Колизей 2. Падение Титана

Глава 1

Нищий ползает по днищу,

Ищет радость бытия.

Если что-то и отыщет,

То проглотит, не жуя.

***

Солнце плавилось и текло, оплывая к горизонту огромной медовой каплей. Мухами, налипшими на сладость и оттого медлительными, казались на фоне непомерного диска бесчисленные флайеры служб, аэротакси, дроны С.П.И. – Службы Правопорядка Иерархата и прочее летающее железо, заполонившее зеленовато-золотое необъятное закатное небо над Величием – столичным миром Острия.

Давным-давно по времени Престола, когда Узурпатор собрал миры в кулак и учредил экспансивную политику, нацелив сплотившийся и непомерно разрастающийся народ вовне, наружу, за границы зримого мира, Величие звался Осью и так же имел статус столицы. Богатый и развитой, Ось был центральным миром Серебряной Империи, включавшей в себя еще семьдесят две прекрасные густонаселенные планетные системы, не только входившие в состав Колизея, но и находившиеся недалеко друг от друга в реальном космосе. Недалеко по меркам космической цивилизации, разумеется.

Империя пала под натиском сил вторжения за неполный год Колизея, и сейчас все эти семьдесят три мира – лишь крошечная часть Престола, миры фронтира, стоящие на острие экспансии. Отсюда и название конгломерата – Острие. Величие глубже остальных погружен в тело могучего Престола и, являясь штабным миром командования сил экспансии на своем направлении, богат, суетлив и насквозь прогнил от преступности и коррупции. За годы под Престолом мир стал бездонной социальной пропастью, отделившей правящую элиту – высшее офицерство вкупе с ближним кругом от всей остальной пестрой многодесятимиллиардной белковой массы, ползающей по днищу и отвратно разящей невозможной, кажется, нищетой.

В этом плане Колизея – технологическом, где реальный космос стал тесной ареной боевых действий, живут в основном именно люди, хуманс. Остальные расы представлены скорее для разнообразия и в порядке исключения. Те, кого люди Земли Изначальной в ее младенчестве, в XXI веке привыкли называть эльфами, гномами, демонами, ангелами и далее, и далее, все они предпочитают миры иных планов, миры, без техники, без роботов, лучевого и энергетического оружия, орбитальных бомбардировок и титанических гасителей звёзд. Но это не значит, что эльфы не сжигают целые планеты в огне своих страстей. Сжигают, и еще как сжигают! Но зовут это иначе – магическим искусством.

Пытливый ум естественным образом уже конечно же мучим вопросами, как то: «Работают ли бластеры в мире меча и магии?», «Можно ли прилететь в демонический план на космолете и загнать статератонный заряд прямо в задницу Асмадею, и что от этого случится?», «Можно ли колдовать в открытом космосе?» и, главное, «Пересекаются ли технологический и магический планы?». Пытливый ум найдет свои ответы. Обязательно. Сейчас же в лучах заходящей звезды, мучим перманентным похмельем, на самом дне людской иерархии открыл глаза человек.

Полупьяный, грязный и изможденный он очнулся в норе, которую отрыл годы тому в горе синтепластового мусора на первом ярусе Полиса. Ниже первого – только коммуникации, но там царит гибель. Даже самые отчаянные не идут на минусовые, только отчаявшиеся. Говорят, там можно найти немало ценного, за что десятком ярусов выше барыги просто осыпят единицами. Но то – только разговоры. Никто не видел вернувшихся с минусов. То ли таковых и правда не бывает, а то ли возвращаются лишь те, кому ума хватает о своем везении помалкивать в тряпочку.

Так или иначе, человек проснувшийся в горе мусора и прямо сейчас глубоко об этом пробуждении сожалеющий, именно сегодня собирается отправиться на минус. Собирается уже давно, хмуро и сосредоточенно. И уж конечно ж он о том никому не скажет. Зачем? Да и кому? Многие на дне знали его, но все звали просто «Эй» или «Слышь». Никому даже в голову не приходило, что этот нищий из нищих, падший ниже дна убогий может иметь имя. Так что вряд ли кто стал бы интересоваться его самочувствием, планами на день или, не приведи жизнь, стратегией выживания. А зря…

Воровато оглядевшись, мужчина, то, что от него осталось даже, раскопал из горы синтепласта бутыль все того же дармового и вездесущего в этом мире материала, откупорил, приник к горлышку и, запрокинув голову, одним долгим глотком профессионального пьяницы влил в себя изрядную порцию крепкого и преотвратительного пойла. Окажись рядом землянин, так сказал бы, что этот молодчик, не моргнув, осилил ноль семь. Но откуда бы взяться землянину на Величие?

– Ненавижу! – признался пьяница бутылке и отбросил опустевший сосуд, сопровождая его полет затяжной болезненной отрыжкой, – Ненавижу! Слава Богу, это все уже собирается кончится… Слава, мать его, Богу!

