Позывной "Батя"

ОТЕЦ СОЛДАТА

ЧАСТЬ I. ЗЕМЛЯ

Пролог

Дождь начался ещё до обеда и лил до вечера — мелкий, липкий, он забирался под воротник, стекал по венкам, размазывал грязь по свежим холмикам. К четырём небо вдруг раскололось, ветер смахнул тучи, и стало по-осеннему свежо — хотя была середина марта, и под снегом уже пробивалась первая трава.

Виктор сидел на деревянной скамье, которую принесли для гроба, а теперь она осталась никому не нужной. Гроб опустили, засыпали землёй — сырой, комковатой, с запахом прелых листьев. Он смотрел на свежий холмик Ольги, на две пустые могилы рядом с табличками: «Максим Викторович Сухомнин» и «Иван Викторович Сухомнин». Таблички блестели на сером фоне — этот блеск резал глаза, как заноза. Люди разошлись: соседи, родственники, кто-то из сельской администрации. Остался только кладбищенский сторож, старый дед Семёныч с прокуренным голосом, похожим на скрип несмазанной петли. Подошёл, потоптался, почесал затылок.

— Ты это, Виктор... Ночевать тут не положено. Сыро, замёрзнешь.

— А я не ночую. Посижу.

Семёныч вздохнул, махнул рукой — мол, делай что хочешь — и ушёл, шаркая старыми ботинками по мокрой тропинке. Виктор остался один.

С собой была бутылка водки, начатая ещё дома, и полбуханки чёрного хлеба в полиэтиленовом пакете. Он открутил крышку, глотнул — горько, обжигающе, по горлу пробежала тёплая волна, — и убрал. Не пил больше, просто держал стекло в руке, грел замёрзшие пальцы. Ночью похолодало, дождь кончился, небо очистилось, и высыпали звёзды — крупные, холодные, как льдинки. Виктор смотрел на них, но видел другое.

Как вёз Ольгу из роддома с Максимом — тогда ещё не было своей машины, взял совхозный УАЗик, и она смеялась, прижимая к груди белый свёрток, а на заднем сиденье лежала её больничная сумка с распухшими швами. Как Иван впервые сказал «папа» — невнятно, с кашей во рту, а они с Ольгой переглянулись и засмеялись, и он почувствовал, что вот оно, счастье, простое и тяжёлое, как ком земли. Как собирали картошку, и мальчишки орали, брызгаясь грязью, и Ольга гнала их с огорода, но сама улыбалась, и в уголках глаз собирались смешинки. Потом — извещение о Максиме: «пропал без вести». Ольга сначала плакала — глухо, в подушку, чтобы он не слышал, — а потом замолчала и просто лежала, глядя в потолок, как будто там был написан ответ. Виктор приносил ей чай, она не пила. Через месяц — похоронка на Ивана. Ольга взяла бумагу, прочитала, положила на стол и села на стул. Ни звука. Через две недели врачи сказали: разрыв сердца. Виктор думал: не сердце — душа. Просто душа не выдержала такого количества тишины.

Он снова глотнул водки, поставил бутылку на землю, подложил под голову старую куртку — пропахшую машинным маслом и табаком — и лёг на скамью. Заснул тяжело, как спят только те, кто перестал бояться не проснуться. Спал без снов, только чёрная яма, изредка прорезаемая вспышками — то ли молнии, то ли разрывы.

Проснулся от холода. Скамья жёсткая, спина затекла, в боку кололо. Он сел, потёр лицо — щетина колола ладони, кожа пахла землёй и перегаром. Утро занималось серое, без дождя, но с низким туманом, который стелился по могилам, как простыня. За кладбищем, за полями, вставало солнце — бледное, равнодушное, — но Виктор не смотрел на него. Он встал, поправил венок на Ольгином холмике, коснулся пальцами холодной таблички, провёл по буквам.

— Всё, — сказал он хрипло. — Я пошёл.

Поднял бутылку — почти полную — сунул в карман куртки. Потом сказал громче, как будто она могла слышать сквозь метр земли:

— Я их найду, Оля. Привезу к тебе. Обоих. Обещаю.

