Отсечённые

Пролог: ОСТАТОЧНЫЙ КОЭФФИЦИЕНТ

Сирена выла не как живое существо, а как механизм, которому приказано изображать боль. Пронзительный, ровный вой резал уши даже сквозь шлем. Майор Егор Колесников, всем телом прижатый к вибрирующей броне шлюза, ненавидел этот звук. Он ненавидел его не эмоционально, а профессионально, как фактор, снижающий боевую эффективность. Как и запах: едкую смесь озона от перегруженных щитков, пота, стиснутого в скафандрах, и сладковатого, чужеродного аромата, пробивавшегося с поверхности Хрисаор-3. Пахло гнилыми фруктами и разбитым кремнием.

– Последний челнок! «Феникс-дельта», к шлюзу три! Тридцать секунд до отстыковки! – голос оператора на командном канале был лишён всякой человечности, превратившись в цифровой рупор протокола.

Колесников, не отрываясь от прицела своего импульсного карабина, видел всё через узкую щель. Коридор, ведущий к шлюзу, был адом в миниатюре. Мерцали аварийные огни, отбрасывая прыгающие тени от обломков консолей. По стенам ползла липкая, полупрозрачная биоплёнка – «пот» планеты, просачивавшийся сквозь любую трещину. А впереди, у самого шлюза, копошилось оно.

Силикатный краблер. Лингвисты «Директората» дали имена местной фауне, пытаясь её каталогизировать. Но никакое название не передавало сути. Это была двухметровая масса обсидиановых пластин, скреплённых чем-то вроде светящейся жилы. Она не ходила – она перетекала, с устрашающей скоростью вонзая острые, как скальпели, конечности в титановую дверь шлюза. Звук был подобен скрежету гигантской стиральной машины, набитой гвоздями.

– Кат, дым! Шеридан, Ляо – бегом! Я и Рыков прикроем! – Голос Колесникова был низким, спокойным, как поверхность мерзлого озера. В нём не было истерики приказа, только констатация плана.

Рядовой Марк «Кат» Каталанов, припав на одно колено, швырнул гранату не в чудовище, а перед ним. Не взрывная, а дымовая – но не обычная. Бело-голубое облако «силикагеля» взметнулось к потолку, начиная с шипением кристаллизоваться при контакте с биоплёнкой и панцирем краблера. Это не убивало, но замедляло, ослепляло.

Из-за спины Колесникова метнулись две фигуры в лёгких инженерных скафандрах. Доктор Анна Шеридан двигалась стремительно и целеустремлённо, будто бежала не от чудовища, а навстречу важному открытию. За ней, тяжко дыша в шлеме, ковылял профессор Ляо, прижимая к груди несессер с образцами. Его старый скафандр был исцарапан и залатан.

Краблер, заскрежетав пластинами, рванулся сквозь дым. В этот момент грохнул тяжёлый импульсный карабин сержанта Рыкова. Синие сгустки плазмы впивались в панцирь, оставляя оплавленные кратеры. Существо дрогнуло.

– Идём! – Колесников дал короткую очередь, отсекая краблеру одну из конечностей. Та отломилась с хрустом чёрного стекла.

Они рванули к светящемуся прямоугольнику шлюза. Внутри, в клетке из лучей аварийного освещения, стоял челнок «Феникс-дельта». Его грузовой люк зиял, как спасительная пасть. Пилот в кабине отчаянно махал рукой.

Десять метров. Пять.Колесников почувствовал, как по спине пробежал ледяной пот, не связанный с жарой. Он обернулся, чтобы убедиться, что все его люди…

Грохот потряс станцию. Не снаружи. Изнутри.Стена в конце коридора вздулась и разорвалась, выплеснув поток тёмно-зелёной, шевелящейся биомассы и десятка острых, движущихся теней. Это было не нападение. Это было извержение. Планета, терпевшая вторжение, наконец отвечала всей мощью своего «Пробуждения».

Связь захлебнулась в хаосе помех.– Все в челнок! НЕ ОГЛЯДЫВАТЬСЯ! – заревел Колесников, буквально вталкивая Ляо в люк.

Он увидел, как сержант Рыков, отступая, споткнулся о разорванный кабель. Мгновение – и его фигура исчезла в накатившей волне зелёной слизи и блестящих обсидиановых клешней. Крика не было. Был только короткий, приглушённый хруст.

– РЫКОВ!– Майор! ВЗЛЁТ! – это орал уже пилот.

