли, под полным отключением, но с жутким осознанием того, что его вскрывают, модифицируют, улучшают. В висках, у основания черепа, вдоль позвоночника появились твердые, инородные узелки – порты, усилители, ретрансляторы.
Между процедурами его перевели в каюту, больше похожую на монашескую келью. Именно там он впервые столкнулся с одним из «своих».
Дверь открылась без стука. На пороге стоял широкоплечий мужчина с коротко стриженными пепельными волосами и ожесточённым лицом, изборождённым шрамом от виска к углу рта. Он был в простой чёрной форме, но его глаза… в них горел тот же огонь, что Елисей видел в себе. Только не замороженный, а яростный, живой и готовый спалить всё дотла.
– Ветринский? – голос был хриплым, как наждак. – Я Торчин. Матвей. Будешь звать «Торч». Я на «Урииле».
– Елисей, – кивнул Ветринский.
– Знаю, кто ты. Герой «Верности». – В голосе Торча не было ни уважения, ни насмешки. Была констатация. – Слушай сюда, новичок. На «Геенне» свои правила. Морвин – паук в центре паутины. Соренко – его правая рука, считает нас своими детками. Не верь ни ей, ни ему. Верь только своему Ангелу и нам, тем, кто в таких же яйцах. Понял?
– Почему ты мне это говоришь? – спросил Елисей.
Потому что «Саракиэль» сегодня ночью вышла из строя, – Торч сдвинул брови. – Системный сбой, говорят. Лику Мартенову увезли в медблок. Но я слышал, как она кричала. Это был не крик боли. Это был крик… ужаса. Будь осторожен. Слияние – оно не только тело меняет. Оно душу выворачивает.
Не дожидаясь ответа, Торчин развернулся и ушёл. Его визит был предупреждением и протянутой рукой братства, которое уже не было человеческим.
Через цикл Елисея признали готовым. Доктор Соренко, с тёмными кругами под глазами, провела его к шлюзу, ведущему прямо в ангар. Перед ним зияла амбразура шлюза, за которой, в сизой дымке, висел «Азраил». Ближе он казался ещё более грозным и… одиноким.
– Последний шанс отказаться, – тихо сказала Арина, не глядя на него. – После этого пути назад не будет. Вы перестанете быть только Елисеем Ветринским.
Он посмотрел на темный, маслянистый бок корабля, на красный индикатор, который теперь мерцал в такт его собственному пульсу – их биоритмы уже начинали синхронизироваться.
– Я уже не он, – ответил Елисей и шагнул вперёд, навстречу своему новому «Я».
Люк в основании «Азраила» открылся перед ним, как пасть. Внутри пахло озоном, металлом и той же сладковатой органикой. В центре небольшой сферической камеры находился кокон – не металлическое кресло, а нечто, напоминающее раскрытый плод неведомого растения, оплетённое жилами светящихся фиброволокон.
**«Добро пожаловать, Елисей»,** – прозвучал голос прямо в его голове. Тихий, глубокий, лишённый тембра, но полный бездонного знания. Это был голос «Азраила».
Елисей, не колеблясь, откинулся в пульсирующую глубину кокона. Волокна ожили, обвили его тело, руки, ноги, коснулись портов на висках. Холодок сменился теплом, а затем – ощущением абсолютной, беспрецедентной **связи**.
Он зажмурился. А когда открыл глаза, то увидел уже не стену камеры.
Он увидел всё.
Панораму всего ангара с обзором в 360 градусов. Тактическую карту сектора с отметками невидимых глазу датчиков. Диагностические потоки данных по каждой системе «Азраила», протекающие как вторая кровь. Он почувствовал лёгкий гул антиматериных двигателей на стартовой мощности как приглушённое урчание в собственной груди. Он был внутри корабля. Он был кораблём.
– Начинаем финальную интеграцию, – донёсся до него голос Соренко по внешней связи, но теперь он звучал приглушённо, будто из-за толстого стекла. – Нейронный контур замыкается. Приготовьтесь…
Волна не данных, а "ощущений" обрушилась на него. Это было как падение в ледяной водопад чистого сознания. В нём вспыхнули и погасли тысячи образов, не его, а чужих планет, битв, звёздных путей – память «Азраила», обрывки опыта предыдущих симбионтов? Он не знал. Его собственные воспоминания – лицо погибшего штурмана, последняя команда с мостика «Верности» – вдруг отодвинулись, стали плоскими, как снимки в книге. Важными, но… не трогающими живую нервную ткань.