Кивнул, развернулся и пошёл к калитке. Нога, правая, с первых шагов напомнила о себе — тупая, ноющая боль, которая шла от таза и спускалась в колено. Он прихрамывал сильнее обычного, но шёл ровно. У калитки уже ждал попутный автобус до города — жёлтый «ПАЗик» с потёкшими стёклами, в салоне пахло бензином и сырыми тряпками.

Глава 1. Земля

Виктор сел у окна, положил дипломат на колени. Автобус тронулся, и за мутным стеклом поплыли берёзы — голые, чёрные, с редкими прошлогодними серёжками. Он смотрел на них, но видел другое: свой дом, огород, старый КАМАЗ в гараже с пробитым колесом, которое так и не заменил. Всё это теперь не имело значения. Он ехал в райцентр, в военкомат, но в голове всплывали картинки из прошлого, и он не мог их прогнать.

Алтайский край, конец девяностых. Деревня Зелёный Лог — семь ветров, летом пыль, зимой сугробы по крыши. Речушка за огородами к середине августа пересыхала до ручья, но весной разливалась так, что коров перегоняли на лодке. Жили небогато, но дружно — помогали, праздновали всем селом, беду делили на всех. Виктор помнил запах свежего сена, который сушили на покосе, и скрип телеги, и матерную ругань отца, когда трактор глох посреди поля.

Виктор Сухомнин родился здесь в 1967-м, в сенокосную пору. Отец, Александр Иванович, встретил новость о рождении сына в поле — ему прибежал сказать соседский мальчишка, он бросил трактор, примчался на коне, влетел в избу, ещё в сапогах, и схватил свёрток. Сына назвали в честь деда, погибшего под Сталинградом. Растили просто: школа, уроки, летом — огород, зимой — дрова. Мать Прасковья Егоровна работала дояркой — вставала в четыре, шла на ферму, руки её вечно пахли молоком и навозом. Отец — механизатор, с весны до осени в поле, зимой в гараже.

Виктор с малых лет вертелся возле отцовского мотоцикла. Старый «Урал» стоял в сарае вечно разобранный — отец то карбюратор снимал, то цепь менял, то колодки перебирал. Витька подползал, подавал ключи, молча наблюдал. К десяти годам мог на слух определить, где свистит прокладка, и где стучит клапан. Отец усмехался, дымя папиросой: «Глаза у тебя как у механика. Водителем будешь».

После восьмого класса пошёл в СПТУ в райцентре, на водителя категории «С». Три года — и диплом. В совхозе как раз старый шофёр уходил на пенсию, и Виктора взяли сразу. Дали списанный ЗИЛ-130 с пробитым сиденьем и запахом солярки, который въелся в обивку намертво, но он был счастлив. Гонял по полям, возил зерно, слушал, как рычит мотор, чувствовал каждую неровность дороги через руль. Через год получил новый КАМАЗ-5320 — и влюбился в машину без памяти: мыл её сам, регулировал, любую неисправность чувствовал за версту. По алтайским грунтовкам в распутицу он ездил как по асфальту, объезжая ямы на инстинкте.

С Ольгой они знали друг друга со школы — она была на год младше, переехала в Зелёный Лог из райцентра в старших классах. Белобрысая, с длинной косой и весёлыми глазами, она сразу попала в центр внимания, но выбрала Виктора. Гуляли по вечерам, сидели на старом тополе у речки, говорили о будущем. Ольга мечтала о городе, о работе бухгалтером. Виктор молчал. Он знал: его дом — здесь.

Летом 1999-го пришёл к Ольгиной матери и сказал прямо: «Прошу руки вашей дочери. Работа есть, дом буду строить, жену не обижу». Мать сомневалась — молодой, всего тридцать два, — но Ольга сказала: «За него, мама. Или ни за кого». Сдалась. Свадьбу сыграли осенью — небогато, в сельском клубе, с гармонью и самогоном, с пьяными плясками до утра и разбитыми тарелками. Отец Виктора встал с тостом, протянул ему топор: «Сын, теперь ты мужик. Строй дом».

