Позывной "Батя"

— И что, пойдём? — спросил Виктор, стараясь, чтобы голос не дрогнул.

— Скоро. Готовься.

Напряжение росло. Обстрелы участились, земля дрожала, и каждую ночь слышались разрывы, от которых звенели стёкла в блиндаже. Раненых привозили чаще — на носилках, с перевязанными конечностями, с лицами, искажёнными болью, иногда мёртвых, накрытых простынями. Виктор помогал разгружать носилки, видел эти лица, слышал стоны и маты, и внутри нарастала дрожь, не физическая, а другая — предчувствие. Но он молча делал дело, таскал, успокаивал раненых, подавал воду.

Однажды ночью Андрей вернулся с разведки — грязный, мокрый, пахло ржавчиной и затхлой водой. Сел у костра, долго молчал, глядя на огонь, потом заговорил хрипло:

— Я там был. В трубе. Почти два километра, вода по грудь, местами по шею. Крысы — уже пофиг, они не кусаются, просто бегают. В конце — выход прямо в «Царскую охоту», в подвал разрушенного здания. Если зайдём с полусотней — они нас не ждут. Но дышать там нечем, и ноги замерзают за пять минут.

— Пойдём?

— Да. Через неделю.

Через несколько дней началось. Сто пятьдесят штурмовиков уходили в трубу. Виктор стоял у входа, таскал ящики с боеприпасами, ящики с гранатами, с водой. Андрей подошёл, хлопнул по плечу: «Ты тут, батя, не лезь. Твоё дело — ящики. Если что — оставайся на выходе, прикрывай». Виктор кивнул, но смотрел в чёрное отверстие, и внутри что-то шевелилось — не страх, а странное притяжение, как будто труба звала его.

Первые группы ушли. По рации — отрывистые доклады, шорох, помехи. Вдруг — крик: «Контакт!» И тишина. Затем — автоматные очереди, разрывы гранат, глухие, как удары в подушку. Через час Андрей выбрался первый — мокрый, грязный, с горящими глазами, лицо в потёках грязи.

— Плацдарм захватили. Давай боеприпасы! Живо!

Виктор схватил цинк с патронами, подтащил к трубе. Внутрь уже затаскивали раненого — парень с простреленной ногой, стиснул зубы, бледный до синевы, рубашка пропиталась кровью. Второй боец крикнул: «Помоги, батя!» Виктор не думал — шагнул в трубу, схватил носилки сзади, перехватил за поручни. Внутри — темнота, только тусклый свет от входа, вода по щиколотки, потом по колени. Нога заныла сразу — холод, сырость, и она скрутилась от резкого движения. Он стиснул челюсти, пополз, упираясь здоровой ногой, подталкивая носилки вперёд. Раненый стонал, и этот стон отдавался в металле. Вода поднималась выше — ледяная, февральская, с запахом железа и гнили.

Виктор чувствовал, как ногу начинает сводить судорогой. Сухожилия тянуло, кость ныла глухой болью, и каждый сантиметр давался с мучением. Он замедлялся, дышал ртом, но второй боец сзади кричал: «Давай, не останавливайся!» Он пересилил, собрал волю в кулак и пополз дальше. Крысы шуршали по ногам, и он уже не обращал внимания, хотя кожей чувствовал их прикосновения. Воздуха не хватало, пахло ржавчиной, стоячей водой и ещё чем-то сладковатым — может, кровью. Артиллерийские разрывы доносились глухо, через землю, как отдалённые раскаты грома.

Через час впереди забрезжил свет — серый, неяркий. Они вывалились наружу, прямо в тыл врага, в полуразрушенное здание с выбитыми окнами. Вокруг рвались снаряды, свистели пули, воздух дрожал от взрывов. Раненого подхватили санитары, утащили в укрытие. Виктор упал на колени, хватая ртом воздух, кашляя от пыли и гари. Нога болела так, что он едва не заорал, но сдержался, только закусил губу до крови.

Рядом упал Андрей, выругался матом.

— Ты как тут?!

— Тащил раненого.

— Ты оху... Убирайся назад! Ты тут ни к чему!

Но в этот момент с фланга ударил пулемёт. Очереди прошили землю в метре от них, взметнув фонтанчики грязи. Андрей вжался в грязь, выругался ещё крепче. Следом из трубы выскочили ещё двое с ящиками, залегли за бетонными блоками.

