Тень непрошеного гостя

Глава 2. Ночной кошмар и утренний яд

К вечеру дождь прекратился так же внезапно, как начался, и Черноярск остался лежать под тяжёлым, влажным небом, словно человек, которого избили и бросили умирать, но который по какой-то причине всё ещё продолжает дышать. Вода стекала с крыш, капала с подоконников, собиралась в глубоких лужах и медленно уходила в глину; улицы превратились в вязкую коричневую жижу, в которой отражались окна, заборы и редкие фонари. От реки тянуло сыростью, от дворов — мокрым навозом, от самой земли — густым запахом глины, которая после долгой сухости вдруг получила воду и теперь словно разлагалась от избытка жизни. Ночь наступила душная. Ветер исчез. Деревья стояли неподвижно, тяжёлые от воды, и только иногда с листа срывалась крупная капля и падала на землю с каким-то особенно глухим звуком. Воронин шёл домой медленно, хотя ему хотелось бежать. Он не знал, от чего именно хотел убежать — от трактира, от фотографии, от голоса человека, назвавшего себя чужим именем, от собственной памяти или от того страшного спокойствия, с которым ему сказали: «Она умерла». Он шёл, потому что ноги ещё умели ходить, и потому что всякий человек, пока окончательно не разрушен, продолжает выполнять самые простые движения, словно тело не желает участвовать в катастрофе души. Один раз он остановился возле стены и долго смотрел на свои руки. На пальцах оставалась засохшая грязь. Ногти были чёрными. Правая рука дрожала. Он сжал её в кулак, подождал, пока дрожь ослабеет, и пошёл дальше. Дома он долго не мог попасть ключом в замочную скважину. Когда наконец дверь открылась, ему показалось, что за нею находится не его комната, а чужая, давно необитаемая могила, в которой почему-то ещё сохранились его вещи.

Комната была маленькая, низкая, с одним окном во двор. Здесь всё имело своё место, и в этой правильности прежде заключалось для Воронина почти физическое утешение. Кровать у стены. Стол. Два стула. Шкаф. Умывальник. Небольшое зеркало в деревянной раме. Несколько книг. На подоконнике — засохший цветок в глиняном горшке, который он всё собирался выбросить, но не выбрасывал уже третий год. Теперь всё это казалось ему подозрительным. Слишком неподвижным. Слишком невинным. Он закрыл дверь и некоторое время стоял к ней спиной. Потом снял сюртук. Ткань была тяжёлая, мокрая, испачканная глиной. Она с глухим шлепком упала на пол и осталась лежать там, тёмная, бесформенная, похожая на содранную кожу. Воронин посмотрел на неё и почувствовал внезапное отвращение. Ему захотелось поднять её, повесить, почистить, привести в порядок, как он делал всегда, но он не поднял. Он снял жилет, рубаху, остался в одной исподней рубахе и сел у окна. За стеклом лежал мокрый двор. Лунный свет был слабым, но его хватало, чтобы оконный переплёт лёг на дощатый пол длинным чёрным крестом. Воронин смотрел на него. Потом отвернулся. Через минуту снова посмотрел. Крест оставался на месте. Он попытался улыбнуться. Улыбка не получилась.

Он просидел так долго. Часы на стене отсчитывали минуты. Каждая казалась отдельной, тяжёлой и ненужной. В висках появился тонкий звон, сначала почти незаметный, потом всё более отчётливый. Казалось, где-то далеко натянута металлическая струна и кто-то время от времени касается её ногтем. Воронин несколько раз вставал, пил воду, снова садился. Он хотел лечь, но боялся закрыть глаза. Стоило ему опустить веки, как возникала фотография. Чёрное платье. Белое кружево. Тёмная камея. Глаза. Он открывал глаза и видел комнату. Закрывал — видел её. Открывал — стол. Закрывал — лицо. Наконец он начал говорить сам с собой, сначала мысленно, потом едва слышно: «Этого не было. Это невозможно. Тридцать лет прошло. Тридцать лет». Но число не успокаивало. Напротив, оно становилось всё страшнее. Тридцать лет означало не расстояние от прошлого, а его возраст. Тридцать лет он ел, спал, преподавал, получал жалованье, разговаривал с людьми, жаловался на цены, болел, выздоравливал, старел. Тридцать лет он существовал рядом с одним человеком, которого уже не было. И если всё это время Натана была мертва, то что именно продолжало жить в нём? Он попытался ответить. Ответа не было. Только звон в висках и тяжёлое дыхание.

