Книга 1: «ПЕРЕКРОЙ: ЗВУК ВОДЫ»

Глава 1. Пробуждение в Скрежете

Сознание вернулось не вспышкой, а медленным, вязким просачиванием – как вода, сочащаяся сквозь трещину в дамбе.

Сначала не было ничего, кроме звука. Глухой, гулкий, бесконечный рокот. Льющаяся вода. Смыв. Он заполнял всё, был единственной константой в распадающейся вселенной ощущений.

Потом пришла боль.

Она началась не в каком-то органе, а во всём сразу – холодная, солёная, давящая. Боль наполненных жидкостью лёгких. Боль сердца, сжатого в ледяном кулаке. Боль каждого мускула, скованного последней судорогой. Артем не открыл глаза – он *осознал* их открытыми, уставившимися в не-небо. Оно было не чёрным и не серым, а цвета тлеющего пепла, пронизанного жилками тусклого, болезненного света, будто сквозь гниющую плоть проглядывали разбитые неоновые трубки.

Он лежал не на земле. Под ним была поверхность из осколков. Миллиарды осколков стекла, кремня, хрупкого черного обсидиана и чего-то ещё – прозрачного, как лёд, но испещрённого изнутри тончайшими капиллярами, пульсирующими тусклым багровым светом. **Скрежет.** Мысль пришла сама, чужая и навязчивая. Это место называлось Скрежет. Он знал это так же инстинктивно, как знал теперь свою боль.

Артем попытался вдохнуть и захлебнулся. Из его горла вырвался не крик, а булькающий, мокрый хрип. Он сел, и с его синей, мертвенно-холодной кожи посыпались кристаллики инея. Его одежда – простая, серая, безличинная ткань – была мокрой насквозь и смерзлась в ледяной панцирь. Он смотрел на свои руки. Кожа под ногтями была синей. Он помнил этот цвет. Помнил ощущение, как лёгкие разрываются от недостатка воздуха, а мир сужается до воронки ледяной тьмы. И этот звук. Всегда этот звук воды.

Тихий стон справа заставил его обернуться. В нескольких шагах корчилась фигура. Человек? Было трудно сказать. Его форма колебалась, как мираж. То это был мужчина в разорванной военной форме с дырой в груди, из которой сочилась не кровь, а струйки чёрного дыма, то просто сгусток тени, из которого проступали кости и обрывки ткани. Он стонал, и с каждым стоном из его рта, из его раны вырывались крошечные, дымчатые кристаллики. Они падали на Скрежет с легким, невыносимо печальным звоном.

Из тумана пепла материализовалась другая фигура. Она передвигалась не шагами, а сериями подёргиваний, будто невидимые нити дёргали её суставы. Её тело было сшито из кусков высохшей, пергаментной кожи, стянутых тугими жилами и болтами из тусклого металла, вросшего прямо в плоть. Глаз не было – только глубокие впадины, из которых сочился слабый, фосфоресцирующий налёт. Это существо – **Скребун** – подошло к корчащемуся и, не выражая ни жалости, ни интереса, начало методично собирать кристаллики боли в грубый мешок из чего-то, похожего на высушенную паутину и проволоку.

Артем замер, затаив в себе тот жалкий булькающий звук, что был его дыханием. Ужас был не острым, не паническим. Он был тягучим, как смола, и таким же всепроникающим. Он понимал, что видит не сон и не бред. Он понимал слишком много. Он понимал, что этот корчащийся – уже не человек, но ещё и не *нечто* иное. Он был процессом. Процессом превращения страдания в материю.

Скребун закончил собирать. Его «голова» повернулась к Артему. Не было взгляда, но была фокусировка внимания – давление в воздухе, легкий треск статики. Оно сделало шаг в его сторону, его костлявые пальцы с суставами-шестерёнками поскрипывали.