Дом ставили с нуля, на задах родительской усадьбы. Лес выписали из лесхоза — сосновые брёвна, смолистые, пахнущие хвоей и живицей. Виктор тесал венцы, стелил полы, прилаживал наличники. Ольга подавала доски, месила глину для печи, и он помнил, как она вытирала пот со лба тыльной стороной ладони, оставляя тёмные полосы. Работали до темноты, до ломоты в спине. К весне 2000-го сруб стоял под крышей. В конце августа, когда доделывали последний угол, Ольга родила Максима.

Мальчик родился серьёзный, с отцовскими серыми глазами и на удивление крепким криком. Виктор сам пеленал его, купал в корыте, ночами укачивал, чтобы Ольга спала. Она смеялась: «Ты его испортишь, весь в тебя, такой же упёртый». А он: «Это мой сын, я имею право». В 2002-м родился Иван — светлый, как мать, с белыми волосами и серёжками на ушах, но с отцовским упрямством в подбородке и в том, как он сжимал кулаки, когда не давали игрушку. Теперь семья полная, и Виктор чувствовал себя человеком, который построил своё царство.

Виктор работал как заводной: днём — КАМАЗ, уголь, щебень, рейсы в Кузбасс и обратно; вечером — дома, ремонты, огород. Завели корову Зорьку, поросёнка Борьку. Ольга управлялась с домом и детьми. Жили без долгов, копили каждую копейку, откладывали на новую крышу и на машину сыновьям.

Чёрный день пришёл зимой 2018-го. Вёз уголь из Кузбасса, дорога скользкая, метель, видимость ноль, и только фары выхватывали из темноты снежные вихри. На повороте у реки КАМАЗ занесло, ударился в ограждение, перевернулся. Очнулся в реанимации через три дня. Перелом таза, раздробленная правая нога, несколько рёбер. Врачи сказали: ходить будет, но с тростью и с болью. Семь месяцев лежал, потом ещё три на костылях. Работу водителя потерял — комиссия дала третью группу, и права отобрали.

Злился, пил, кричал на Ольгу — чего раньше не бывало, и каждый раз после срыва ненавидел себя за это. Она терпела, гладила по голове, говорила: «Руки у тебя золотые, ты что угодно починишь». И правда — пошла молва, что Сухомнин может трактор перебрать, двигатель оживить, из мёртвого железа сделать живое. Работал в гараже, чинил технику соседям, воняло маслом и соляркой, но это было его лекарство. Денег хватало жить, но не больше.

Мальчишки выросли. Максим окончил школу, уехал в Бийск, выучился на сварщика. Работал на заводе, приезжал на выходные, всегда привозил гостинцы и смеялся, рассказывая о своей девушке. Иван остался в райцентре, стал электриком, на заводе по ремонту трансформаторов. Оба серьёзные, самостоятельные. Ольга ждала внуков, но они не торопились, отмахивались — «успеем, мам».

Осенью 2021-го Максиму пришла повестка. Ему двадцать один. Провожали всей семьёй — Ольга плакала, уткнувшись в плечо сына, Иван хлопал по плечу, стараясь казаться взрослым, Виктор обнял на перроне, чувствуя, как напряжены плечи Максима под курткой. «Вернись, сынок. Ты у меня старший». Максим улыбнулся, но глаза были серьёзные: «Вернусь, батя, не бойся». Попал в учебку под Волгоград, потом в мотострелки под Ростов. Звонил часто, рассказывал про быт, командира, про то, как учат стрелять и копать. В феврале 2022-го — тишина. Две недели — ни слова. Потом извещение: «Пропал без вести». Ольга рухнула на пол, забилась в истерике, и Виктор держал её, гладил по голове, прижимал к себе, а сам думал: «Жив. Найдём. Я его найду».