Виктор увидел, как пуля срезала одного из бойцов — тот упал без крика, просто осел, и автомат отлетел в сторону, звякнув о бетон. Инстинкт сработал быстрее мысли — Виктор перекатился, схватил оружие, прижал к плечу. Руки тряслись, но он вспомнил занятия: приклад в плечо, щёка, выдох. Он прицелился туда, откуда бил пулемёт, — в тёмный проём подбитого танка, — и нажал на спуск. Очередь ушла чуть выше, но пулемётчик на секунду замолк. Этого хватило — Геннадий, оказавшийся рядом, бросил гранату, перемахнув рукой через блок.

— Ложись!

Взрыв, осколки засвистели над головами. Пулемёт замолк навсегда.

Виктор лежал в грязи, сжимая автомат, дрожа всем телом. В груди колотилось, во рту пересохло, в ушах звенело от близкого разрыва. Но он не ушёл обратно. Он остался.

— Твою мать, — прохрипел Андрей, подползая к нему. — Герой хренов. Ладно, оставайся. Но патроны экономь, не пали как в кино.

Виктор кивнул, перезарядился, трясущимися пальцами вставил новый рожок. Нога ныла, но он заставил себя не думать о ней, сосредоточиться на звуках, на движении. Рядом, за бетонным блоком, лежал молодой парнишка — испуганный, с круглыми глазами, кажется, его звали Серёга, из недавнего пополнения.

— Не бойся, — сказал Виктор хрипло, стараясь, чтобы голос звучал уверенно. — Видишь, за тем обгоревшим деревом? Там засели. Бей туда, короткими.

Парень кивнул, прицелился, выстрелил. Пуля попала в ствол, и оттуда донёсся вскрик.

— Молодец. Теперь ложись, меняй позицию.

Виктор сам снова нажал на спуск, прицельно, видя силуэты в дыму. Бой длился несколько часов. Он стрелял, перезаряжался, переползал от укрытия к укрытию, и нога болела всё сильнее, он хромал уже почти волоча её, но не садился, не ложился. В какой-то момент кто-то крикнул: «Батя, дай закурить!» — и он, не думая, бросил пачку сигарет в ту сторону, и они упали прямо в руки бойцу. Так к нему и прилипло «Батя» — не только из-за возраста, а потому что он был здесь, держался и помогал, как мог, и в нём видели отца, которого у многих уже не было.

Контратака захлебнулась. По трубе продолжали подвозить боеприпасы, и наши, получив подкрепление, удерживали «Царскую охоту». Десять дней обороны, с короткими передышками, с обстрелами и атаками. 17 февраля 2024-го Авдеевка была освобождена. Виктор вышел из боя живым. Грязный, мокрый, с опухшей ногой, с воспалённым глазом от попавшей пыли, с тремором в руках, который не проходил уже двое суток.

Медсестра, высокая женщина с выгоревшими волосами, хотела отправить его в тыл, в госпиталь — «у вас нога, вам нужно лечение, иначе останетесь без конечности». Но он сказал: «Нет. Я остаюсь». Она покачала головой, но больше не спорила.

Он больше не был «хозяйственным». Он был бойцом. Через неделю бригаду перебросили на Купянское направление, где фронт снова трещал по швам. Впереди — новые бои, новые траншеи, новые могилы. Виктор знал: он на верном пути. Он был солдатом, который пройдёт по всей этой земле, через всю эту грязь и кровь, пока не найдёт останки своих сыновей. Или пока не ляжет рядом с ними — тогда, по крайней мере, он будет знать, что попытался.

В блиндаже, лёжа на жёстких нарах, он смотрел в потолок, слушал, как за стеной храпят товарищи, и думал о том, что Ольга, наверное, видит его оттуда, и, может быть, гордится. Или молится. Или просто ждёт, как ждала всю жизнь. А он будет ждать только одного — момента, когда сможет выполнить клятву.

Глава 4. Купянск. Город

Переброска заняла двое суток. Бригаду грузили в эшелоны под Авдеевкой — в промозглую ночь, когда ветер дул с востока, неся запах гари и сырой земли. Виктор сидел в теплушке, на ящиках из-под снарядов, привалившись спиной к холодной стене. Рядом — Андрей, Евгений, Геннадий. Молчали. Все понимали: Авдеевка была тяжёлой, но Купянск будет другим. Городская застройка, многоэтажки, подвалы, каждый дом — крепость. И враг там держался крепко, с осени 2023-го, когда наши подошли к городу и завязались уличные бои.

Виктор смотрел в щель между досками. За окнами проплывали поля, сёла, руины. Где-то вдалеке дымились трубы — то ли заводы, то ли пожарища. Небо низкое, серое, с редкими просветами. Ему казалось, что вся земля покрыта пеплом. Пахло потом, махоркой, машинным маслом. Кто-то дремал, кто-то перебирал патроны, кто-то тихо переговаривался.