Под утро он всё-таки лёг. Не потому, что успокоился, а потому, что тело оказалось сильнее страха. Сон пришёл не сразу. Сначала потолок начал медленно удаляться, потом стены стали расплываться, затем исчез звук часов. Воронин ещё некоторое время чувствовал собственное тело: тяжесть головы, влажную рубаху, напряжённые пальцы. Потом исчезло и это. Он провалился не в сон, а куда-то глубже, туда, где не было ни времени, ни комнаты, ни возможности проснуться.

Первым пришёл запах.

Сырой земли.

Потом формалина.

Потом прелых еловых венков.

Воронин стоял в каком-то тесном помещении, стены которого были покрыты влажными тёмными пятнами. Он не видел потолка. Не видел пола. Всё вокруг было чёрным и блестящим, как смола. Воздух был холоден, но холод этот не освежал: он входил внутрь тела, останавливался в костях и там оставался. Воронин хотел двинуться, но ноги не слушались. Он попытался закричать — не смог. Впереди появилась светлая полоса. Из неё медленно вышла женщина.

Сначала он увидел платье.

Чёрное.

Потом белое кружево.

Потом лицо.

Натана.

Она была молода — так молода, как может быть только мёртвый человек в памяти живого. На её лице смерть не уничтожила молодость, а сделала её страшной. Кожа казалась бледной до синевы. Щёки впали. Губы были сведены какой-то внутренней судорогой. Тёмные глаза глубоко ушли в глазницы и оттого казались огромными. Но страшнее всего было то, что они оставались живыми. Они смотрели на Воронина с тем же мучительным ожиданием, которое он видел когда-то, когда ещё мог уйти, но ещё не ушёл. На груди висела тёмная камея. Белое кружево закрывало шею.

Она шла к нему.

Он хотел отступить.

Не мог.

Она подошла совсем близко.

От неё пахло сырой землёй.

— Алексей.

Он зажмурился.

— Не надо.

— Человек может уйти и забрать с собой смысл чужой жизни...

Голос был хриплый, слабый, но каждое слово звучало так ясно, словно произносилось внутри его собственной головы.

Она наклонилась к нему.

— Почему ты не пришёл, Алексей?

Воронин открыл глаза.

Её лицо было перед ним.

Он увидел каждый порок кожи, каждую тёмную складку у губ, каждую каплю влаги на белом кружеве. Он хотел сказать, что был молод, что боялся, что не понимал, что жизнь требовала от него выбора, что он не желал ей смерти. Но язык лежал во рту тяжёлым, мёртвым куском мяса.

Натана улыбнулась.

И тогда белое кружево на её шее вдруг натянулось.

Раздался сухой треск.

Кружево лопнуло.

Под ним появилась тёмная, багровая полоса.

Воронин увидел верёвку.

Он закричал.

Пол исчез.

Натана повисла перед ним.

Раздался глухой хруст.

Её тело дёрнулось.

Потом начало медленно раскачиваться.

Вправо.

Влево.

Верёвка скрипела.

Каблуки глухо ударяли в пустоту.

Вправо.

Влево.

Каждое движение было одинаковым, безжалостным и механическим, как движение маятника часов.

Воронин хотел закрыть глаза.

Не смог.

И тогда в дальнем углу комнаты появился человек.

Вчерашний проезжий.