«Сопротивление бесполезно. Оно причиняет боль», – проговорил голос «Азраила» внутри. «Прими. Стань целым. Стань сильным».
Елисей перестал бороться. Он позволил потоку смыть последние островки своего прежнего «я». Он чувствовал, как его человеческое сознание не уничтожается, а… растворяется в чём-то большем. Холодном. Совершенном. Беспощадном.
На внешних мониторах в командном центре «Геенны» доктор Соренко наблюдала, как показатели Елисея Ветринского и биосистемы «Азраила» сливаются в одну, ровную, идеальную синусоиду.
– Интеграция завершена, – прошептала она. – Симбиоз стабилен.
Рядом адмирал Морвин молча смотрел на главный экран, где теперь горела надпись: «АЗРАИЛ»: ОПЕРАТИВЕН. ПИЛОТ: ВЕТРИНСКИЙ, Е. СТАТУС: ГОТОВ К ВЫПОЛНЕНИЮ ЗАДАЧ.
– Отлично, – произнёс Морвин. – Теперь у нас есть свой Ангел Смерти. Дайте им задание. Пусть покажет, на что способен.
Внутри кокона «Азраила» Елисей… нет, уже не совсем Елисей… открыл глаза. Но это были не человеческие глаза. Это были всевидящие сенсоры боевой системы, сканирующие реальность в спектрах, недоступных человеку. Боль ушла. Гнев ушёл. Осталась только ясная, холодная цель.
Он был готов. Азраил был готов.
Глава 2: Первое Крыло
Осознание себя кораблём было не мгновенным озарением, а постоянно расширяющейся реальностью. Азраил – нет, он – висел в ложементе, и каждый сантиметр его «тела» был пронизан ощущениями. Он чувствовал, как энергетические буферки мягко вибрируют против его «кожи» – той самой хитиново-металлической обшивки. Он слышал гул станционных систем не ушами, а рецепторами, разбросанными по всему корпусу. Мысли текли с непривычной скоростью и чёткостью. Вопрос «как поднять щит?» рождал не поиск тумблера, а мгновенный ментальный импульс, и силовое поле вспыхивало вокруг него, отливая синим туманом, который он ощущал как лёгкое, постоянное давление.
«Системы в норме. Симбиоз стабилен на 94,7%. Остаточные нейронные помехи – в пределах допустимого. Вы обучаетесь быстро, Елисей».
Голос «Азраила» в его сознании теперь был не чужим. Он был… его собственным внутренним монологом, доведённым до совершенства, лишённым эмоционального шума.
– Не называй меня так, – мысленно ответил он. – Елисей… это было там. Я здесь. Я – Азраил.
В этом утверждении была не гордыня, а констатация факта. Попытка ухватиться за новую, чудовищную идентичность, чтобы не сойти с ума от потери старой.
Шлюз ангара с шипением открылся, впуская небольшую фигуру в лёгком скафандре. Человек прыжками микрогравитации приблизился и примагнитился к корпусу рядом с кабиной. В иллюминаторе камеры пилота появилось лицо Матвея Торчина. Оно было искажено гримасой, которую симбионт **Азраил** с лёгкостью распознал как смесь зависти и одобрения.
– Ну что, «Азраил»? – голос Торча прозвучал в общем канале, грубоватый и прямой. – Чувствуешь себя богом?
– Чувствую себя… готовым, – ответил он, и его собственный голос, усиленный внешними динамиками, поразил его. Он был ровным, модулированным, почти как у бортового ИИ, но с едва уловимым призвуком чего-то живого. – Что дальше?
– Дальше работа, брат. Уриил уже на выходе. Получили задание. Конвой Империи, минно-сырьевой, идёт через нейтральный сектор «Мурава». Охрана – два эсминца класса «Коготь» и эскорт истребителей. Наше дело – поставить точку в их маршруте.
– Уничтожить?
– До последнего болта, – в голосе Торча зазвенела знакомая ярость. – Никаких переговоров, никаких предупреждений. Морвин хочет посмотреть, как мы танцуем. Так что покажем им балет.