Инстинкт, древний и животный, заставил Артема отползти. Осколки впивались в ладони, но эта боль была ничтожной по сравнению с ледяной агонией внутри. Он отполз на ярд, другой. Скребун не спешил. Он просто продолжал движение, механическое и неотвратимое, как сход лавины.

Внезапно, корчащийся в нескольких шагах издал последний, протяжный выдох. Его форма окончательно расплылась, потемнела, стала прозрачной. Из неё ушло последнее подобие черт, последний намек на индивидуальность. Осталась лишь бледная, почти невидимая тень, которая медленно, с бесконечной усталостью, поднялась и поплыла по ветру тумана, не оставляя следов на Скрежете. От неё веяло такой безысходной, безликой тоской, что Артему снова захотелось захлебнуться.

Скребун остановился, потеряв интерес. Он развернулся и поплёлся прочь, его мешок тихо позванивал крошечными кристаллами страдания.

Артем остался один. Звук воды в его ушах смешался с тихим, вселенским скрежетом, исходящим от самой равнины. Он посмотрел на свои синие руки, на ледяной панцирь на груди. Он вспомнил последнее ощущение из *до*: холодную плитку под щекой, рев воды, беспомощность. Не было ни света в конце тоннеля, ни жизни, пронесшейся перед глазами. Был только смыв. Очищение. Утилизация.

И теперь он был здесь. Где нет кары за грехи. Где нет смысла в страдании.

Он поднял голову и увидел пейзаж во всей его чудовищной «славе». Бескрайние поля Скрежета, уходящие в пепельную мглу. Вдали угадывались структуры – не здания, а скопления чего-то, напоминавшего гигантские, полуорганические механизмы: костяные фермы, поддерживающие мембраны из натянутой кожи; башни, сложенные из спрессованных, кричащих лиц, залитых чёрной смолой; мосты из скрученных позвоночников, по которым двигались подобные Скребуну фигуры. Воздух вибрировал от низкочастотного гула – биения огромного, больного сердца мира. И повсюду – одинокие, корчащиеся фигуры, и к ним, как мухи к ранам, тянулись собиратели их бессмысленной дани.

Это не был ад. Ад предполагает хоть какую-то театральность, справедливость, пусть и извращённую. Это было нечто худшее. **Конвейер.** Бесконечный, равнодушный, сломанный конвейер по переработке душ. И он, Артем, был теперь его сырьём. Его боль, его страх, его последнее воспоминание – всё это было просто топливом для бессмысленного, вечного процесса.

Он закрыл глаза, пытаясь заглушить звук воды. Но он был теперь частью симфонии этого мира. Лейтмотивом к его собственному, медленному распаду.

Глава началась. Процесс – продолжился.

Глава 2: Якорь и Зеркала

Артем сидел, прижав колени к груди, пытаясь дышать мелкими, контролируемыми глотками. Каждый вдох был напоминанием: он утонул. Его тело было памятником этому факту. **Звук воды** стал его внутренним метрономом, отбивающим такт в такт с пульсацией багровых жилок в осколках под ним.

Он наблюдал. Цикл был прост и ужасающе повторяем: где-то на Скрежете материализовалась новая фигура – корчащаяся, кричащая в беззвучном или оглушительном ужасе. Появлялись Скребуны. Собирали урожай. Если «урожай» был богат, фигура темнела, теряла форму и уплывала Блеклой Тенью. Если нет – оставалась дольше, но её страдания становились тусклее, кристаллы – мельче. Это была экономика. Производство боли с убывающей рентабельностью.

«Наблюдение – первый шаг к принятию.»

Голос был спокойным, женским, лишённым всякой теплоты. Артем вздрогнул и увидел её. Она стояла в нескольких шагах, практически сливаясь с пепельным туманом. Её «одежда» была похожа на простые, серые обмотки, но приглядевшись, Артем понял – это были полосы застывшей, окаменевшей плоти, обернутые вокруг тела. Её лицо было бледным, почти восковым, с темными кругами под глазами, но черты – четкими, не расплывшимися. Она не выглядела новоприбывшей. Она выглядела… поселившейся.