Иван рвался на фронт с начала — он был младше, но горячей. Мать молила: «Не бросай меня. Подождём, обменяют брата». Иван ждал, скрипел зубами, но оставался. В 2023-м, когда объявили мобилизацию, его призвали. Ушёл спокойно — собрал рюкзак, поцеловал мать, обнял отца так крепко, что хрустнули рёбра. «Я вернусь и брата найду». В учебке предложили контракт в танковых. Иван не раздумывал — подписал, не спросив совета. Звонил через неделю, голос возбуждённый: «Батя, я в танкисты пошёл. Выдержу». Виктор молчал, потом сказал: «Береги себя. Матери не говори». Иван не сказал.

В начале января 2024-го пришла похоронка. Виктор зашёл на почту за пенсией — там конверт с гербом, плотный, официальный. Взял дрожащими руками, отошёл к стене, вскрыл, развернул. «Младший сержант Сухомнин Иван Викторович, командир танка, погиб в бою. Экипаж уничтожил три танка противника, выдержал два попадания, третьим подбит. Машина сгорела. Тело не эвакуировано». Он стоял, держа бумагу, не мог дышать, в ушах гудело, и чёрные буквы плыли. Сунул в карман, вышел на улицу, присел на лавочку у почты, закурил — хотя бросил лет десять назад, и первая затяжка ударила в голову, закружила. Потом пошёл домой, хромая сильнее, чем обычно.

Ольга встретила у порога, посмотрела на лицо — и всё поняла. Упала на пол, закричала — тонко, страшно, как раненая птица. Он поднял её, посадил на кровать, налил воды, но она не пила. Только смотрела в одну точку и молчала, и это молчание было страшнее крика. Через две недели умерла во сне. Врач сказал: обширный инфаркт, сердце не выдержало.

Виктор похоронил жену. Пустые могилы сыновей — рядом. Всю ночь просидел на скамейке с бутылкой, смотрел на звёзды и шептал клятву, снова и снова, пока слова не стёрлись в одно сплошное дыхание. К утру встал, убрал бутылку, поправил венок и пошёл к калитке.

Дома он переоделся, взял паспорт, военный билет, пенсионное удостоверение — всё в старый дипломат из кожзама, потёртый, с оторванной ручкой, — и поехал в райцентр, в военкомат. Автобус трясся по разбитой дороге, за окном мелькали поля, чёрные от талого снега. Он смотрел в окно и молчал. В голове только одно: «Они там. Я должен найти. Если не найду — лягу рядом».

В военкомате ждал в коридоре на деревянной скамейке, обитой дерматином, с запахом казённой дешёвки. Рядом сидели парни с повестками — худые, испуганные, кто-то плакал, уткнувшись в телефон. Виктор выглядел чужим: седой, хромой, с палкой, в старом ватнике. Наконец вызвали.

Начальник — майор, сухой, с усталыми глазами и прокуренными усами, сидел за столом, заваленным папками. Взглянул поверх очков.

— Сухомнин? Проходите.

Виктор сел, выложил бумаги на стол.

— Хочу подписать контракт. Отправьте на передовую.

Майор полистал военный билет, медкарту, присвистнул, постучал пальцем по строчке.

— Третья группа, перелом таза, нога срослась криво. Вам даже за руль нельзя, не то что в окоп.

— Я не водителем. Штурмовиком, санитаром — кем угодно. Хожу, стрелять могу.

Майор покачал головой, откинулся на спинку стула.

— Есть регламенты. Я не могу допустить — меня посадят. Вы не годны.

— Тогда сам пойду. Добровольцем.

Майор снял очки, потёр переносицу, вздохнул. В коридоре кто-то кашлянул, зашуршали бумаги.

— Слушай, — сказал он тихо, почти доверительно. — Я понимаю твоё горе. У меня сын в Донбассе, лейтенант, артиллерист. Звонит раз в месяц, и я молюсь, чтобы звонил. Но там — мясорубка. Ты никого не найдёшь, ты даже не доберёшься. Не пущу.

Виктор поднял глаза, посмотрел в упор, и в этом взгляде была такая тяжесть, что майор отвёл глаза.

