Змея, ползущая из его глаз

Глава

Сиквел к рассказу «Тень, что шепчет в пелене дождя». Из цикла о детективах Эдварде Рейнсе и Харрисе Митчелле. Читайте также в цикле рассказ «Когда плачет город»: приквел к рассказу «Тень, что шепчет в пелене дождя».

Засуха в городе и его окрестностях началась почти сразу же после того, как многолетний напарник Харриса Митчелла, Эдвард Рейнс, – исчез в портале, и вместо него материализовался его инфернальный брат-близнец – Джо, утонувший в болоте ещё в детстве.

Джо занял место Эда, и теперь как ни в чём не бывало работал в полиции. Начальство подмены не заметило, а Харрис по молчаливому уговору с Джо ни разу не вспомнил события двухлетней давности, даже наедине с новым "другом".

Никакими друзьями они не были конечно, но на публике Харрис называл Джо Эдвардом или Эдом, демонстрируя дружелюбие. Соответствующим образом относился к Харрису и Джо Рейнс.

Харрис не знал, кто такой Джо: живой человек, призрак, монстр из преисподней или мертвец.

От него веяло холодом даже в эту проклятую жару.

Сент-Клэр, нижняя Луизиана, город, лежащий в излучине Миссисипи, напоминал загнанного зноем волка, который больше не молил о воде, а лишь ждал, когда ослепительный свет раскалённого солнца окончательно поглотит его.

Он не умирал – он медленно иссыхал, мучительно и безнадежно, словно старая кожа, слущиваемая с костей времени.

Второй год засухи превратил его не просто в пыльную пустошь, а в живое свидетельство того, что даже земля может устать быть местом, где рождаются и умирают люди.

Небо, некогда тяжёлое от влаги и обещаний дождя, теперь висело над крышами белым и равнодушным, словно глаза мертвеца. Воздух, густой, как пересохший мёд, был пропитан запахом гари, плесени и чего-то ещё – сладковато-тошнотворного, словно исходящего не от земли, а от самой памяти, которая больше не могла удерживать то, что когда-то было похоронено.

Такой засухи в месте с океаническим субтропическим климатом, где непрерывно лили дожди, в окружении болот, протоков и главное, – на берегу Великой Реки, впадающей в Мексиканский залив, не знали не только метеорологические службы США, но и предания первых поселенцев и колонистов, и даже сказания индейцев.

Но теперь всё изменилось. Великая Река, чьи воды веками питали жизнь вокруг, превратилась в жалкое подобие самой себя. Её русло, некогда полное, с мощным течением, теперь обнажило потрескавшееся дно, испещрённое осколками ракушек и высохшими останками рыбы. Там, где раньше плескались аллигаторы и важно вышагивали пеликаны, теперь царила зловещая тишина.

Жители Сент-Клэра, словно тени, бродили по улицам, избегая друг друга и солнца, которое беспощадно жгло всё живое. В их глазах застыл немой вопрос: сколько ещё это продлится? Надежда, когда-то такая прочная, как кирпичи старинных зданий города, теперь крошилась, как песок под ногами.

В домах, где раньше звучал смех, теперь слышались лишь скрипы старых половиц и редкие вздохи. Колодцы давно пересохли, и воду приходилось привозить издалека, но она была горькой и пахла железом. Поля, некогда зелёные и плодородные, превратились в серо-жёлтые пустыри, где даже сорняки не могли выжить.

Старики рассказывали, что это – гнев земли, наказание за грехи, забытые людьми. Но молодёжь не верила в сказки. Она винили климат, правительство, кого угодно, только не себя.

И всё же, в глубине души каждый знал: что-то сломалось, что-то ушло навсегда.

Харрис Митчелл по-прежнему жил в том же доме на окраине, где асфальт кончался, и начиналась пустота, и хотя стены трещали от жары, а полы скрипели, как кости под тяжестью непрожитых лет, он не покидал его – не из упрямства и даже не из привычки, а потому что именно здесь, в этой тишине, пропитанной запахом бурбона и лаванды, он чувствовал, что она ещё рядом, что Элен не утонула в реке – она просто ушла туда, где её можно услышать только ночью, когда город перестаёт дышать, а душа – начинает говорить.