«Ты не пытаешься убежать, – констатировала она. – Уже хорошо. Бегство тратит энергию. Усиливает боль.»

«Кто… ты?» – голос Артема был хрипом утопленника.

«Меня зовут Вера. Я из тех, кто ищет Тишину.» Она сделала шаг ближе. Её глаза скользнули по его мокрой одежде, синей коже. «Утонул. Чисто. Боль локализована. Это редкость. Большинство прибывает с распыленной агонией.»

«Где… это?»

«Место не имеет имени, которое стоило бы помнить. Мы называем его «ПереКрой». Сломанный механизм. Ты – сырье на входном конвейере.» Она говорила, как инженер о неисправном аппарате. «Конвейер заклинило. Сырье не перерабатывается, а накапливается. Твоя задача теперь – не сопротивляться.»

«Не сопротивляться?» – Артем сглотнул соленую горечь. «Смириться с… этим?»

«Смирение – слишком активное состояние. Нужно **принять**. Боль – это данность, как гравитация. Борись с гравитацией – разобьешься. Прими её – научишься падать с минимальными потерями. В конечном итоге, процесс завершится. Ты станешь Тенью. И боль… стихнет. Это и есть Тишина.»

Она говорила о небытии как о милосердии. Артем почувствовал, как его собственное нутро, холодное и мокрое, сжимается в протесте. «Нет.»

Вера вздохнула, в её вздохе звучала тысяча таких же «нет», которые она слышала прежде. «Тогда будешь страдать дольше. И в конце концов все равно станешь Тенью. Только измученным. Я веду группу к Городу. Там… есть подобие структуры. Меньше хаоса, больше предсказуемой боли. Это – милосердие.»

Город. Слово вызвало в памяти призрачные образы: огни, толпу, крыши. Нечто, противоположное этой бесконечной, скрежещущей пустоте. Инстинкт выживания, сильнее разума, кивнул.

**ПАРАЛЛЕЛЬНАЯ ЛИНИЯ #1: КИРИЛЛ. СОБИРАТЕЛЬ.**

Далеко от них, на другом «поле» Скрежета, молодой человек в разорванном дорогом костюме, с лицом, искаженным от боли (отравление? разрыв сердца?), не корчился. Он сжал зубы, впиваясь пальцами в острые осколки, пока из ладоней не сочилась фосфоресцирующая субстанция. Его боль материализовалась не в хаотичные кристаллики, а в один, крупный, с острыми, чистыми гранями.

«Хороший экземпляр, – прошипел над ним Скребун, его механические пальцы потянулись к кристаллу. – Первичный страх. Качество «А»».

«Отойди, – хрипло выдавил человек, которого в жизни звали Кирилл. – Мой. Мой кристалл. Моя… боль.»

Скребун замер, его безглазые впадины уставились на него. Правила не предусматривали такого. Сырье не говорит. Не заявляет прав.

«Здесь нет «твоего», – механически произнес Скребун. – Есть процесс.»

Кирилл, бывший трейдер, чей ум привык оценивать риск и прибыль даже в момент смерти, совершил расчет. Он видел, как работают Скребуны. Видел их механическую жадность. Он с силой сжал кристалл в окровавленной руке и **вонзил** его себе в грудь, туда, где должно было биться сердце.

Но вместо нового взрыва агонии, кристалл, созданный из его собственного страха, **впитался**. Боль не исчезла. Она стала… управляемой. Концентрированной. Кирилл поднялся на ноги. Его форма стала чуть четче, чуть реальнее. Он посмотрел на Скребуна.

«Моя боль, – повторил он. – Мои правила. Я не сырье. Я – актив.»

Скребун, столкнувшись с аномалией, отступил на шаг. В его протоколах не было инструкций. Кирилл, стиснув зубы от новой, холодной боли, но уже боли, которую он *нес*, а не которая *несла* его, сделал первый шаг прочь от поля. Он шел не к туманному Городу, а к чудовищным структурам на горизонте. К Башням из Кожи и Боли. Он видел в них не ужас, а **инфраструктуру**. И он намеревался ею завладеть.

