Санкт-Петербургские Волки

ПРОЛОГ

Из секретного дневника химика коллежского асессора Карла Фридриха фон Берга.

Запись от 4 августа 1825 года.

Концентрация достигла критической точки. Господин министр торопит с результатами, хотя ясно указывал в отчёте: флогистонная материя нестабильна. При увеличении плотности она проявляет свойства, не описанные ни в одном трактате. Сегодня образец №7 в свинцовой камере… двигался. Самопроизвольно. Будто дышал. Помощник Гришин смеялся, говорил, что мне мерещится. Но когда я поднёс свечу к смотровому стеклу, материя потянулась к теплу. Чёрная, маслянистая капля ударилась о кварцевое стекло изнутри. Оставила мутный след, будто… будто жирный отпечаток пальца.

Не могу допустить, чтобы это увидел профессор Данилевский из Академии. Он сразу потребует прекратить опыты. А государь ждёт нового оружия. Флогистон должен стать ключом к неслыханной силе. Мы опередим англичан и французов. Я это чувствую.

Запись от 5 августа 1825 года. 23:00.

Кошмар. Я был прав. После полуночи велел Гришину запустить паровую турбину для финального сжатия. Гул стоял такой, что в висках лопались сосуды. Манометры зашкаливали. И тогда центральный резервуар лопнул.

Не взрыв. Это было иное. Тихий хлопок, и из разрыва хлынул… не пар. Словно сама тень. Холодный, мглистый поток. Он поглощал свет от газовых рожков. Гришин, стоявший ближе всех, не закричал. Он просто замер, уставившись в пустоту. Потом я услышал хруст. Его кожа на моих глазах побелела, покрылась мельчайшей солевой коркой, блеснувшей в остаточном свете, как стекло. Он повернул голову. Его глаза были сухими, будто из перламутра. И на шее, чуть ниже уха, проступило тёмное пятно, похожее на укус.

Он пошёл на меня. Не бежал. Шёл той тяжёлой, механической походкой, что бывает у часовых на двадцатом часу караула.

Я заперся в кабинете. Слышу… не крики. Шипение. Как будто из сотни раскалённых чайников выпускают пар. Это они. Все семеро из ночной смены. Они ходят по лаборатории. Я видел в глазок. Они не дышат. Они просто стоят и смотрят в одну точку – на место разрыва.

А материя пульсирует там, будто чёрное сердце.

Запись без числа. Рассвет?

Они стучатся в дверь. Не кулаками. Головами. Монотонно. Уже который час. Дерево трещит. Стекло в окне покрылось изнутри инеем, хотя на улице август. Мои чернила замерзают в штрихах. У меня нет еды. Нет воды. Пистолет при мне. Один заряд.

Но я бохусь не их. Я боюсь того, что пришло с материей. Того, что сейчас во тьме за окном. Оно пришло на запах. Я вижу его в разрыв между ставнями. Огромное, лохматое, оно стоит на задних лапах у стен завода и водит мордой по воздуху, будто принюхиваясь. Оно не похоже на медведя. Очертания… изменчивы. Как дым. Потом оно обернулось, и в свете восходящего солнца я увидел на секунду – человеческий профиль, вросший в звериный череп. И глаза. Разумные, жадные, жёлтые.

Оно ищет слабость. Ищет вход.

Стук в дверь прекратился. Тишина. Они ушли? Или…

О, Боже. Я слышу, как скребут когти по железу вентиляционной решётки. Оно внутри. Оно в вентиляции. Оно найдёт путь.

Я пишу это, чтобы кто-нибудь знал. Флогистон не просто материя. Он – мост. Мост для чего-то старого, спавшего в земле и в нас самих. Мы разбудили не оружие. Мы разбудили дверь. И по ту сторону… царит голод.