Он редко смотрел на её фото, висевшее на кухне – не потому что опасался боли, а потому что боялся обмана: ведь каждый раз, когда он вглядывался в её глаза, ему казалось, что она смотрит не на него, а сквозь него, на того, кем он стал за эти годы, и в её взгляде не было ни упрёка, ни жалости, а только вопрос – тихий, но неотвязный: «Ты готов вернуться?»А он не знал ответа.

Но по ночам, когда жара не отпускала даже в темноте, он видел её – то стоящую по колено в воде, с мокрыми волосами, стекающими по плечам, как чёрный шёлк, то сидящей за столом, пьющей кофе из той самой чашки с трещиной, которую он так и не выбросил, то – молчащей у окна, с руками, сжатыми в кулаки, как будто она знала, что он скоро начнёт слышать другого, того, кого называл напарником, но чьё лицо – уже не принадлежало миру живых.

В то утро он проснулся от того, что она стояла у кровати, босиком, в том самом белом платье, в котором ушла, и её голос – не громкий, а такой, какой был у неё в жизни, усталый и нежный, – прошёл сквозь тишину, как лезвие сквозь воду:

«Ты слышишь его? Того, кто зовёт тебя по имени, которого ты называешь „напарником“. Он не один, Харрис. И он вернулся не ради тебя. Он вернулся, потому что ты забыл, как умирать».

Он не вскрикнул. Он просто лежал, чувствуя, как пот стекает по вискам, и зная, что это не сон, а предупреждение – потому что в реальности, куда бы он ни вошёл, будь то участок, мотель или болото, имена, которые он произносил вслух, начинали отвечать.

Он надел плащ – не потому что жарко или холодно, а потому что Элен подарила его в тот самый дождь, когда сказала: „Если я уйду – ищи меня в каплях“, и теперь, в эту засуху, он носил его как амулет, как молитву, как последнюю нить, связывающую его с тем, кем он был до того, как город начал плакать.

В участке его ждал новый напарник – Джо Рейнс, брат Эдварда, чьё лицо было столь же похоже на лицо исчезнувшего детектива, сколь и чуждо ему по духу: глаза у него были тоже голубые, но не те, другой голубизны – не небесные, как у Эда, откуда временами выглядывала древняя тьма, а пустые, как озёра после испарения, будто кто-то вычерпал из них всё, кроме памяти.

– Ты опоздал на семь минут, — сказал Джо, не отрываясь от фотографии девочки, найденной в трещине пересохшего болота.

– Я не считаю время, — ответил Харрис, подходя ближе. – Я считаю тех, кого ещё не похоронил.

Когда он взял фото в руки, его пальцы дрогнули – не от страха, а от узнавания: на груди девочки была татуировка, не грубая, не спешная, а аккуратная, сделанная почти что с любовью, изображавшая змею, обвившую глаз, а внутри зрачка – другую змею, кусающую собственный хвост.

Как говорят скандинавские саги, такой зрачок был у датского конунга Сигурда Змееглазого, сына Рагнара Лодброка и Ауслуг.

– Уроборос, — повторил Харрис, словно пробуя слово на вкус, катая языком букву "о" по нёбу. – Символ бесконечности, цикличности… или же проклятия.

– Проклятия? — Джо наконец поднял взгляд от фотографии. – Ты думаешь, это связано с теми исчезновениями?

Харрис молча кивнул, снова изучая изображение. Его мысли неслись в хаотичном танце, связывая древние легенды с реальностью. Татуировка была слишком детальной, слишком осмысленной, чтобы быть случайностью.

– Это не просто символ, – наконец произнёс он, сжав фотографию в руке. – Это ключ. Кто бы ни сделал эту татуировку, он знал, что она значит. И, возможно, он знает, где искать остальных.

Джо нахмурился, пытаясь понять ход мыслей напарника.

Конец ознакомительного фрагмента.

Текст предоставлен ООО «Литрес».

Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на Литрес.

Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.