**ПАРАЛЛЕЛЬНАЯ ЛИНИЯ #2: ЛИКА. НОВОПРИБЫВШАЯ.**

В третьем месте, где Скрежет сходился с чем-то похожим на застывшие волны черной смолы, очнулась девушка. Её смерть была мгновенной (авария? падение?), и её форма была почти целой, лишь голова неестественно вывернута. Она не помнила имени (Лика), но помнила последнее чувство: стремительное ускорение, ветер. И теперь её боль была болью **падения**, которое никогда не заканчивается.

Она не кричала. Она слушала. Её боль была не статичной, как у Артема, а векторной, направленной. И она слышала. Слышала не только скрежет и стоны, но и… **щелчки**. Тихие, ритмичные, как тиканье часов, исходящие из самой субстанции смолы. Она поползла, её вывернутая шея скрипела, к краю «волны». И увидела: внутри полупрозрачной смолы, как мухи в янтаре, были застыли другие души. Но их боль не превращалась в кристаллы. Она по каплям стекала по тончайшим жилкам, как питательный раствор, вглубь, к источнику щелчков.

Лика коснулась смолы. Она была не горячей и не холодной, а **вяжущей**, как сама пустота. Но в её падающей, ускоряющейся боли был импульс, энергия. Она сконцентрировалась на этом чувстве падения, на ветре, и **толкнула**.

Крошечная трещинка побежала по поверхности смолы. Щелчки на мгновение сбились с ритма.

Лика отдернула руку, испуганная и ошеломленная. Она не знала, что сделала. Но она поняла главное: в этом мире была не только боль. Были **связи**. Были потоки. И, возможно, в них были слабые места.

**Возвращение к основной линии:**

Вера вела Артема по краю Скрежета. Они миновали место, где группа Скребунов с помощью каких-то органично-металлических насосов выкачивала боль из особенно яркой, горящей фигуры, превращая её в ручеек густого, алого света, который утекал по желобу в сторону Башен. Артем ощутил волну тошнотворного жара.

«Не смотри, – сказала Вера. – Это уже не душа. Это просто источник. Топливо для фонарей Города.»

Артем понял. Лейтмотив был прав. Грех, добродетель, сама жизнь – не имели значения. Важен был только КПД страдания. Он был здесь не для искупления. Он был здесь как уголь в топке бесконечной, бесполезной машины.

И тогда, сквозь гул мира и звук воды в его ушах, он услышал нечто новое. Не стон, а… **звон**. Чистый, высокий, невероятно печальный. Как удар по хрустальному бокалу на поминках.

Он остановился и увидел его. Силуэт, сидящий на обломке чего-то, похожего на гигантскую кость. В руках – длинный, изогнутый предмет, похожий на флейту, выточенную из позвонка. Рот существа был скрыт обмотками, но звук рождался, вибрируя в воздухе вокруг него. Это была мелодия из обрывков. Обрывка колыбельной, обрывка смеха, обрывка тихого разговора под дождем. **Воспоминания**. Нет, не просто воспоминания. Их призрачная, утраченная **суть**.

И этот звук причинил Артему боль. Не физическую. Боль потери. Потери того, чего он уже не мог вспомнить, но что где-то в нём еще отзывалось. Он застонал.

Вера схватила его за руку, её пальцы были холодными и твердыми, как камень. «Не слушай! Это – **Молчун**. Охотник за эхом. Он собирает то, что осталось от светлой памяти. Это – яд здесь. Напоминание – самая жестокая пытка в «ПереКрое».»

Но Артем не мог оторваться. В этой музыке был яд, но в нем же был и единственный намек на то, что когда-то существовало нечто иное. Нечто, ради чего, возможно, стоило не просто падать, пытаясь упасть удобнее.