Пусть мои расчёты послужат предостережением. Надо жечь всё. Жечь и…

На этом запись обрывается. Ниже, другим, твёрдым и официальным почерком, приписано:

«Приложение к Делу №13-й чертёж. Лист обнаружен в сейфе на месте инцидента при ликвидации объекта «Новый Кронштадт». Труп фон Берга найден в кабинете. Пулевое ранение в висок. На шее – след, схожий с укусом псовых. Вентиляционная решётка вскрыта изнутри. На внутренней стороне – волосы, шерсть и фрагменты кожи, не поддающиеся идентификации. Образцы переданы в Особый архив. Инцидент исчерпан. Слухи пресечены.

Резолюция Министра: Копии – III Отделению и генералу Ермолову на Кавказскую линию. Там докладывают о нападениях «шайок горных оборотней». Считать угрозу установленной и имеющей тенденцию к распространению. Предписание всем губернаторам: трупы со следами укусов и высушенными тканями сжигать без освидетельствования. Охоту на крупных хищников поощрять премиями.

Приписка карандашом, рукой агента III Отделения: «Данилевский в Академии бьётся над образцами. Говорит, нашел «противоядную сыворотку» в старых бумагах экспедиции на Алтай. Просит финансирования. Разрешить? Фамилия учёного, возглавлявшего ту экспедицию, – Лядов. Пропал без вести в 1816-м. Его сын, отставной поручик Глеб Лядов, ныне проживает в Петербурге. Наблюдать».

[Конец пролога]

Глава I. ДЕЛО ФРЕЙЛИНЫ

Сентябрь 1830 года пах в Петербурге сырым гранитом, речной тиной и страхом. Последнее было ново. Город, вознесённый волей Петра из трясин, всегда нёс в себе тревожную дрожь – от наводнений, от крепостных бунтов, от скрипа тайной полицейской машины. Но теперь страх стал осязаем, как желтоватый туман, стелящийся поутру с Финского залива. По городу ползли слухи. На Васильевском будто видели мертвеца, который шёл, не замечая дрожек. В трущобах Коломны пропадали нищие целыми ночлежками. А в светских салонах, за блеском канделябров, шёпотом передавали историю о молодом князе Голицыне, который после ночи в «Красном кабачке» вернулся домой с лихорадкой и… сухой, будто пергаментной, кожей на лице.

В такой день, промозглый и ветреный, отставной поручик Глеб Сергеевич Лядов сидел в своей съёмной квартире на четвёртом этаже дома у Калинкина моста и чистил пехотный тесак. Действие было механическим, почти медитативным, позволявшим не думать. Не думать о скудной пенсии, о боли в костях, которая обострялась к дождю, и о том остром, животном чутье, что тревожно ныло в затылке уже третью неделю, будто чувствуя приближение грозы.

Лядов был мужчиной лет тридцати, с лицом, которое ещё хранило следы гвардейской выправки, но уже тронула печать усталости и внутренней борьбы. Серые глаза смотрели слишком пристально и видели слишком много. Он был одет просто, но со следами былой аккуратности: поношенный, но чистый сюртук офицерского покроя, крахмаленный воротник уже не первой белизны. Руки с длинными пальцами и странно утолщёнными суставами двигались уверенно.

В комнате было скромно: походная кровать, конторка с бумагами, полка с книгами по естествознанию и военной истории, тяжёлый сундук. Единственной роскошью был превосходный английский капсюльный пистолет системы Кольта, лежавший на столе рядом с коробкой меркуриальных капсюлей.

Стук в дверь был твёрдым, офицерским. Не служка и не хозяйка. Лядов, не торопясь, вложил тесак в ножны и откинул щеколду.

На пороге стоял человек в шинели статского советника, но с выправкой кавалериста. Лицо узкое, бледное, с бесцветными глазами и аккуратными бакенбардами.

– Глеб Сергеевич Лядов? – голос был сухим, без интонаций.– Так точно.– Меня зовут Семён Аркадьевич Рыков. Из III Отделения Собственной Его Императорского Величества канцелярии.