— Я клятву дал жене на могиле. Найду — по косточкам, но привезу. Откажешь — поеду своим ходом. Не пустишь в часть — прибьюсь к кому-нибудь, к волонтёрам, к обозу. Дойду.

Майор долго молчал, глядя в окно на серое небо. Потом открыл шкаф, достал папку, положил на стол, но не открыл.

— Я тебя не оформлю. Формально — отказ. Делай что хочешь, но под мою ответственность — нет. У нас война, а не самодеятельность.

Виктор встал, собрал бумаги, сунул в дипломат.

— Спасибо за откровенность.

Вышел. На улице постоял, глядя на серое небо. Снег почти сошёл, грязь, лужи, в которых отражались облака. Закурил, выкурил одну, затушил о стену и пошёл на автовокзал. Купил билет на поезд до Ростова — плацкарт, верхнюю боковую полку, у туалета. Взял хлеба, колбасы, две бутылки воды, пачку сигарет — всё в дипломат, который теперь стал его домом.

Вечером стоял на перроне, смотрел на состав. Пахло углём, мазутом и яблоками — кто-то вёз корзину с антоновкой, сладкий запах смешивался с гарью. Нашёл вагон, показал билет проводнице — женщине с усталым лицом и в бигуди, — прошёл внутрь.

Плацкарт был забит до отказа: мешки, сумки, дети, старухи. Виктор забрался на верхнюю боковую полку, бросил дипломат в изголовье, лёг, глядя в мутный потолок, покрытый пятнами. Вагон качало, колёса стучали с ритмичным перестуком, и этот звук убаюкивал, но он не спал. Внизу за столиком сидели трое мужиков — крепких, седых, с нашивками на рукавах, с кожей, обветренной и грубой, как подошва. Они резались в карты, пили чай из алюминиевых кружек, смеялись низкими голосами. Виктор прислушался. В разговоре мелькали: «ЛБС», «артиллерия», «ротация», «наши там держатся». Свои.

Он слез, подошёл к столу, опираясь о перегородку, чтобы не упасть на повороте.

— Мужики, — сказал он, и голос сорвался на хрип. — Вы на фронт?

Старший, коренастый, с седой щетиной и глубокими морщинами вокруг глаз, поднял глаза.

— Да. А ты кто?

Виктор положил на стол фотографию — старую, потёртую на сгибах, где они стояли все вместе у дома: Ольга, он, Максим и Иван, улыбаются, за спиной новый сруб, солнце слепит.

— Я отец. Иду за сыновьями.

Старший глянул на фото, потом на Виктора, на товарищей. Те переглянулись. Сухопарый с седым ёжиком — Евгений — отодвинул карты. Третий, мощный, коротко стриженный, с татуировкой на запястье — Геннадий — скрестил руки на груди.

— Садись, — сказал старший, Андрей. — Рассказывай. Только без соплей, мы люди простые.

Глава 2. Попутчики

Виктор опустился на узкую лавку, обитую дерматином, — она пружинила и скрипела под ним. Столик качался, и кружки с чаем подпрыгивали на каждом стыке рельсов. Андрей подвинул ему кружку с горячим чаем, но Виктор отказался — достал свой термос, старый советский, с отбитой эмалью.

— Виктор Сухомнин, Алтайский край. Всю жизнь водителем, в 2018-м авария — с тех пор хромаю, инвалид третьей группы. Два сына: Максим пропал без вести в 2022-м, Иван погиб в январе этого года. Жена не выдержала. Похоронил. Поклялся найти их.

Он говорил коротко, сухо, но голос дрожал, и Андрей, опытный собеседник, заметил, как сжались его пальцы на термосе. Андрей слушал, не перебивая, только кивал и покручивал в пальцах потухший окурок. Потом спросил:

— И ты решил на фронт, хоть и хромой?

— Да. Военкомат отказал. Но я всё равно поеду. Найду способ.