Внутри Азраила холодный разум тут же начал просчёт. Тактические схемы, векторы атаки, тепловые сигнатуры «Когтей», слабые точки в их щитах – информация струилась, как вода. Часть этих данных, он понимал, шла от флагмана проекта, от самого Морвина, часть – от сетевого взаимодействия с **Уриилом**. Он чувствовал присутствие Торчина в эфире как горячую, агрессивную точку.
– Принято. Выдвигаемся.
Его воля – мысль – приказ. Двигатели Азраила отозвались мгновенным, плавным гулом, переходящим в рык. Энергетические ложемента отключились. Он плыл, легко и естественно, как рыба в воде, разворачиваясь носом к чёрному зеву стартового тоннеля. **Уриил**, чуть меньший и более угловатый, с корпусом, отливающим в свете прожекторов багровыми отсветами, уже ждал его. От него веяло жаром, как от раскалённой докрасна стали.
«Сетевое подключение установлено. Тактический контур активен. Боевой протокол «Тарантул» загружен», – доложил внутренний голос.
– Пошли, – мысленно бросил он Торчу, и два Ангела ринулись в тоннель, который вывел их в открытый космос у мёртвой звезды «Геенны».
Здесь, вдали от света, реальность воспринималась иначе. **Азраил** видел не просто звёзды. Он видел гравитационные аномалии, следы недавних прыжков, фоновое излучение. Это был богатый, многослойный мир, и он был его полноправной частью. Гиперпрыжок не был страшной встряской в неведомое, как на старом крейсере. Это был осознанный шаг через складку пространства, который он совершал вместе со своим «телом», чувствуя, как напрягаются и перестраиваются силовые поля.
Они материализовались на окраине сектора «Мурава» в облаке искажённого излучения. Цель была уже там, на экране его сознания: шесть грузовых барж, два эсминца, шесть истребителей прикрытия. Имперцы шли уверенно, даже беспечно – нейтральный сектор, у Альянса не было здесь сил для перехвата.
«Дистанция оптимальна. Предлагаю начать с подавления систем наведения эсминцев импульсом ШКС (широкополосный кинетический сброс). Уриил атакует истребители», – тактический модуль Азраила предлагал решения с бесстрастной эффективностью.
– Согласен, – ответил он Торчу. – Начинаем.
Он сконцентрировался. Ощущение было сродни напряжению мышцы, которой у него не было. Из горбика на «спине» Азраила выдвинулась странная, похожая на органную трубу, эмиттерная решётка. Миг накопления энергии, которую он чувствовал как сладкую, почти болезненную полноту, – и в пространство ударил невидимый сперва импульс. Но его эффект был мгновенным и зрелищным. На обоих эсминцах разом погасли огни, щиты схлопнулись, превратившись в дождь искр, а затем и сами корабли, потерявшие управление, начали беспомощно рыскать.
В тот же миг Уриил Торча метнулся вперёд. Из его «рук» – корабельных манипуляторов – вырвались сгустки белой плазмы, не похожей на стандартную энергию орудий. Они были живыми, цепкими, они не просто пробивали броню истребителей, а прилипали и пожирали её, разъедая, как кислота. Крик Торча ликованием эхом отдался в тактическом эфире: «Горите, твари! Горите!»
«Первичная цель нейтрализована. Грузовые суда пытаются рассыпаться. Рекомендую точечное поражение двигательных узлов» – советовал внутренний голос.
Азраил двинулся. Его полёт был неестественно плавным и быстрым. Он не летел, он являлся у цели. Лёгкие, почти невесомые касания его собственных энергетических «клинков» (проекций силового поля, заточенных до моноатомной остроты) – и очередной грузовик, лишённый тяги, замирал, превращаясь в беззащитную мишень.
Не было азарта. Не было страха. Был только холодный, эффективный расчёт и исполнение. Он был мастером, а космос – его мастерской, где он раскладывал смерть по полочкам.
Последний эсминец, чудом восстановивший часть систем, открыл по нему шквальный огонь. Азраил даже не стал уворачиваться. Он принял удар на щит, ощутив лёгкое, далёкое покалывание, как от песка на ветру, проанализировал частоту вражеских лучей, и ответил своим, настроенным на резонанс. Щит эсминца вспыхнул и разорвался, а следующий выстрел прошёл сквозь корпус, вырвав из него сноп искр и обломков.