Лядов кивнул, пропуская гостя внутрь. Сердце у него упало. III Отделение. «Жандармы». К ним не приходят с добрыми вестями. Рыков снял шинель, под которой оказался тёмно-зелёный вицмундир с малиновыми петлицами. Он осмотрел комнату беглым, всевидящим взглядом.

– Я к вам по рекомендации профессора Данилевского из Академии наук, – начал Рыков, садясь на предложенный стул без приглашения. – У вас репутация человека наблюдательного и… находчивого. К тому же вы не связаны с придворными кликами. Нам нужно тихое, но быстрое расследование. Частное.

– Что случилось? – спросил Лядов, оставаясь стоять.– Вчера ночью из Смольного института благородных девиц исчезла воспитанница. Анна Ильинична Горчакова, фрейлина. Девятнадцати лет. Племянница вице-канцлера. Окно в её комнате на втором этаже было открыто. Под ним, на газоне, найдены… следы.

– Следы?– Не человеческие. Когтистые. Крупные. И клочья шерсти. Тёмно-серой, почти чёрной. Горничная, которая обнаружила пропажу, впала в истерику, бормочет про «огромного волка на двух ногах». Её, разумеется, объявили сумасшедшей. Официально – девушка сбежала с любовником. Но вице-канцлер не верит. И мы – тоже. Последние месяцы это шестое подобное исчезновение в городе. Первые пять были среди простонародья. На них махнули рукой. Теперь добрались до благородных.

Рыков положил на стол кожаный кошелёк. Звон монет был отчётливым.– Двести рублей авансом. Найдите девушку. Или узнайте, что с ней стало. Докладывайте только мне. Без лишних глаз.

Лядов взял кошелёк, взвесил в руке.– Почему я? Вы же можете задействовать целый regiment жандармов.– Потому что там, где появляются эти следы, часто находят и другое. Трупы… высохшие. Будто из них выпили все соки. Официальная медицина говорит – чахотка. Но есть циркуляр по Корпусу жандармов, предписывающий такие тела немедленно сжигать. И есть мнение, что человек с вашей… биографией, может понять в этом деле больше, чем целая команда следователей.

Взгляд Рыкова стал пристальным. Лядов почувствовал, как по спине пробежал холодок. Они что-то знают. Об отце? О сыворотке?

– Хорошо, – коротко сказал Лядов. – Начну со Смольного.

Сумерки застали Лядова у строгих стен института. Осенний ветер гнал по Неве низкие тучи. Он обошёл здание, представившись родственником, беспокоящимся о здоровье одной из воспитанниц. Стражник, подкупленный рублём, показал ему то самое окно. Газон под ним был затоптан, но Лядов, присев на корточки, сразу увидел то, что упустили жандармы. Земля была не просто продавлена. Были отпечатки. Три пальца с длинными, глубоко вшедшими в грунт когтями и один, противопоставленный, как у хищной птицы или… летучей мыши. Но размер – с крупную мужскую ладонь. И между ними – вмятина от чего-то тяжёлого, возможно, тела, которое тащили.

А потом он уловил запах. Слабый, едва различимый среди запахов земли и реки. Сладковато-гнилостный, как разлагающаяся плоть, смешанная с запахом мокрой псины и… озона. Тот же запах, что стоял в воздухе после грозы в его детстве, когда отец проводил свои опасные опыты в кабинете.

Внезапно его собственные чувства, всегда острые, взорвались болезненной какофонией. Он услышал, как скрипит флюгер на версте за две улицы. Увидел, как отдельная капля дождя замедленно падает с карниза. И почувствовал другой взгляд. Животный, голодный, направленный на него из глубины парка.

Лядов резко выпрямился. В тени векового дуба, у кованой ограды, стояла фигура. Высокая, сгорбленная, закутанная в рваный плащ. Лица не было видно. Но от неё исходила волна того же гнилостного запаха, только в тысячу раз сильнее. И тишины. Вокруг неё не пели вечерние птицы, не стрекотали насекомые.