Андрей переглянулся с товарищами. Евгений налил чаю себе, подвинул Виктору печенье в мятой упаковке. Геннадий, мощный, с короткой стрижкой, внимательно разглядывал Виктора, словно оценивая на прочность.

— Мы бывшие полицейские, — сказал Андрей, закуривая новую сигарету, несмотря на запрет. — Все на пенсии, пошли добровольцами. Сейчас в штурмовом отряде 74-й бригады. Возвращаемся после отпуска, были дома, улаживали дела. — Он помолчал, выпустил дым в потолок. — Слушай, Виктор. Нам такие нужны. Ты, конечно, не боец, но мужик крепкий, не ноешь. Поможем устроиться. Командир у нас толковый, бывший опер, он ценит людей с головой.

Евгений добавил, помешивая чай ложечкой, которая звякала о стекло:

— Только предупреждаю: там ад. Грязь, крысы, дроны, арта каждый день. Если ты решил — мы поможем. Но придётся работать не только руками, но и головой. И ногу береги, в окопах сыро — застудишь, и всё.

Геннадий хмыкнул, поправил нашивку на рукаве:

— Я в ОМОНе двадцать лет, таких упёртых видел. Ты продержишься. Но если начнёшь ныть — мы тебя быстро сплавим в тыл. Договорились?

Виктор смотрел на них — и в груди дрогнуло что-то тёплое, почти забытое. Он не ждал помощи, не просил, а они предлагали сами.

— Серьёзно?

— Серьёзнее не бывает. — Андрей протянул руку, широкую, с мозолистыми пальцами и синими прожилками вен. — Андрей.

Виктор пожал — жёстко, вцепившись в ответ.

— Виктор.

— Ударили по рукам.

До Ростова ехали сутки. Вагон качало, за окнами ночь сменялась серым рассветом, а потом снова поля и перелески. Виктор слушал их истории — как Андрей в девяностых раскрывал банды, брал квартиры с риском для жизни, как его награждали и как он терял друзей. Евгений рассказывал, как водил ОМОН в Чечню, про засады, про грязь, в которой они лежали по трое суток, и про запах гари, который не выветривается из одежды годами. Геннадий хмуро вспоминал, как ловил наркоторговцев и как однажды на его глазах погиб напарник от случайной пули. Они говорили не хвастливо, а буднично, словно это была обычная работа, как у Виктора — возить уголь.

Виктор спросил, почему они пошли на войну, ведь уже отслужили своё. Андрей помедлил, затянулся, выпустил дым в форточку.

— У меня там племянник погиб под Мариуполем. Молодой, двадцать два года, только жениться собрался. — Он стряхнул пепел, и пепел упал на стол, рассыпался серой пылью. — А больше — не могу сидеть дома, когда ребята воюют. Я своё дело умею, я могу быть полезен.

Евгений кивнул, глядя в окно:

— У меня сын был лётчиком, в 2020-м разбился на Су-25, в горах. Я тогда не мог ничего сделать, а теперь могу. Хотя бы носилки таскать.

Геннадий просто пожал плечами:

— Я знаю, что такое стоять за спиной товарища. И больше не хочу прятаться за чужими спинами.

Виктор кивнул. Теперь они были не просто попутчики — братья по горю, сросшиеся общей болью, как сросшиеся кости.

Утром прибыли в Ростов. Перрон кипел: военные, беженцы, волонтёры, машины с красными крестами. Геннадий позвонил кому-то, бросил в трубку: «Приехали, с нами ещё один. Хороший мужик, проверенный». Через час они тряслись в стареньком «Урале» с тентованным кузовом, на ящиках из-под снарядов. Виктор сидел, привалившись к борту, чувствовал, как каждая выбоина дороги отдаётся в правой ноге, но терпел, сжав зубы. В кузове пахло дизелем, порохом и сырой землёй — этот запах потом будет преследовать его везде.

— Скоро Авдеевка, — крикнул Геннадий, перекрывая рёв мотора. — Потом — Купянск.