Тот же тёмный сюртук.

Тот же саквояж.

То же усталое лицо.

Он не выглядел мёртвым, демоническим или необычным. Именно поэтому ужас его присутствия был почти невыносим. Он стоял совершенно обыкновенно, словно вошёл сюда через дверь и теперь наблюдал за происходящим без удивления.

Он подошёл.

Встал рядом.

— Вы устали, Алексей Петрович.

Воронин затряс головой.

— Нет.

— Устали.

— Нет.

— От прошлого нельзя убежать. Вы сами это уже знаете.

Натана продолжала раскачиваться.

Скрип.

Удар каблуков.

Скрип.

Незнакомец наклонился к нему.

И тихо, почти ласково, как старший человек, дающий дурной, но практический совет, сказал:

— А не лучше ли вам повеситься, голубчик? Зачем вы коптите небо? Ведь верёвка-то давно намылена. Она ждёт.

Воронин почувствовал, что наконец может закричать.

Он закричал.

Но звука не было.

Всё вокруг продолжало двигаться.

Натана.

Верёвка.

Незнакомец.

И только он один стоял неподвижно, понимая, что никогда уже не проснётся.

Он проснулся.

Крик остался внутри.

Воронин сел на кровати и несколько секунд не понимал, где находится. Он хватал воздух ртом, как утопленник. Рубаха была мокрой. Простыня под ним тоже. Пальцы обеих рук свело судорогой. На языке стоял вкус меди и кислой рвоты. Он попытался встать, но ноги не удержали. Он сполз на пол и некоторое время лежал, прижавшись щекой к холодным доскам. Потом поднялся на четвереньки и пополз к зеркалу.

Зеркало висело низко.

Он посмотрел.

И отшатнулся.

В отражении стоял старик.

Он знал, что это он.

Но лицо казалось чужим. За одну ночь оно словно постарело на двадцать лет. Кожа стала серой. Щёки осели. Под глазами лежали глубокие тёмные впадины. Губы были бескровны. Глаза казались огромными и пустыми.

Воронин коснулся щеки.

Отражение повторило движение.

Он вдруг подумал: «Вот оно».

Не смерть.

Не болезнь.

А человек, который тридцать лет избегал одного признания и теперь наконец его увидел.

Он вспомнил слова из сна.

Верёвка-то давно намылена.

Воронин закрыл глаза.

Мысль была страшной именно своей простотой. В ней не было никакой мистики. Жизнь его действительно состояла из бегства. От Натаны. От собственной ответственности. От правды о себе. Потом — от самой памяти. Он называл это осторожностью, зрелостью, благоразумием. Он научился говорить о нравственности с учениками. Научился осуждать чужую подлость. Научился быть порядочным человеком. И всё это время в глубине его жизни лежало одно-единственное действие, настолько ясное, что все последующие тридцать лет не смогли его заслонить.

Он встал.

Подошёл к окну.

Крест на полу исчез.

Наступило утро.

Черноярск после дождя сиял.

Это сияние было почти оскорбительным. Листья акаций блестели. Крыши казались чистыми. Пыль осела. Воздух стал прозрачнее. На улицах появились лужи, в которых отражалось голубое небо. Люди шли по своим делам. Кто-то смеялся. Из булочной тянуло свежим хлебом. Где-то звонил колокол. Всё выглядело так, будто ночью ничего не произошло.

Воронин оделся.

Сначала он хотел идти в прогимназию, но ноги сами понесли его в другую сторону.

В кофейню.

Ему нужно было кофе.

Не потому, что он хотел пить. Ему нужна была чашка, блюдце, ложка, сахар, привычное движение руки — всё то, что связывает человека с нормальной жизнью. Если он сядет за стол, выпьет кофе, посмотрит на людей, то, возможно, вчерашний день станет похож на бред.

Он вошёл.

Здесь было светлее, чем в трактире. Несколько столиков были заняты. В воздухе стоял запах кофе и свежего хлеба. Воронин сел у стены.