«Стеклянный», – мелькнуло в голове Лядова с ледяной ясностью.

Существо рванулось с места с неестественной, раздерганной скоростью. Не бежало – падало вперёд на руках и ногах, двигаясь скачками, как гигантское насекомое. Лядов инстинктивно отпрыгнул за угол здания, рука потянулась к тесаку. Он знал, что пистолет с одним зарядом может не остановить это. Циркуляр предписывал «уничтожение головы».

Существо врезалось в стену на полном ходу, и Лядов услышал сухой треск, будто ломались хрупкие ветки. Оно отшатнулось, и на мгновение капюшон спал. Лядов увидел лицо. Вернее, то, что от него осталось. Кожа была белой, растрескавшейся, покрытой кристаллической солевой коркой, блестевшей в свете фонаря. Глаза – мутными, молочными шарами без зрачков. А рот был растянут в беззвучном шипении, обнажая почерневшие дёсны и острые, сухие, как иглы, зубы. На шее, чуть ниже уха, чернело характерное пятно, похожее на гнилой синяк-укус.

Существо снова бросилось в атаку. Лядов не стал бежать. Он сделал шаг навстречу, пропустив когтистую лапу мимо лица, и с коротким выдохом вонзил тесак снизу вверх, под подбородок, в основание черепа. Клинок со скрежетом прошёл сквозь что-то твёрдое и сухое. Шипение оборвалось. Труп не обмяк, а застыл в неестественной позе, будто его движение просто выключили. Из раны не хлынула кровь, а лишь высыпалась горсть блестящего, похожего на стеклярус, песка.

Лядов, тяжело дыша, выдернул тесак. Внезапная волна тошноты и головокружения накатила на него. Кости горели огнём. Перед глазами поплыли тени. Он упал на колени, упираясь руками в холодную землю, и ощутил, как его собственные ногти, ломаясь, впиваются в ладони, утолщаясь, твердея…

«Нет. Не сейчас. Не здесь».

Он сжал зубы до хруста, вбивая сознание обратно в череп силой воли, закалённой на кавказских перевалах. Приступ отступил так же внезапно, как и начался, оставив после себя измождение и холодный пот на спине. Он поспешно обтер клиток о траву, осмотрелся. Никого. Только труп монстра у стены, который уже начинал рассыпаться в прах, словно древняя мумия на воздухе.

Но он знал, что это увидели. Не люди. Они. Из темноты парка донёсся протяжный, низкий вой, полный не то ярости, не то триумфа. Вой, который растаял в завывании ветра. За ним – второй, с другого берега Невы. И третий – уже где-то в районе Литейной. Они перекликались. Они знали о нём. И теперь он знал о них.

Он должен был увидеть профессора Данилевского. Немедленно.

На следующий день, едва рассвело, Лядов был у входа в Императорскую Академию наук на Университетской набережной. Величественное здание с колоннами казалось оплотом разума, но Лядов нёс в себе знание, которое бросало вызов всякому разуму.

Профессор Игнатий Васильевич Данилевский, химик и физиолог, оказался живым, суетливым человеком лет шестидесяти, с копной седых волос и пронзительными голубыми глазами. Его кабинет был загромождён книгами, ретортами, чучелами птиц и склянками с образцами. Воздух пах кислотами, пылью и старым пергаментом.

– Лядов? Сын Сергея Михайловича? – профессор вскочил из-за стола, размахивая очками. – Я ждал вас! Вернее, боялся, что вы придёте. Садитесь! Рыков из III Отделения уже предупредил меня.

Лядов опустился на стул, чувствуя усталость во всём теле.– Вы знали моего отца?– Знавал, знавал! Блестящий ум! Пропал без вести после экспедиции на Алтай в шестнадцатом году. Искал, видите ли, артефакты древних культур, а нашёл… кое-что иное. – Данилевский понизил голос, подходя к запертому несгораемому шкафу. – Он привёз образцы странной породы и… биологический материал. Утверждал, что нашёл «исток древней скверны» и «противоядие». Я тогда смеялся над ним. Старая алхимия, думал. Пока не случилось то, что случилось.