Через три часа въехали в расположение бригады. Блиндажи, маскировочные сети, запах солярки и мокрого брезента, чёрный дым над горизонтом. Командир — подполковник с нашивкой «Ветераны Донбасса», с усталым, но цепким взглядом — выслушал Андрея, посмотрел на Виктора, на его палку, на хромоту, нахмурился.

— Инвалид?

— Хожу, руки рабочие, — сказал Виктор, выпрямившись, стараясь не опираться на палку. — Пригожусь. Могу ремонтировать, таскать, чинить. Глаза есть, голова на месте.

Командир помолчал, потом махнул рукой, словно отмахиваясь от назойливой мухи.

— Оформляйся. Хозяйственный взвод, но сначала — покажи, что умеешь. Андрей ручается — ты отвечаешь за него головой. Если подведёт — отправишься в тыл с позором.

Выдали форму — камуфляж с застиранными пятнами, каску с вмятиной, бронежилет старый, но целый, с набивными пластинами. Автомат не дали — «потом, когда покажешь себя». Виктору отвели место в блиндаже, на нарах, застеленных старым матрасом, от которого пахло сыростью и потом.

Глава 3. Авдеевка. «Труба»

Первые дни Виктор таскал ящики с водой и патронами, чистил картошку — вёдрами, до мозолей, — помогал на кухне, где из котла валил пар с запахом каши и тушёнки. Нога болела от сырости, каждый шаг отдавался в тазу ноющей болью, но он терпел, ни разу не попросив пощады. Бойцы смотрели на него снисходительно — хромой мужик, какой боец, — но он не обижался, только хмуро улыбался. Вечером у костра он слушал разговоры: про обстрелы, про раненых, про «птичек» (дроны), которые жужжали над головой, и постепенно втягивался в этот новый мир, где смерть была будничной, как утренний чай.

Через неделю старшина — сухой, с прокуренными усами и вечно недовольным лицом — позвал его.

— Сухомнин, завтра в восемь — на стрельбище. Покажешь, как с оружием.

Виктор удивился: «Я же хозяйственный».

— А ты думал, так и будешь картошку чистить? Командир сказал — обучить. Иди, постреляешь, а то нам лишние рты не нужны.

Утром он стоял на мокром полигоне, сжимая старенький АК-74, холодный, с потёртым прикладом. Рядом — инструктор, молодой сержант, лейтенант? — с настороженными глазами, лицо в веснушках, сам почти мальчишка.

— Смотри, батя. Приклад в плечо, щёку на гребень, дыши ровно. Одиночными, не очередью. Сначала пристреляйся.

Виктор вспомнил, как в молодости стрелял из карабина по банкам в лесу, но автомат был другим — тяжелее, с резкой отдачей, которая толкала в плечо. Он прицелился в мишень — белую фигуру, похожую на человека, — выдохнул, нажал. Пуля ушла в молоко, взметнув песок левее. Сержант хмыкнул, но без злорадства.

— Расслабься. Она не кусается. Держи ровнее, дыши на половинном выдохе.

Виктор сделал ещё три выстрела — два попали в край, одна прошла в десятку, и сержант одобрительно кивнул. К концу занятия он научился держать оружие увереннее, ощутил его вес, приклад в плече стал привычным. Сержант похлопал его по плечу: «Не всё сразу, но руки помнят. Бывает хуже». Виктор понял: его здесь не просто терпят, он может быть полезен, если не сдастся.

В конце января по бригаде поползли слухи о «трубе». Заброшенный коллектор от Донецкой фильтровальной станции к коксохиму — старый, диаметром чуть больше метра, почти два километра. Внутри — вода, грязь, крысы, и воздух спёртый, как в могиле. Разведка обнаружила, что труба выходит в тыл к противнику, в укрепрайон «Царская охота». Если пройти по ней — можно ударить внезапно.

— Слышал, там уже недели две разведчики ползают, — сказал Геннадий, перебирая патроны, раскладывая их по рожкам с привычной сноровкой. — Отверстия для воздуха режут потихоньку. Сверху арта бьёт, чтобы шума не было, а они там, как кроты, шуршат.