Он вырвал руку и сделал шаг к сидящей фигуре. Это был неосознанный порыв, движение к единственному огоньку в кромешной тьме, даже если он обжигал.

Молчун повернул к нему голову. Из-под обмоток не было видно глаз. Но музыка на миг прервалась. В воздухе повис вопрос.

Артем стоял, дрожа, между Верой, предлагающей покой небытия, и Молчуном, игравшим гимн потерянному раю. Между ними простирался Скрежет, усеянный кристаллами чужой агонии. Конвейер молчал лишь на мгновение, прежде чем снова, с неумолимым скрежетом, продолжить свою работу.

Глава 3: Солевая дорога

Звук флейты Молчуна растворился в гуле Скрежета, как капля росы в кислотном озере. Артем стоял, все еще ощущая жгучую тоску от той мелодии – тоску по чему-то, чего он не мог вспомнить, но без чего уже не мог дышать.

– Ну что, наслушался? – голос Веры прозвучал у него за спиной, сухой и безразличный, как шелест пепла. – Теперь у тебя в голове, кроме воды, будет вечно играть этот похоронный марш. Поздравляю, твой личный ад получил саундтрек.

Артем обернулся. Она смотрела на него, скрестив руки на груди. Её поза выражала усталое раздражение учителя перед особенно тупым учеником.

– Он… он что, просто сидит и играет? – спросил Артем, всё ещё не в силах оторвать взгляд от удаляющейся фигуры Молчуна, которая таяла в тумане.

– О, нет. Он работает. Собирает эхо. – Вера повернулась и пошла прочь, явно ожидая, что он последует. – Каждую ноту, каждый обрывок чувства, который не успел перегореть в боль, он вытягивает из воздуха, из стен, из таких, как ты. А потом, говорят, меняет на что-то полезное у Собирателей. На мазь от совести, на временное забвение. Бизнес.

– Звучит цинично, – хрипло пробормотал Артем, поспешая за ней. Его мокрые ботинки (откуда они взялись? Он же утонул…) скрипели по осколкам.

– Здесь всё цинично, утопленник. Цинизм – это базовый инстинкт выживания. Любовь, надежда, вера – всё это горит ярко, но быстро. Очень быстро. А цинизм тлеет вечно. Как вот это.

Она указала рукой вперед. Скрежет кончался, обрываясь в пропасть. Но не в пустоту. Внизу, на многие мили, простиралось нечто, напоминавшее гигантское, застывшее море. Поверхность была неровной, покрытой волнами и буграми, но не из воды, а из чего-то прозрачно-желтоватого, испещренного миллионами трещин. Оттуда поднимался сладковато-соленый запах, от которого щипало глаза и сжималось горло.

– Солевая равнина. Слез, пота, страха и прочих выделений, – пояснила Вера, спускаясь по узкой, вырубленной в черной скале тропе. – Не наступай на блестящие участки. Это не лёд. Это лужи концентрированной тоски. Увязнешь – твоя собственная боль растворит тебя за пару часов. Приятная ванна, если хочешь ускорить процесс.

– Спасибо за заботу, – проворчал Артем, стараясь ступать точно в её следы. – А ты… давно здесь?

– Достаточно, чтобы знать, что вопросы «как долго» здесь бессмысленны. Время течёт иначе. Оно… вязкое. Как эта дрянь под ногами. Иногда кажется, что прошла вечность. Иногда – что только вчера умерла.

– Как… – Артем запнулся, но любопытство пересилило осторожность. – Как ты умерла?

Вера на секунду замерла, потом продолжила спуск.– Старость. Скучно, да? Никакой драмы. Просто уснула и не проснулась. Просыпаюсь здесь, в платье, в котором меня хоронили. Оно до сих пор пахнет ладаном и тленом. Забавно, правда? Ты тонешь – и ты вечно мокрый. Я умерла от старости – и я вечно пахну смертью. Наш мир любит буквальности.