Колесников, движимый инстинктом командира, отвечающего за оставшихся, прыгнул на край люка. Его рука потянулась, чтобы захлопнуть его изнутри… И в этот миг мир вспыхнул ослепительной голубизной.

Мощный электромагнитный импульс, предвестник серьёзного оружейного залпа, прошелся по станции. Огни погасли, сменившись багровым свечением аварийных ламп. Грохот двигателей челнока превратился в хриплый кашель и умолк. Люк «Феникса-дельта», почти закрытый, снова отъехал в сторону.

– Сбой главной шины! Перезапуск через тридцать секунд! – панический голос пилота долетел из кабины.

Тридцать секунд. Вечность.Колесников, стоя на коленях в люке, смотрел в коридор. Биомасса приближалась, медленно и неотвратимо. Он поднял карабин. Патронник пуст. Он швырнул оружие в ползущую массу.

Именно тогда он увидел их.Четверо. Его люди. Кат, вытаскивающий из-под обломков Шеридан. Ляо, прижавшийся к холодной стене.И пилот челнока, выбежавший из кабины с гаечным ключом в трясущейся руке – молоденький лейтенант с глазами, полными животного ужаса.

– Мы… мы не успеваем, – просто сказала Анна Шеридан, отстраняя Ката и поднимаясь. В её голосе не было страха. Была холодная, научная констатация.

Громовой удар потряс станцию до основания. Это был не взрыв изнутри. Это был удар сверху. Через развороченный потолок, сквозь клубы дыма и льющийся расплавленный металл, на секунду блеснула чернота космоса и ослепительное солнце Хрисаор-3.

А потом они все увидели это.Огромная, строгая тень орбитальной станции «Фарос», их дома на протяжении трёх лет, вдруг разорвалась изнутри гигантским цветком немого пламени. Молчаливым, яростным, чистым. Это был не случайный взрыв. Это был точный, точечный удар с орбиты. Стерилизация.

Связь на секунду прорезалась. В наушниках Колесникова, на фоне вселенского гула разрушения, прозвучал ровный, металлический голос:«Протокол «Карантин». Объект «Фарос» ликвидирован. Все биологические формы на поверхности Хрисаор-3 считаются контаминированными. Возвращение запрещено. Благодарим за службу. Слава Директорату.»

Затем – тишина. Только треск разрушающегося металла и настойчивое, ползущее шипение биомассы в двадцати метрах от них.

Пилот челнока, лейтенант, со стоном бросился обратно в кабину. Через мгновение двигатели «Феникса-дельта» с надрывным рёвом ожили. Люк стал медленно, неумолимо закрываться.

– СТОЙ! – закричал Кат, кинувшись вперед.

Но было поздно. Гидравлика, слепая и исполнительная, завершила цикл. С последним шипением уплотнителей люк захлопнулся. Через иллюминатор они видели, как пилот, не глядя на них, отчаянно дёргает рычаги. Секунда – и челнок рванул с места, отстыковался и скрылся в темноте разрушенного док-отсека, уходя к спасению, которого для них больше не существовало.

Колесников медленно поднялся во весь рост. Он обернулся к своим. К Кату, сжимавшему кулаки так, что кости побелели. К Шеридан, смотревшей на место, где только что был челнок, с выражением не ярости, а глубочайшего научного интереса, как к неожиданному результату эксперимента. К старику Ляо, который, кажется, просто устал.

Шипение биомассы стало громче. Из тени выполз ещё один краблер, его панцирь поблёскивал в багровом свете.

Майор Егор Колесников, офицер Космического Флота Объединённого Земного Директората, посмотрел на свой пустой карабин, затем – в глаза троим оставшимся с ним людям. Он больше не был командиром взвода. Взвода не было. Он был просто человеком, оказавшимся в ловушке.

Он кивнул в сторону глубь коридора, прочь от наступающей угрозы.– Пошли, – сказал он тихо, и в его голосе впервые зазвучало что-то новое. Не приказ. Предложение.– Пока можем двигаться. Значит, не всё кончено.

Они побежали. Не к спасению. От гибели. В багровых сумерках умирающей станции, под холодным взглядом чужого солнца, сиявшего в проломе.

Они опоздали.

Атмосфера и мир:

«Русский космос»: Технологии не гламурные. Они воняют, скрипят, ломаются. Станция – не стерильная «Энтерпрайз», а грязная, замызганная рабочая лошадь, уже поражённая чужеродной жизнью.