— Кофе, — сказал он.

Официант поставил чашку.

Воронин взял её двумя руками.

Руки дрожали.

Он пытался остановить их, но дрожь только усиливалась.

— Алексей Петрович?

Он поднял голову.

Перед ним стояла Мария Андреевна Сергеева.

Вдова полковника. Женщина лет сорока с небольшим, с тихим, усталым лицом, которое после смерти мужа словно стало старше, чем было прежде. Она была одета просто, без траурной демонстративности, но в её лице осталось то выражение постоянной осторожности, какое появляется у человека, слишком долго живущего рядом с чужими взглядами и разговорами.

— Можно?

— Конечно.

Она села.

Несколько секунд смотрела на него.

— Вы плохо выглядите.

— Жара.

— Сегодня уже не жарко.

— Ночью простудился.

— Простудились?

— Да.

Она посмотрела на его руки.

— Вам холодно?

Воронин спрятал пальцы под стол.

— Немного.

Мария Андреевна не стала спорить.

— Вы были вчера в трактире?

Воронин поднял голову.

— Почему вы спрашиваете?

— Просто.

— Да.

— Видели кого-нибудь знакомого?

— Нет.

Она замолчала.

Потом сказала:

— Вы странно говорите сегодня.

— Как?

— Будто каждое слово вам приходится вытаскивать из себя.

Воронин сделал глоток кофе.

Он был горьким.

— Не выспался.

— Вам снилось что-нибудь?

Рука его остановилась.

Он посмотрел на неё.

Она поняла, что попала куда-то слишком близко, и слегка изменилась в лице.

— Простите. Я не хотела...

— Ничего.

Он попытался улыбнуться.

— Просто сон.

Мария Андреевна долго смотрела на него.

— Алексей Петрович, вы можете ничего мне не рассказывать. Я не спрашиваю из любопытства.

Он молчал.

— Но вы сегодня совсем не похожи на себя.

Воронин поставил чашку.

— На кого же я похож?

Она ответила не сразу.

— Не знаю.

За окном прошёл человек.

Воронин следил за ним глазами.

— Может быть, просто устал.

— Вы стали другим человеком.

Он вздрогнул.

Мария Андреевна тихо продолжила:

— Вы словно один пережили конец света.

Воронин посмотрел на неё.

Ему вдруг захотелось рассказать всё.

Одним движением вывернуть перед ней всю свою жизнь, сказать про Астрахань, письмо, фотографию, ночь, петлю, человека с саквояжем, сказать, что он больше не может жить в собственной коже. Но вместо этого он почувствовал ужас. Если он скажет — прошлое станет реальным. Пока он молчит, оно ещё находится где-то внутри него, страшное, но принадлежащее только ему. Слова сделают его общим.

Он встал.

— Мне пора.

— Алексей Петрович...

Он не ответил.

Оставил кофе.

Пошёл к двери.

И там столкнулся с девушкой.

Ольгой.

Она несла корзину. От неожиданного столкновения корзина качнулась, несколько хлебов едва не выпали. Девушка быстро удержала её.

— Простите.

Воронин посмотрел на неё.

Ей было девятнадцать.

Лицо молодое. Усталое, но ещё не испорченное жизнью. В глазах — тревога, нетерпение и что-то ещё, чего он уже не мог назвать, потому что сам давно этого не чувствовал.

Она посмотрела на него.

Потом — мимо него, через стекло двери, на улицу.

Туда, за город.

На дорогу, уходившую к яру.

Воронин вдруг понял, что именно она ищет там.

Выход.

Свободу.

Другую жизнь.

Он почувствовал зависть.

Не к её молодости даже.

К тому, что её прошлое ещё не успело стать могилой.

У неё впереди были годы, в которых ещё не было Натаны, письма, фотографии, петли. Её могли предать, она могла сама предать, могла ошибиться, погибнуть, спастись — всё это ещё принадлежало будущему. Перед ней была дорога, а за дорогой неизвестность.