Она сказала это так спокойно, что Артема передернуло. Он посмотрел на её закутанную фигуру, на белые, как бумага, пряди волос, выбивающиеся из-под обмоток.– И ты сразу… приняла?– Приняла? Нет. Я отрицала. Пыталась найти смысл, логику, справедливость. Искала врата, ангелов, демонов, чертову кнопку выхода. – Она резко остановилась и посмотрела на него. В её глазах, темных и глубоких, отражалось мерцание солевой равнины. – Знаешь, что я нашла?

– Что?– Поломку. Глубокую, фундаментальную, метафизическую трещину в самом бытии. Мы не в аду. Мы в бракованном изделии. И я не святой, не грешник. Я – производственный брак. Как и ты. Осознание этого стало моим первым шагом к Тишине.

Они сошли на равнину. Под ногами хрустело, не как по снегу, а как по тонкому хрупкому стеклу. Вдалеке виднелись странные образования – не то сталагмиты, не то деревья из соли, с ветвями, похожими на кристаллизованные нервные окончания. Между ними медленно двигались фигуры. Одни – сгорбленные, бесцельные тени. Другие – более четкие, с грузами за спиной.

ПАРАЛЛЕЛЬНАЯ ЛИНИЯ #1: КИРИЛЛ. У ИСТОЧНИКА.

Кирилл стоял у подножия одной из тех структур, которые издали казались башнями. Вблизи это было нечто чудовищное – конгломерат вросших друг в друга архитектурных элементов, костей, металлических балок и пульсирующих органических трубок. Из арок сочился желтый свет, и слышался монотонный гул – звук работы огромного насоса.

У входа, охраняемого двумя гибридами человека и механизма с лезвиями вместо рук, стояла очередь. Души, более четкие, чем те, что на Скрежете, с выражением апатии или расчетливой жестокости на лицах, несли мешки, ящики, сосуды с кристаллизованной или жидкой болью. Это был пункт сдачи.

Кирилл подошел, игнорируя очередь. Его дорогой, хоть и порванный костюм, и уверенная осанка выделяли его.– Я хочу видеть того, кто здесь главный, – сказал он, и его голос, привыкший командовать, зазвучал даже без усилия.

Охранник повернул к нему голову-шлем с щелевидными глазами.– Сдача – в конце очереди. Добыча – на поля. Новые – налево, к распределителю.– Я не сдаю и не добываю в чужом интересе, – холодно ответил Кирилл. Он расстегнул рубашку. Там, где должно было быть сердце, светился тусклым багровым светом тот самый кристалл, вживленный в грудь. – Я – добыча и добытчик в одном лице. Я – самодостаточная единица. И я предлагаю не сырье, а идею. Эффективность.

Охранник замер. Его процессор (или то, что его заменяло) анализировал аномалию. Спустя минуту раздался скрежет.– Следуй.

Кирилл шагнул внутрь, в грохочущее чрево механизма. Он улыбнулся. Первый шаг к контролю всегда – демонстрация уникальности. У него она была. Он был ходячим копьем.

ПАРАЛЛЕЛЬНАЯ ЛИНИЯ #2: ЛИКА. В ПАУТИНЕ.

Лика пробиралась по краю черной смоляной формации. Щелчки становились громче. Они исходили изнутри. Она нашла трещину, узкий лаз, ведущий вглубь. Внутри было темно, но стены слабо светились тем же вязким желтым светом, что и в Башнях.

Она протиснулась. Внутри пространство оказалось сложным, лабиринтообразным. Стены были не гладкими, а состоящими из тысяч, миллионов спрессованных, крошечных сфер, похожих на икру или слезинки. По поверхности этих сфер бежали импульсы света, синхронно со щелчками. Лика прикоснулась к стене. В ответ в её разум хлынул поток – не образов, а чистых, нефильтрованных эмоций: ужас падения, горечь предательства, леденящий страх темноты. Она отдернула руку, задыхаясь.