Эстетика мира: Жесткость, физиологичность (запахи, звуки, пот). Бой – не героический, а грязный и тактический. Гибель сержанта Рыкова показана без пафоса, как штатная боевая потеря.

Враждебная среда (планета) – главный антагонист. Выживание зависит от хладнокровия, опыта и умения быстро принимать решения.

События и многогранность мира:

Война с природой: Бой с краблером – не с «злыми пришельцами», а с частью экосистемы.

Бюрократия как зло: Голос оператора и финальное сообщение «Директората» – леденящее душу проявление системы. Люди – расходный материал. «Остаточный коэффициент». Станцию и всех, кто на поверхности, не эвакуируют – ликвидируют. Это не месть, это протокол.

Предательство (системное): Пилот челнока, спасающий свою шкуру, – часть этой системы. Он не злодей. Он продукт среды, где приказ и личное выживание стоят выше товарищества.

Зарождение «артели»: Последние слова Колесникова – первый шаг к новому социальному договору. Они больше не солдаты и учёные на службе. Они – отсечённые, и их единственная цель теперь – выжить вместе.

Глава 1: НИЖНИЙ ДЕК.

Вентиляция отключилась первой. Теперь воздух стоял тяжёлым, видимым столбом в луче фонаря. В нём плавала взвесь – космическая пыль, порошок огнетушащего состава и что-то ещё. Мелкие, почти невесомые частицы биосферы Хрисаор-3. Они не были спорами в классическом понимании. Это были пассивные репликаторы, информационный шлак, оседающий на всём, как пепел после холодного пожара. Костюмы биорадиозащиты, Г-7 модели, неудобные и душные, теперь были единственной преградой между ними и планетой, которая методично разбирала станцию на молекулы.

Колесников шёл первым. Его фонарь выхватывал из мрака не катастрофу, а процесс разложения. Металлические панели пола были вздуты и покрыты узором, напоминавшим морозные цветы. Но это не был лёд. Это был результат химического воздействия – агрессивный катализ, перестраивающий структуру сплава в хрупкую, пористую решётку. Он ступал осторожно, проверяя весом каждый участок. Под ногой что-то хрустнуло с тихим, сухим звуком. Не стекло. Кремниевая оболочка одного из тысяч микроорганизмов-дезинтеграторов.

– Архитектор поработал на славу, – хрипло произнёс Кат, указывая стволом карабина на груду искореженного металла, переплетённую с чем-то, похожим на спутанные угольные волокна. Это была дверь в нижний машинный зал. Её не взорвали. Её разъели. Каркас сохранил форму, но внутренняя начинка – сервоприводы, проводка – была превращена в ломкую, чёрную субстанцию. – Полный демонтаж. Экономно.

«Архитектор» – так за неимением лучшего термина Кат называл совокупное воздействие биосферы. Не разум. Не организм. Скорее, слепая, всепроникающая алгоритмическая среда, чьи «инструменты» – специализированные биологические агенты – работали с эффективностью конвейера.

– Стабилизирующие шунты должны быть здесь, – голос профессора Ляо, пропущенный через фильтр ком-связи, звучал отстранённо. Он тыкал треморной рукой в планшет, чей экран трещал от помех. – Если мы перенаправим энергию с аварийных батарей…

– Поздно, профессор, – перебила Шеридан. Она стояла на коленях перед одной из «цветущих» панелей, держа в руке портативный сканер. Дисплей устройства заливал её забрало жёлтым светом. – Уровень фоновой репликации за пороговым значением. Это не заражение. Это фазовый переход. Станция больше не объект. Она – субстрат. Катализатор для чужих реакций.

Её слова висели в мёртвом воздухе. Колесников понимал суть. Они не на брошенном корабле. Они внутри инкубатора. Биосфера Хрисаор-3 не нападала. Она осуществляла метаболизм, перерабатывая чужеродные материалы в нечто, соответствующее её безмолвной, непостижимой логике. Станция «Фарос» умирала не от ран, а от тотального перепрограммирования.

– Цель остаётся, – сказал Колесников, заставляя свой голос звучать ровно. Цель. Единственная, что оставалась от приказов, долга, смысла. Спуститься в нижний док, проверить старый десантный модуль по классификатору «Валькирия». Последний шанс на физический отрыв от тела станции. – Кат, режь.

Кат, не говоря ни слова, отсоединил от пояса компактный плазменный резак. Голубой лезвие, шипя, прожигло хрупкий металл. Не было искр. Было тихое испарение материала. Он работал быстро, точно – не как солдат, а как сварщик на аварийной службе. Прорезал контур, пнул. Вздувшаяся панель упала внутрь с глухим стуком, поднимая облако серой пыли.

