ЖИДКАЯ ВОДА И СНЕЖНЫЕ ЁЛКИ

ГЛАВА 2. УТОПЛЕННИКИ

«Чусовая мёртвых не держит. Кто утонул — вернётся. Только не спрашивай, когда». — Из разговора на заимке, ноябрь

К перекату мы вышли к вечеру, и я сразу понял: здесь не пройти.

Берег обрывался. Не размыло — обвалился, будто кто-то отрезал ножом кусок суши и бросил в реку. Дальше, вдоль воды, торчали мокрые брёвна, коряги, куски льда — непроходимая каша. Обойти можно было только через реку. Или — никак.

Пахом остановился первым. Стоял долго, смотрел на воду. Потом spit в снег и сказал:

— Ну всё. Приехали.

Штырь подошёл, встал рядом. Посмотрел на обвал, на реку, на другой берег — далёкий, белый, в елях.

— По реке можно, — сказал он. — Лёд у берега держит. Если по кромке — дойдём.

— Ты посмотри на лёд, — сказал я. — Он серый. Тонкий. Под ним вода ходит. Шагнёшь — уйдёшь.

— А по берегу не пройти, — Штырь кивнул на обвал. — Вариантов два: или вверх, в лес, или через реку.

— В лесу — снежники, — сказал я.

— Вот именно.

Мы стояли молча. Костя сел на снег, обхватил колени. Люба подошла к нему, положила руку на плечо. Пахом смотрел на реку, потом на меня.

— Ты реку знаешь, — сказал он. — Говори.

Я знал. Знал с детства. Чусовая здесь — узкая, быстрая, с перекатом. Летом тут сплавщики проходили, осенью — рыбаки ставили сети. Зимой — не ходили. Никогда. Потому что лёд на перекате не встаёт до декабря, а то и до января. Вода идёт, крутится, дышит. И если в неё упасть — вынесет на стрежень, а стрежень — это смерть.

Но выбора не было.

— Плот, — сказал я. — Нужен плот. Сухостой, верёвки. Переправимся здесь.

Штырь посмотрел на меня, как на дурака.

— Плот? По такой воде? Ты сдурел. Река не примет — ты сам говорил.

— Река мёртвых не принимает, — сказал я. — Живых принимает. Или ты думаешь, мы уже мёртвые?

Он не ответил. Отвернулся. Я понял: боится. Штырь боялся воды. Я видел это по тому, как он смотрел на Чусовую — не отрываясь, как на змею.

— Слушай, — сказал Пахом. — Если плот — то на всех. Впятером. Один рейс.

— Впятером много, — сказал я. — Плот большой нужен. Брёвен десять, верёвки, шесты. Соберём к утру. Утром переправимся.

— Ночью они ходят, — сказал Костя тихо. — Ночью нельзя.

— Ночью мы будем на плоту, — сказал я. — На воде. Они в воду не идут. Или идут, но не так быстро.

Костя посмотрел на меня, потом на реку. Ничего не сказал.

Сухостой мы нашли в полуверсте от берега — старый ельник, поваленный ветром. Брёвна сухие, лёгкие. Мы таскали их к воде до темноты — по одному, волоком. Штырь работал молча, зло. Пахом — размеренно, как будто всю жизнь только и делал, что строил плоты. Люба вязала верёвки — у неё в мешке был моток капронового шнура, толстого, надёжного. Костя помогал, но часто оглядывался на лес.

К ночи плот был готов. Шесть брёвен, связанных поперёк, с шестами по бокам, с настилом из еловых лап. Штырь смотрел на него без энтузиазма.

— Утонем, — сказал он.

— Не утонем, — сказал я.

— Ты не знаешь.

— Знаю. Я на таких ходил.

Я не ходил. Я видел, как ходят. Отец учил — ещё пацаном, на Усьве. Он говорил: «Чусовая — не река, а зверь. Не бойся её, но и не верь. Иди по кромке, держись берега, не выходи на стрежень». Я помнил это. Я помнил всё, чему он меня учил.

Мы сели у костра — маленького, на самом берегу, чтобы не видно было с воды. Ели сало, хлеб. Пахом разлил спирт — по глотку, для сугреву. Штырь выпил, посмотрел на реку.

— Утопленники, — сказал он. — Ты говорил — они вернутся. Если мы их увидим — что делать?

— Не смотреть им в глаза, — сказал я. — И не давать им схватить плот. Если схватят — рубить руки. Или пальцы. Что успеешь.

— Рубить, — Штырь усмехнулся. — Топором по пальцам. А если не успею?

— Тогда не успеешь, — сказал я.

Он замолчал. Смотрел на огонь. Я видел, как у него дёргается щека — тик, который я заметил ещё на заимке. Он боялся.

Люба подошла, села рядом со мной. Посмотрела на реку.

— Я в Усьве была, когда началось, — сказала она тихо. — Мы тогда бабу одну хоронили. Утонула — сама, по пьяни. Мужики её в реку опустили, думали — унесёт. А она через три дня вернулась. Вышла на берег, мокрая. И пошла по селу. Мы её узнали. Кричали. Она не слышала. Или не хотела слышать. — Люба помолчала. — Мужики её потом топорами. Долго рубили. Она не падала.