Это был не просто материал. Это была библиотека. Архив страха. И щелчки… они были похожи на работу записывающего устройства. Или считывающего.

Лика прислонилась к стене, стараясь успокоить свое падающее сердце. Её боль, боль бесконечного падения, резонировала со структурой. Она чувствовала, как лабиринт реагирует на неё, пути перед ней чуть смещались. Она была не просто исследователем. Она была ключом. Или вирусом.

Возвращение к основной линии:

Артем и Вера шли по равнине уже несколько часов (или минут? Время и правда было вязким).– Что такое Город? – спросил Артем, чтобы развеять гнетущее молчание.– Иллюзия порядка. Место, где Собиратели, Алхимики и прочие обитатели, не желающие стать просто топливом, построили подобие общества. Там есть правила. Там можно купить временное облегчение, информацию, защиту. Или продать то, что от тебя осталось.– Звучит… почти как жизнь.– Пародия на жизнь. Как чучело птицы – пародия на полет. Но чучело не клюет и не гадит с неба на голову, так что некоторые находят его предпочтительнее.

Внезапно Вера остановилась и резко оттащила Артема в сторону. Мимо них, грохоча, проползло нечто. Это был не Скребун. Это был транспорт – низкая, приземистая платформа на множестве суставчатых ног, сделанных из костей и жил. На платформе груда кристаллов боли, а управлял ею существо в робах, с лицом, скрытым респиратором из сухой кожи и костяных фильтров.– Добытчики, – прошептала Вера. – Везут урожай в Город на переплавку. Попадешь под ноги – раздавят без задней мысли. Твоя боль добавит пару капель в общий котел, вот и всё.

Платформа удалилась. Артем заметил, что на некоторых кристаллах, крупных и чистых, словно бы застыли лица.– Не смотри, – снова сказала Вера, но уже без прежней жесткости. В её голосе прозвучала усталость. – Это опасно. Начинаешь узнавать. А узнавание здесь – начало конца. Помнишь своего первого учителя? Первую любовь? Вот представь, что их последний крик застыл в бриллианте, которым какой-нибудь ублюдок оплатит ночь без кошмаров.

Артем молчал. Он вспомнил звук флейты Молчуна. Ту мелодию, собранную, наверное, из таких же осколков потерянных чувств.– А Молчун… он что, покупает эти кристаллы?– Нет. Он слишком… чистый для этого. Он находит то, что еще не кристаллизовалось. Последний вздох перед болью, последнюю улыбку перед падением. Он ловит миги. Самые хрупкие и бесполезные вещи в этом мире. Поэтому его все считают безумцем. – Вера посмотрела на Артема. – А тебя, я вижу, тоже потянуло к безумию.

– Может, это не безумие, – тихо сказал Артем. – Может, это… сопротивление.– Сопротивление гравитации называется «полет». А полету нужны крылья. У тебя есть крылья, утопленник? Или только мокрые тряпки и звук воды в ушах?

Они снова пошли. На горизонте, сквозь марево солевых испарений, начали проступать очертания. Не природные, а архитектурные. Искаженные, болезненные, но неопровержимо рукотворные. Стены, башни, мосты. Все из того же черного, будто обожженного камня, пронизанного жилами света, с выступающими ребрами каркасов, похожих на скелеты гигантских зверей.

– Добро пожаловать в «Последний Вздох», – сказала Вера, и в её голосе впервые прозвучало что-то, кроме цинизма. Что-то вроде горькой ностальгии. – Город, который построили отчаяние и расчет. Надеюсь, тебе понравится. Цены кусаются, особенно за надежду. Но за отчаяние дают скидку.

Артем смотрел на растущие перед ним чудовищные силуэты. Звук воды в его ушах смешался с далеким гулом машин, криками торгашей и вечным, нерушимым скрежетом фундамента мира. Конвейер продолжал работу. Но теперь у него была цель. Войти в этот Город. И найти там… что? Крылья? Или просто более удобную клетку?