Он открыл шкаф и вынул толстую папку с грифом «Секретно. Дело №13-й чертёж».– После инцидента на заводе «Новый Кронштадт» в двадцать пятом году мне поручили изучить наследие вашего отца. Я думал, он был безумцем. Теперь я уверен, что он был пророком. Тот «биологический материал» – это споры. Дремлющие. Флогистонная материя, которую изучал фон Берг, – это катализатор. Она пробуждает споры к жизни. И есть два пути заражения.

Профессор открыл папку, показав зарисовки.– Первый путь – прямое воздействие концентрированной материи. Он иссушает плоть, убивает разум, но оставляет телу примитивную двигательную функцию. «Стеклянная чума», как мы её называем в протоколах. Они – биороботы. Инструменты.– А второй? – тихо спросил Лядов, уже зная ответ.– Второй – когда споры, ослабленные или изменённые, попадают в живой, здоровый организм через кровь. Чаще – через укус уже заражённого. Происходит… симбиоз. Мутация. Организм меняется, приобретает звериные черты, нечеловеческую силу, обострённые чувства. Но разум может устоять. В теории. Ваш отец работал над сывороткой на основе ослабленных спор, пытаясь создать управляемый симбиоз. Укрепление человека. Он испытывал её… на себе. И, судя по его последним письмам, собирался испытать на близких.

Лядов похолодел. Воспоминание нахлынуло: детская болезнь, жар, отец, впрыскивающий ему в руку что-то холодное из шприца, лицо, полное одновременно надежды и ужаса.– Вы хотите сказать, что я…– Вы – единственный известный мне случай успешного, стабильного симбиоза, Глеб Сергеевич. Вы не превращаетесь в зверя полностью. Вы – мост. И именно поэтому они вас ищут. И «стеклянные», которыми кто-то управляет, как марионетками. И… дикие.

– Какие дикие?– Оборотни, – прошептал Данилевский. – Те, кто не смог удержать разум. Кто поддался зверю внутри. Они сбиваются в стаи. Ими движут инстинкты: охота, территория, иерархия. По нашим данным, в Петербурге орудует минимум одна такая стая. Они ненавидят «стеклянных» – тех, кто стал бездушной куклой. И, вероятно, видят в таких, как вы, и угрозу, и ценную добычу. Ваша кровь, ваша контролируемая сущность… для них это может быть либо священной реликвией, либо самым страшным ядом.

Внезапно дверь в кабинет с треском распахнулась. На пороге стоял тот самый человек из III Отделения – Рыков. Его лицо было ещё бледнее обычного.– Лядов. Нашли Горчакову. Вернее, то, что от неё осталось. На набережной Мойки, у Певческого моста. Вам нужно увидеть. Сейчас.

Труп молодой женщины лежал в полицейской будке, накрытый брезентом. Запах был ужасен – смесь разложения и той же сладковатой гнили. Когда Рыков откинул полог, Лядов сдержал стон. Это была не «стеклянная» сухость. Это было нечто иное. Тело было обезображено не укусами, а… щупальцами? Кожа была покрыта странными, похожими на ожоги, пятнами, из которых сочилась мутная жидкость. Лицо было обращено к небу с выражением безмерного ужаса. А на шее, поверх странных круглых ран, словно от присосок, был нарисован углём или сажей символ: треугольник с глазом внутри.

– Это не их почерк, – тихо сказал Лядов. – Не «стеклянных» и не оборотней.– Нет, – ответил Рыков. – Городовой, нашедший тело, сказал, что видел, как её к воде тащило «нечто склизкое, в рваном офицерском плаще». Река… Мойка, Фонтанка, Нева – они теперь несут не только воду. После наводнения прошлого года и строительства новых дренажных туннелей под городом стали появляться… другие твари. Мы называем их «Рыбаки». Они охотятся у воды, ловят добычу щупальцами, тащат в коллекторы. Говорят, это мутация от флогистонных отходов, слитых в Неву годами ранее.