Оттуда ударил запах.Г-7 фильтровали основную массу аэрозолей, но некоторые сигналы проходили. Это был не запах гниения. Скорее, запах чрезмерной чистоты – едкий озон, смешанный с ароматом пережжённого кремния и слабым, лекарственным оттенком чужеродных алкалоидов. Музыка распада, превращённая в химический аккорд.

За проёмом зияла темнота. Фонарь Колесникова проваливался в неё, как в чёрную воду. Он осветил покатый спуск, усеянный обломками. И не только обломками.

На стенах, на потолке, на рассыпанных ящиках компонентов росли структуры. Не растения. Не грибы. Это были минеральные образования биогенного происхождения. Одни напоминали гроздья тёмного стекла, другие – веерообразные кристаллические решётки, третьи – матовые, пористые сгустки, похожие на застывшую пену. Они не шевелились. Они просто были, как сталактиты в пещере, медленно растущие в полной тишине. Каждая структура была отдельным видом, конечным продуктом работы своего «инструмента»-вируса или наноконструктора.

– Красиво, – пробормотала Шеридан. В её голосе слышалось не восхищение, а жадный, научный интерес. – Иерархия репликации. Видите симметрию? Это не хаос. Это… инженерное решение.

– Инженерное решение, которое нас растворит, – отрезал Колесников. – Док. Теперь.

Они начали спускаться, двигаясь в пригнувшемся состоянии. Каждый шаг был расчётом. Пол был ненадёжным, усыпанным хрупкими биокристаллами и острыми, как бритва, обломками титана. Воздух густел. Сканер Шеридан начал пищать чаще, предупреждая о возрастающей концентрации активных репликаторов.

Нижний док был огромным помещением, похожим на склеп. Основное освещение умерло, но по стенам пульсировало тусклое, собственное свечение некоторых биоструктур – холодный, синеватый фосфоресцирующий свет. Он отбрасывал движущиеся тени, делая пространство нестабильным, зыбким.

И там, в центре этого моря полумрака и инопланетных скульптур, стояла она.

«Валькирия».

Десантный штурмовой модуль, модель созданная почти три поколения назад. Не корабль – бронебойный снаряд с двигателями. Её корпус, некогда покрытый серой матовой краской, теперь был испещрён тёмными подтёками и пятнами биологической коррозии. Посадочные опоры утопали в массе пористой, пенообразной субстанции, которая, казалось, медленно втягивала её в себя. Штурмовой люк зиял, как открытый перелом. Из него свисали оборванные кабели.

– Нет, – просто сказал Кат, опуская карабин. – Это же хлам. Каталка для металлолома.

Колесников подошёл ближе, направляя луч фонаря на корпус. Он искал не целостность. Он искал каркас. И увидел его. Толстые шпангоуты, силовая рама, сопла маршевых двигателей – они проглядывали сквозь повреждения, как кости сквозь рану. Это не была смерть. Это были повреждения.

– Конструкция «Инженера», – сказал Колесников, и в его голосе впервые прозвучало что-то, кроме осторожности. Что-то вроде признания. – Не сломается. Только если расплавить.

– Двигатели? – спросил Ляо, подходя и кладя руку на холодную, шершавую обшивку. – Реактор?

– Там, – Кат махнул головой в сторону тёмного проёма в стене дока – входа в пристыкованную ремонтную мастерскую. – Если крысы не растащили. И если Архитектор не превратил топливные баки в вазу для своих букетов.

Внезапно Шеридан резко подняла руку. – Тише.

Все замерли.Сначала ничего. Только тихий треск где-то в далеке – звук остывающего металла или лопающегося биокристалла. Потом… это пришло.

Не звук. Вибрация.Низкая, едва уловимая дрожь, проходящая через пол, через корпус «Валькирии», через костюмы в сами кости. Она не имела источника. Она была везде, как фоновый гул трансформатора невообразимой мощности. И с этой вибрацией в наушниках их скафандров возникло эхо. Не акустическое. Радиочастотное. Слабый, искажённый сигнал в заблокированном диапазоне, наложенный сам на себя множество раз. Он не нёс данных. Он был чистым тоном. Камертоном, звучащим в пустоте.

– Что это? – прошептал Кат, инстинктивно прижимаясь к корпусу модуля.