Я не ответил. Я смотрел на огонь.

— Мне страшно, — сказала Люба. — Не за себя. За Костю. Он мальчик ещё. Я его из Усьвы вывела. Сестра его была — умерла. Я обещала, что доведу. До Кына.

— Доведём, — сказал я.

Она посмотрела на меня. Долго. Потом кивнула.

— Спи, — сказала. — Утром переправа.

Утром мы спустили плот на воду.

Река приняла его спокойно — чёрная вода подхватила брёвна, покачала, выровняла. Я стоял на настиле, с шестом. Штырь — на носу, с обрезом. Пахом — на корме, с ружьём. Люба и Костя — в середине, между брёвен.

— Отталкиваемся, — сказал я.

Шест вошёл в дно. Плот двинулся. Медленно, тяжело — вода его держала, но не несла. Я работал шестом, толкаясь от дна. Пахом — за мной. Штырь смотрел вперёд, на воду. Тишина стояла плотная, только вода шумела на перекате — глухо, ровно, как дыхание.

Первый утопленник появился, когда мы прошли середину.

Я не увидел его — услышал. Тихий всплеск у борта. Потом — скрип. Как будто кто-то провёл ногтями по дереву. Я посмотрел вниз. Между брёвен, в чёрной воде, белело лицо. Женское. Волосы прилипли к щекам, глаза открыты. Она смотрела на меня. Или не на меня — просто вверх.

— Штырь, — сказал я тихо. — Слева.

Он обернулся. Увидел. Побледнел.

— Что делать?

— Ничего. Не смотреть. Греби.

Он отвернулся. Но я видел, как у него дрожат руки.

Второй вынырнул у кормы. Мужчина, борода, ватник. Он ухватился за бревно — обеими руками, мёртвой хваткой. Плот качнулся.

— Пахом! — крикнул я.

Пахом обернулся. Увидел. Ружьё вскинул, но не выстрелил — боялся попасть в брёвна, в нас.

— Руби! — крикнул я. — Топором!

Топор был у Штыря. Он метнулся к корме, но утопленник уже подтягивался — медленно, тяжело, переваливаясь через бревно. Мокрый, разбухший, с пальцами, сорванными до кости. Он тянулся к Пахому.

Штырь ударил. Топор вошёл в кисть — я услышал хруст, как будто сломали сухую ветку. Пальцы разжались. Утопленник соскользнул в воду. Но второй уже был у борта — справа. Третий — у носа. Четвёртый — снова слева.

Их было много.

— Греби! — крикнул я. — К берегу! Греби!

Я толкал шестом, Пахом — за мной. Плот двигался, но медленно — вода его держала, как будто не хотела отдавать. Утопленники лезли со всех сторон. Один схватил Костю за ногу. Мальчишка закричал — тонко, как заяц. Люба ударила утопленника топором — по голове, раз, другой. Голова раскололась, как гнилой орех. Утопленник упал в воду. Но Костя уже лежал на настиле, схватившись за ногу.

— Царапина? — крикнул я.

— Нет! — крикнул он. — Нет! Просто схватил! Просто схватил!

Штырь рубил направо и налево. Топор мелькал в воздухе, входил в мокрую плоть. Но утопленников не становилось меньше. Они лезли из воды, как черви из могилы. Молча, медленно, неостановимо.

Я увидел, что нас несёт на стрежень.

Плот развернуло. Течение подхватило его, потащило вниз, к перекату. Впереди — камни, пена, рев. Шест вырвало у меня из рук. Я упал на настил, схватился за брёвна. Пахом кричал что-то, но я не слышал — река заглушала всё.

— Держись! — заорал я. — Держись!

Плот врезался в камень. Брёвна хрустнули, разъехались. Я упал в воду. Ледяная — обожгла, как кипяток. Течение подхватило, потащило. Я успел вдохнуть — и ушёл под воду.

Под водой было чёрно и тихо. Я видел, как над головой проплывают брёвна, как мелькают ноги — чьи-то, живые или мёртвые, не понять. Я вынырнул, глотнул воздуха, снова ушёл. Течение несло меня, крутило, била о камни. Я ударился плечом, потом коленом. Больно. Значит, живой.

Кто-то схватил меня за воротник. Я рванулся, но хватка была крепкая. Меня тащили к берегу. Я обернулся — Пахом. Он держал меня одной рукой, второй грёб. Рядом — Люба, с Костей на плече. Костя был без сознания. Штырь — позади, с обрезом в руке, отбивался от утопленника, который тянул его за ногу.

Мы вылезли на берег. Я упал на снег, лицом вниз. Лёгкие горели. Тело не слушалось. Я лежал и слушал, как стучит сердце — громко, как выстрелы.

Потом поднял голову.

Штырь стоял на берегу, по колено в воде, и рубил утопленника топором. Того, что тянул его за ногу. Рубил долго, яростно, пока не отрубил руку. Утопленник упал в воду, но не уплыл — остался на кромке, лицом вверх. Смотрел на небо.