Воронин смотрел на неё и думал только об одном: как много у человека бывает жизни, пока он ещё не понимает, что однажды она закончится одним-единственным поступком, который потом будет повторяться внутри него тридцать лет.

Ольга снова посмотрела на дорогу.

И ушла.

Воронин остался в дверях.

Позади Мария Андреевна молчала.

Перед ним блестел после дождя Черноярск.

Чистый.

Свежий.

Почти красивый.

И от этой чистоты ему стало страшнее, чем от вчерашней грязи.

Он вышел на улицу и пошёл прочь, не разбирая дороги. За спиной осталась кофейня. Впереди лежал город, который ещё ничего не знал о его бессонной ночи.

А внутри него уже начиналось то медленное разрушение, после которого человеку иногда остаётся только одно: либо впервые сказать правду, либо окончательно перестать быть человеком.

Глава 3. Мясной затылок и древняя сталь

В полдень трактир Зарубина снова наполнился тем особенным шумом, который возникает там, где люди едят много, пьют ещё больше и не хотят думать ни о чём, кроме ближайшей рюмки, куска мяса и собственного благополучия. После ночного дождя город казался вымытым, но трактир не переменился: вода не могла проникнуть сюда, в этот густой, жирный воздух, пропитанный вчерашним чадом, человеческим потом, кислой капустой, табачным дымом и пролитой водкой. Откуда-то из кухни тянуло жареным луком; под потолком медленно кружились мухи; за перегородкой кто-то громко ругался из-за карт; в дальнем углу два старика с сосредоточенностью нотариусов передвигали костяшки домино, и каждый удар белой кости о деревянную поверхность звучал сухо и окончательно. Зарубин, хозяин заведения, толстый человек с рыхлой шеей и маленькими поросячьими глазами, сегодня особенно старался. У окна, за отдельным столом, сидел Иван Михайлович Лукьянов, и для Зарубина это было почти событием государственного значения. В присутствии Лукьянова он становился меньше ростом, мягче голосом и значительно подвижнее. Сам Лукьянов этого не замечал. Он вообще редко замечал людей, когда они не были ему нужны.

Он был крупен даже для крупного человека. Плечи его расходились широко, будто одежда постоянно пыталась удержать их в пределах человеческой фигуры и постоянно терпела поражение; живот нависал над поясом, подбородок переходил в короткую мясистую шею, а на затылке, красном, влажном и блестящем, волосы были подстрижены низко и ровно, почти по-детски, так что голова казалась тяжёлым округлым куском мяса. В этом затылке было что-то вызывающе беззащитное и вместе с тем страшное: он казался частью тела, которая давно перестала знать о существовании совести. Лицо Лукьянова имело тот красный, насыщенный цвет, который приобретают люди, ежедневно принимающие в себя слишком много водки и слишком мало сомнений. Нос был широк, порист, с красными крыльями; веки тяжёлые; рот большой, влажный и почти всегда занят жеванием. На пальцах, толстых и коротких, росли рыжеватые волосы. Когда он сжимал кулак, они вздрагивали вместе с кожей, и кулак становился похож на корень какого-то старого дерева, выросшего не из земли, а из человеческой жадности.

Он ел щи со свининой. Еда была жирная, густая, почти коричневая от навару; сверху плавали блестящие круги сала. Лукьянов ел медленно, но жадно, не торопясь и не отвлекаясь, как человек, который совершает выгодную сделку и не намерен уступать ни одной копейки. После щей он положил на тарелку несколько кусков холодной говядины, посыпал их солью, съел два солёных огурца и налил себе водки. Стакан он поднял не сразу. Сначала посмотрел на него, словно проверяя качество товара, потом выпил одним движением и поставил на стол с таким удовлетворением, какое другой человек мог бы испытать после получения крупного наследства. Зарубин тут же подлил.