– Фон, – ответила Шеридан, не отрывая взгляда от сканера. Её голос был полон оцепеневшего изумления. – Это не сигнал связи. Это… отклик. Биосфера. Она не просто перерабатывает. Она резонирует со структурой станции. Искажает поля. Это физический процесс. Как пение камертоном стакана с водой. Только камертон – вся планета. А стакан…

Она не договорила. Все и так поняли.Станция была стаканом. И она уже трещала.

Вибрация нарастала. С потолка посыпалась крошка – биокремниевая и обычная. Где-то далеко, в чреве «Фароса», что-то грохнуло с подавляющей, окончательной тяжестью.

Колесников посмотрел на «Валькирию». На её израненный, но целый каркас. Посмотрел на Ката, чьи глаза за забралом метались между ним и тёмным проёмом мастерской. На Ляо, сжимающего свой планшет как талисман. На Шеридан, которая слушала песнь умирающего мира через приборы.

Выбора не было. Его не было с момента, как захлопнулся люк челнока.– Каталанов, – сказал Колесников, и его голос стал сталью, отлитой в этой мгновенной, страшной тишине. – Мастерская. Всё, что может гореть, толкать или давать ток. У нас есть… – он мысленно прикинул темпы распада, – максимум шестьдесят часов, пока пол под нами не превратится в пыль. Профессор, вам – схемы, пути отвода энергии. Доктор, вам – биологические агенты на корпусе. Найти способ их нейтрализовать, а не изучать.

Он повернулся к чёрному зеву открытого штурмового люка «Валькирии».– Я начинаю инвентаризацию. Эта железяка – наш билет. Или наш гроб. Приступить.

Он сделал шаг вперёд, в темноту модуля. За ним, молча, двинулись остальные. Вокруг них дрожала станция, звенел чужой камертон, и медленные, неумолимые процессы перекраивали реальность.

Они начали работу. На пороге небытия.

Пояснения к главе 1:

Биосфера как процесс: Чуждая жизнь показана не как «монстры», а как совокупность физико-химических процессов («репликация», «катализ», «фазовый переход»). Это океан автономных, неразумных, но смертельно эффективных агентов.

Технический язык и метафоры: Использованы термины («репликаторы», «субстрат», «катализатор», «пороговый уровень») и метафоры («Архитектор», «камертон», «песнь»), которые создают научно-поэтическую, отстранённую и холодную атмосферу. Музыка – это не красота, а физика резонанса, предвестник разрушения.

Артефакты: Станция и «Валькирия» – главные артефакты. Одна – тело, разбираемое на части. Другая – скелет, который ещё может служить. Их состояние описано через инженерные термины («каркас», «шпангоуты», «биокоррозия»).

Характеры через действие и восприятие:

Колесников видит структуры и угрозы, оценивает надёжность, принимает оперативные решения.

Шеридан видит процессы и закономерности, её интересует не «что», а «как» и «почему». Её захватывает ужасающая красота системы.

Кат видит функциональность и повреждения, для него мир делится на «работает» и «сломано».

Ляо видит данные и возможности, цепляясь за информацию как за якорь.

Атмосфера: Давление, тишина, разлагаемая пустота. Страх вызван не внезапной атакой, а неумолимым, фоновым распадом всего вокруг. Самый яркий звук – беззвучный «камертон» планеты, ощущаемый телом. Это создаёт глубинное, экзистенциальное напряжение.

Глава 2: ДЫМ И ВОЛЯ

Колесников выключил фонарь в шлюзе мастерской. Стекло забрала мгновенно потемнело, отсекая слепящий свет ламп Г-7 и оставляя лишь призрачное свечение приборов на запястье. В абсолютной темноте его зрение адаптировалось. Он видел не глазами.

Перед ним лежал объемный тепловой контур, проецируемый на внутреннюю поверхность забрала. Холодные синие пятна – стены, поглощающие остаточное тепло. Зелёные разводы – следы недавних перепадов температуры, возможно, утечек. И шесть ярко-жёлтых силуэтов – четыре неподвижных, два медленно перемещающихся вдоль дальней стены.

Пираты. Охотники за металлоломом. Они пришли на готовое, учуяв агонию «Фароса».

– Шесть, – тихо, почти беззвучно, доложил Колесников в общий канал. – Два у плазменной горелки на скамье, четыре в засаде у входа в реакторный отсек. Снаряжение импровизированное, но тяжелое. Вижу выхлопы от двигателей ранцев.