Новый монстр. Новая граница кошмара. Петербург, город-мечта, превращался в многослойный ад, где на разных «этажах» – в салонах, на улицах, под землёй и в парках – хозяйничали разные порождения одного и того же безумия.

– Что теперь? – спросил Лядов, чувствуя, как клубок загадок сжимается вокруг горла.– Теперь вы идёте по настоящему следу, – сказал Рыков. – Этот символ. Я видел его раньше. Его рисуют на стенах в районе Охты, на старых заводах. Там, говорят, собираются те, кто поклоняется «новой плоти». Сектанты. Возможно, именно они похитили девушку для какого-то ритуала, а потом… потом её у них отобрали «Рыбаки». Идите туда. Найдите их логово. Узнайте, зачем им фрейлины.

Ночь на Охте была тёмной и зловонной. Район фабрик и трущоб жил своей, грубой жизнью. Лядов, в тёмном плаще, с пистолетом за поясом и тесаком под мышкой, двигался как тень. Его обострённые чувства улавливали каждое движение в переулках: пьяный спор, плач ребёнка, скрежет крыс в мусоре. И – тот самый запах. Смесь пота, страха, дешёвых благовоний и гниющей плоти. Он вёл к заколоченному зданию бывшего красильного цеха.

Заглянув в разбитое окно, Лядов увидел кошмар. Внутри, в свете факелов, собралось с полсотни человек – босяков, рабочих, каких-то опустившихся мещан. В центре, на импровизированном алтаре из фабричного станка, лежала ещё одна молодая женщина в разорванном платье, бледная, в полуобмороке. А вокруг неё с психоделическими мантрами двигались сектанты. Их лидером был человек в истёртом мундире отставного поручика, с горящими безумным огнём глазами. На его груди был выжжен тот самый треугольник с глазом.

– …И примет нас Новая Плоть! – выкрикивал он. – Мы станем глиной в её руках! Отдадим наши старые формы, чтобы обрести бессмертную силу! Скоро Призывающий придёт и откроет врата!

«Призывающий». Новое имя в этом безумном пазле. Лядов понял, что не может ждать. Он должен спасти девушку. Но в одиночку против толпы…

И тут его слух уловил другой звук. Снаружи. Тихий скрежет когтей по железу крыши. Затем – тяжёлое, хриплое дыхание. И запах. Мокрой шерсти, крови и дикой, неконтролируемой ярости. Тухлого мяса и озона.

Оборотни.

Они пришли сюда не как поклонники. Они пришли как охотники. На сектантов.

С потолка, с рёвом низвергнувшись в центр зала, обрушилась первая фигура. Это был не человек и не волк, а чудовищный гибрид: покрытое шерстью тело на мускулистых задних лапах, длинные руки с крючковатыми когтями, вытянутая волчья морда, но со слишком умными, бешеными глазами. За ней – вторая, третья. В зале поднялся ад. Крики смешались с рёвом, лязгом когтей и треском ломаемых костей. Сектанты, вооруженные ножами и дубинами, оказались просто мясом перед этой стихийной силой.

Лядов, пользуясь паникой, вломился внутрь через окно и ринулся к алтарю. Лидер-поручик, увидев его, с рыком выхватил саблю.– Прерыватель ритуала! Умри!

Клинки скрестились с сухим лязгом. Безумец дрался отчаянно, но без искусства. Лядов парировал удар, сделал подножку и всадил тесак под ребро противнику. Тот захрипел, упал. Но его последний взгляд был не на Лядове, а куда-то в темноту за его спиной. В нём был не ужас, а… ликование.

– Он… идёт… – прошептал умирающий.