— Слышал, там каждый дом заминирован, — сказал один из бойцов, молодой парень с обветренным лицом. — Противник сидит в подвалах, оттуда бьёт. Дроны круглосуточно.

— А танки? — спросил другой.

— Танки по дорогам не пройти — везде мины и противотанковые рвы. Пехота работает. Штурмовыми группами — по три‑четыре человека.

Виктор слушал и вспоминал Ивана. Его танк сгорел где-то под Купянском, на нейтралке. Может, в том самом районе, куда они сейчас едут. Он достал из кармана сложенную вдвое фотографию — ту самую, у дома, все четверо, солнце слепит. Провёл пальцем по лицу сына. Иван улыбался, щурился, ветер трепал белые волосы.

— Батя, — сказал Андрей, заметив его взгляд. — Не думай о прошлом. Думай о деле. Приедем — сразу в бой. Там, глядишь, и найдёшь что-то своё.

Виктор кивнул, но ничего не ответил. Он прятал фото обратно в нагрудный карман, и пальцы нащупали там же сложенную бумагу — ксерокопию донесения, где говорилось о гибели Ивана: «Машина сгорела. Тело не эвакуировано». Он перечитывал эти строки каждый день, и каждый раз они резали глубже. Где? В какой точке? Он не знал. Никто не знал. Может, останки лежат в подвале или в поле, и никто не потрудился их подобрать. Мысль эта грызла, как ржавчина.

Эшелон остановился в сорока километрах от Купянска. Дальше — на машинах, по разбитым грунтовкам, под обстрелами. Бригада выгружалась в лесу, в маскировочных сетях, среди сосен, израненных осколками. Командир собрал офицеров, но бойцы знали главное: входить будем с восточной окраины, через промзону. Там — разрушенные цеха, бетонные заборы, подвалы. Противник укрепился в многоэтажках и ждёт.

Первый день — зачистка промзоны. Виктор был водителем БТРа, возил штурмовиков к линии столкновения. Нога ныла от сырости, но он пересиливал, сжимал руль так, что костяшки белели. БТР старый, броня в заплатках, двигатель чихал на холостых. Но Виктор знал — за рулём он чувствует машину, как когда-то чувствовал КАМАЗ. Каждый рывок, каждый поворот — на инстинкте.

Он подвозил бойцов к разрушенному цеху, ждал, пока те зачистят, забирал раненых, увозил назад. Вокруг рвалось, свистело, гудели дроны. Он видел, как падают товарищи, как кричат раненые, как санитары перевязывают обожжённые руки. Внутри крепла решимость, но где-то в глубине затаился холодный ком — неуверенность. А что, если я никогда не найду их? Что, если я сдохну здесь, так и не выполнив обещания? Он отгонял эти мысли, но они возвращались, особенно по ночам, когда тишина взрывалась далёкими раскатами.

В один из дней его БТР подбили. Удар пришёлся в башню, осколки посекли броню, заклинило люк. Виктор выскочил наружу, хромая, прижимаясь к броне, и увидел, как из цеха выбегают наши, а за ними — цепь противника. Он схватил автомат, упал за колесо и открыл огонь. Короткими очередями, экономя патроны. Пули ложились рядом, взбивая пыль. Он стрелял, не думая о страхе, только о том, чтобы удержать позицию. Но вдруг нога подвела — судорога скрутила мышцы, он оступился, упал на бок, и в этот момент рядом, в двух метрах, разорвался миномётный снаряд. Осколки взвизгнули над головой, один чиркнул по каске, другой пропорол рукав. Виктор замер, прижавшись к земле. В ушах звенело, в глазах потемнело. Впервые за всё время он почувствовал, что не может подняться. Не от боли — от отчаяния. Я ничтожество. Хромой старик. Что я здесь делаю?

— Батя, назад! — крикнул кто-то. Он не слышал, только видел, как парень из его отделения, молодой сержант по фамилии Коваль, метнулся к нему, схватил за бронежилет, потащил волоком за угол. Виктор пытался встать, но нога не слушалась. Коваль заорал ему в лицо: «Твою мать, вставай! Не смей ложиться!» И этот крик, злой, отчаянный, выдернул его из ступора. Он встал. Шатнулся, но встал. Перезарядил автомат и снова начал стрелять, уже с новой позиции, за бетонным блоком. Рядом Коваль бил короткими очередями, и они держались вдвоём, пока не подошло подкрепление.