За его спиной, в укрытии за сваленным транспортером, слышалось короткое шипение вдоха. Кат. Механик прижал к плечу не карабин, а длинный, изогнутый инструмент с изолированной рукоятью – рельсотронный гвоздодёр для монтажа ферм. Оружие для ближнего боя в условиях, где одна шальная плазменная вспышка могла вскрыть атмосферу.

– Брать тихо? – спросил Кат. В его голосе не было страха. Было холодное расчётливое раздражение. Они потеряли три часа на прокладку кабелей. Теперь эти троекратные отбросы мешали работе.

– Нет, – ответил Колесников. – Шум – фактор. Используем его. Доктор, профессор, статус «Валькирии»?

Голос Шеридан прозвучал чётко, без дрожи: «Корпус в зоне дока очищен от активных биорепликаторов. Нейтрализующий гель держит давление. Основная угроза – в мастерской. Они возле основного распределительного щита. И рядом со складом топливных таблеток для плазмотронов».

Ляо добавил, задыхаясь: «Если они повредят щит… перенаправление энергии станет невозможным. Двигатели – мёртвый груз».

Колесников мысленно наложил тепловую карту на схему мастерской. Щит – слева, за опорной колонной. Топливо – справа, в укреплённом контейнере. Пираты заняли тактически верную позицию, перекрывая оба объекта.

– Каталанов, – приказал Колесников. – Правая колонна, координаты на экране. Через сорок секунд подай на неё высокое напряжение. Кратковременно, импульсом. Ослепим их тепловые датчики.

– Понял.

– Я иду налево. После импульса атакуй правую группу. Цель – отвлечь, не вступать в ближний бой. Доктор, профессор – страховка с фланга. Стрелять только по прямой угрозе.

Он двинулся, не включая фонарь. Его чёрный, покрытый нанопылью костюм Г-7 сливался с тенями. Пол под ногами был усыпан металлической стружкой и осколками биокристаллов. Каждый шаг требовал предельной концентрации – поставить ногу плашмя, перенести вес, избежать скрипа, хруста, любого звука. Он продвигался, используя корпуса станков как укрытие. Воздух здесь пахло озоном, смазкой и чем-то сладковато-приторным – возможно, органикой самих пиратов, не знакомой с нормами санитарии станции.

Два желтых силуэта у плазмотрона были близко. Он слышал их голоса, приглушённые шлемами: грубый смех, споры о дележе. Они чувствовали себя хозяевами. Ошибка.

– Готово, – донёсся в наушники голос Ката.

– Жди.

Колесников сделал последние три шага. Теперь он был в трёх метрах от опорной колонны, за которой маячили четыре неподвижных тепловых пятна. Он присел, вынул из голенища не оружие, а небольшой цилиндр – аварийный светошумовой гранаты. Безвзрывной, неразрушающий. Но в кромешной тьме мастерской её эффект будет подобен удару молнии в лицо.

– Кат, теперь.

Тишину разорвал не звук, а явление. Справа, от колонны, которую отметил Кат, вспыхнуло ослепительное белое сияние. Это не был свет в привычном понимании. Это была вспышка перегретого металла, мгновенный разряд в десятки тысяч вольт, прожигающий воздух. Тепловой контур в шлеме Колесников на секунду превратился в сплошное белое месиво – датчики зашкалили.

Раздался вопль – один из пиратов у плазмотрона схватился за забрало. Его тепловизор выгорел.

– СЛЕВА!

Но Колесников уже действовал. Он метнул гранату вперёд, не в людей, а в потолок над колонной, и тут же отвернулся, закрыв глаза визорами. Даже сквозь затемнённое стекло вспышка ударила по сетчатке. Грохот – не взрыва, а сверхзвуковой ударной волны в замкнутом пространстве – оглушил.

Он рванул вперёд, пока четыре пирата за колонной были слепы, глухи и дезориентированы. Его цель была не они, а щит. Он увидел его – массивную панель с мигающими аварийными индикаторами.

Справа грянула стрельба. Короткие, рвущие уши очереди импульсных пистолетов. Потом – тяжёлый, глухой удар, звук рвущегося металла и человеческий стон. Кат вступил в бой.

Колесников не оглядывался. Он подбежал к щиту, сорвал защитную крышку. Провода, реле, старые, но надёжные аналоговые предохранители. Он вынул компактный мультитул, нашёл силовую шину.

– Профессор, подтвердите линию Б-7.

– П-подтверждаю! – в наушниках Ляо почти кричал. – Но напряжение нестабильно!