В этот момент огромная тень накрыла Лядова. Он отпрыгнул, едва увернувшись от лапы, которая снесла часть алтаря. Перед ним стоял оборотень. Крупнее других. Шерсть на его груди была седой, словно знак старшинства. Жёлтые глаза смотрели на Лядова не с безумием, а с холодной, хищной оценкой. Он обнюхал воздух, и в его взгляде мелькнуло понимание. Он почуял в нём своего. И чужого одновременно.

Оборотень издал низкий, горловой звук – не рык, а скорее вопросительное ворчание. «Кто ты?»

Лядов стоял, сжимая окровавленный тесак, ощущая, как зверь внутри него отвечает на вызов страшным, радостным воем. Он подавил его.– Я не твой враг, – сказал он вслух, не надеясь быть понятым.

Оборотень, казалось, усмехнулся, обнажив клыки. Он кивнул в сторону распахнутой двери, ведущей в глубины фабрики, в подвалы. Потом повернулся и, сокрушив ещё одного сектанта, исчез в дыме и хаосе. Его стая последовала за ним, унося с собой трупы своих жертв, как трофеи.

Битня закончилась так же быстро, как и началась. В зале остались только стоны раненых, смрад крови и Лядов с потерявшей сознание девушкой на руках. И глубокая, звенящая тишина, нарушаемая только треском факелов.

Он спас одну. Но понял главное: в Петербурге идёт война на три фронта. И он, ненавидящий и свою силу, и свою человечность в равной степени, оказался в самом её центре. Он должен найти «Призывающего», пока тот не открыл врата для чего-то, что сделает и «стеклянных», и оборотней, и «Рыбаков» просто мелкими ужасами предрассветного кошмара.

В его кармане лежала зацепка – клочок бумаги, выпавший из кармана убитого лидера сектантов. На ней было нацарапано всего три слова: «Князь. Летний сад. Полночь».

Через два дня, в доме вице-канцлера на Английской набережной, Лядов отчитывался перед старым князем Горчаковым.

Тот сидел, сгорбившись, в кресле, лицо его было серым от горя. Рядом стояла молодая женщина – сестра пропавшей, Елизавета Ильинична. Она была бледной, но держалась с поразительным достоинством. Её тёмные глаза, полные невыплаканных слёз, изучали Лядова с непостижимой интенсивностью.

– Итак, вы вернули нам тело нашей Анны, но не принесли покоя, – тихо сказал князь. – Вы открыли пропасть, в которую смотрит весь город.– Да, ваше сиятельство, – ответил Лядов. – И эта пропасть глядит в ответ.– Что вы намерены делать?– Идти до конца. Пока не найду источник этого зла. Или не умру.– Тогда действуйте. Мои ресурсы – к вашим услугам. И… берегите себя, поручик. Вы, кажется, единственный, кто ещё сражается не за власть, не за веру, а просто за людей.

Когда Лядов уходил, Елизавета Ильинична молча протянула ему свёрток. В нём был прекрасный, дамский капсюльный пистолет с перламутровой рукоятью – «для защиты» – и записка: «Они убили мою сестру. Помогите мне отомстить. Я могу быть полезна. Я ничего не боюсь. Ваша, Лиза».

Лядов спрятал пистолет и записку. В его опустошённой душе, среди хаоса и ужаса, тлела теперь не только ярость, но и странное, хрупкое чувство – обещание, которое он, быть может, уже не мог позволить себе дать, но которое уже дал.

За окном, в свинцовых водах Невы, что-то крупное и склизкое медленно всплыло, повернулось слепой головой к огням дворцов и снова ушло на глубину.

Глава II. КНЯЗЬ И НОЧНЫЕ ТЕНИ

Допрос в Коломне

Дом на набережной Мойки, где содержали раненого сектанта, захваченного во время разгрома логова на Охте, был одним из тихих владений III Отделения. Снаружи – облупившаяся штукатурка и пыльные окна. Внутри – холодные комнаты с голыми стенами, железная койка и стойкий запах карболки, не заглушавший запаха страха.