Пахом сидел рядом, тяжело дыша. Люба склонилась над Костей — тот был бледный, но дышал. Очнулся. Закашлялся. Люба заплакала — тихо, без всхлипов, просто слёзы текли по лицу.

Штырь вышел из воды. Топор в руке, мокрый, красный. Он посмотрел на меня. Долго. Потом сказал:

— Ты был прав. Река их не принимает.

— Знаю, — сказал я.

— Мы потеряли плот.

— Знаю.

— И рюкзак. С патронами. Спиртом.

— Знаю.

Он сел на снег. Опустил голову. Я видел, как у него трясутся плечи — то ли от холода, то ли от чего-то другого. Он не плакал. Штырь не плакал. Но что-то в нём сломалось. Я это видел.

— Дальше — берегом, — сказал я. — Кын в двух днях.

Пахом поднялся. Посмотрел на реку — на обломки плота, которые несло вниз по течению. Потом на меня.

— Хорошо, — сказал он. — Берегом. Идём.

Мы шли до темноты. Медленно — Костя хромал, я хромал, Штырь еле передвигал ноги. Берег был ровный, но тяжёлый — снег, камни, коряги. Река дышала справа. Ели стояли в белых шубах. Где-то далеко, за перекатом, дымил костёр. Кто-то живой. Или что-то.

На закате мы вышли к устью Межевой — маленькой речки, которая впадала в Чусовую. Здесь берег был чистый, песчаный, не обваленный. Хорошее место для ночёвки.

И здесь мы увидели следы.

Пахом остановился первым. Присел на корточки. Я подошёл. На снегу, у самой кромки воды, отпечатались следы. Ботинки. Чёткие, глубокие. Один человек. Шёл от реки к лесу. Недавно — снег ещё не занесло.

— Живой, — сказал я.

— Или был, — сказал Пахом.

Я присмотрелся. Размер — сорок второй, может, сорок третий. Не мертвец — те волочат ноги. Этот шёл уверенно, широко. И не один — вон, дальше, у кромки леса, ещё след. Второй. Тоже живой.

— Двое, — сказал я.

— Или один вернулся, — сказал Штырь. Он стоял позади, смотрел на следы. Голос у него был глухой, чужой. — Или их было двое, и один ушёл.

Я посмотрел на лес. Тёмный, заснеженный, молчаливый. Кто-то был там. Кто-то живой. Или что-то.

— Лагерь здесь, — сказал я. — Костёр. Быстро.

Мы развели огонь на берегу, у самой воды. Штырь сидел у огня, смотрел на реку. Костя спал, укрытый телогрейкой. Люба сидела рядом с ним. Пахом чистил ружьё.

Я подошёл к Штырю. Сел рядом.

— Ты как?

— Нормально, — сказал он. Не посмотрел на меня.

— Штырь.

— Что?

— Ты в Кыне был?

Он замер. Я увидел, как напряглась его спина. Секунду. Две. Потом он повернулся ко мне. Лицо у него было спокойное, но глаза — нет. Глаза бегали.

— Не был, — сказал он. — А что?

— Ничего, — сказал я. — Просто спросил.

Он отвернулся. Смотрел на реку. Я смотрел на него. И думал о том, что он врёт.

ГЛАВА 3. КАМНИ

«Великан и Печка стоят, пока река течёт. А река течёт, пока стоит Урал. Всё остальное — временное». — Из разговора на заимке, ноябрь

Мы вышли к Великану на второй день после переправы.

Камни я узнал сразу — издалека, с берега. Великан поднимался над Чусовой серой глыбой, покрытой снегом, как саваном. Печка — рядом, ниже, с трещиной посередине, чёрной, как разинутый рот. Между ними — узкий проход, тот самый, где я бежал от «снежников» в первый день. Я помнил каждый шаг. Помнил, как скользил по мокрым камням, как падал, как карабин остался на снегу.

— Знакомые места, — сказал Штырь. Он шёл позади, с обрезом на сгибе локтя. Смотрел на камни без интереса — устал, замёрз, голоден.

— Здесь я потерял карабин, — сказал я.

— Здесь ты потерял много чего, — сказал он.

Я не ответил.

Пахом остановился, поднял руку. Мы замерли. Он смотрел вперёд — туда, где за камнями начинался ровный берег, поросший ельником. Там что-то было. Не мертвецы — те двигались иначе. Что-то другое. Тишина. Слишком плотная, как будто кто-то выключил звук.

— Лагерь, — сказал Пахом тихо. — Вон, видишь? Палатки.

Я присмотрелся. За камнями, на ровной площадке у берега, стояли палатки. Три, может, четыре. Рядом — кострище, чёрное пятно на снегу. И тишина. Ни дыма, ни движения.

— Живые? — спросил Костя.

— Нет, — сказал я.

Мы пошли медленно, по одному. Я — первым, потому что знал это место. Пахом — за мной, с ружьём. Штырь — замыкал. Люба держала Костю за руку.

Конец ознакомительного фрагмента.

Текст предоставлен ООО «Литрес».

Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на Литрес.

Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.