Он всегда говорил с собой и говорил вслух. Никому не было дела до бормотания этой заскорузлой безумной вонючки, так что никто никогда и не сказал бы, о чем именно говорит с собой тот, кому не место на Величии. А он говорил. И говорит сейчас. И надеется, что поговорить ему еще предстоит, так что бормочет себе под нос, не заботясь о посторонних ушах.

– Через четыре стандартных часа – первый рассвет, потом еще через два – второй. Ненавижу такие миры. Солнц не должно быть много, одного достаточно, в самый раз. А здесь даже ночи нормальной нет. Бесконечный парад планет какой-то! – последняя фраза прозвучала как гнусное ругательство, настолько презрительно и… художественно, – Но ничего-ничего, все это и так уже собирается заканчиваться. Лишь бы Урмаверма не подвел…

Пошатываясь и разбрасывая заплетающимися ногами синтепласт всех форм и размеров, что только и могут существовать, бродяга понуро идет к шлюзу на минуса. Плечи опущены, голова – грязное мочало многолетних колтунов, глаза привычно метут пластибетон под ногами в поисках ну хоть чего-нибудь, тело укутано в обрывки синтепластовой одежды, что бесплатно раздают на десятом тамошней рванине. Он настолько черен от грязи и загара, что на лице его вряд ли кто сможет прочитать едва наметившуюся да так и застывшую улыбку человека вполне довольного собой.

– Эй, грязь! – прозвучало привычно и даже ожидаемо, уверенно и угрожающе, так что бродяга ускорился, – Стоять, мразь! Я кому сказал?! Стоять!

Охота здесь идет всегда, так что надеяться пройти по центральной линии нулевого среди бела дня неспешной походкой и не умереть – великая блажь!

– Стоять!

Бродяжка припустил уже бегом. Насколько мог, конечно. Ноги его не были предназначены для бега, а тело, истощенное вечным голодом и синтетическим пойлом, вообще с трудом можно было назвать живым. Но, однако ж, он побежал.

До шлюза оставались метры и погоня, каким-то чудом проворонившая его на променаде, теперь безнадежно запаздывала. Сторожевой искин распознал в беглеце классический биомусор, который значился в его таблицах как «Допущен». Политика Престола поощряла самопроизвольную гибель подобных индивидов на минусах, так, чтобы без постороннего участия, сам.

Ворота шлюза приоткрылись, ровно давая тощему телу бродяжки протиснуться внутрь, оставляя по ту сторону обрывки синтепласта, мерзкий смрад и… всё. Отныне его уже никто и никогда не увидит. И не вспомнит, конечно же.

– Диаболов ублюдок сбежал! – прорычал, останавливаясь у герметично притертых створок, один из трех преследователей, – Как можно было снова упустить эту погань, и уже теперь окончательно?!

Вожак прожигал гневным взглядом дыру в охотнике пониже да пожиже, стоявшем в это утро на посту у окна второго этажа, дававшего отличный обзор на всю центральную линию нулевого от мусорной кучи и до шлюза.

– Как, Со? Он шел со скоростью недобитого крысопода! Как ты мог не заметить, как?!

– Его здесь не было, Шерг… – Со ссутулился еще сильнее и сделал неуверенный, а оттого и нелепый шаг назад, – Клянусь Престолом, он просто возник под окном и, пока я дозвался вас, он уже…

Могучая затрещина не только не дала неудачнику договорить, но и вообще закрыла для него саму эту возможность, раздробив нижнюю челюсть, сломав скулу, сместив нос. Вероятно, именно от этого неизгладимого увечья, а может от вечного пьянства, дрянной пищи и тяжелейшего сотрясения мозга, вызвавшего обширное кровоизлияние, Со несколько раз конвульсивно дернулся, обмочился и умер.

– Падаль – в шлюз! – бросил через плечо второму подчиненному Шерг и, не оглядываясь, пошел досыпать в их «контору».

В «конторе» старшего охотника сейчас ждала новая бутылка пойла и обвисшая жопа Вейлы, от одной мысли о которой Шерга и замутило, и взбудоражило одновременно. Увлеченный картинами предстоящих еще трех суток охоты, или уж точнее сказать пьянки и кувыркания с Вейлой на старом, но крепком матрасе, он не мог видеть, как Хем подтащил тело к створкам шлюза, как те приоткрылись, и как, не иначе, чем Сам Диаболи ухватил Хема за шиворот и вместе с его скорбной поклажей втащил в начавший уже вновь затворяться шлюз.

***

Горриган Золотая Борода – единственный дварф на Острие не был представителем ни одной из почтенных профессий, коими славится на весь Колизей его народ. Как раз наоборот, Горр обожал выбранный им путь – путь рабо- и наркоторговца, путь теневого владыки. Пусть лишь с нулевого по двенадцатый, но здесь он правил безраздельно.

В нижних уровнях, кажется, в первых трех сотнях нет роскоши. Ну… так принято считать. Что ж, Горригана это мнение более чем устраивало, ведь позволяло, не привлекая внимания, утопать в этой самой роскоши, которой нет, и вести неблаговидные делишки, только и допустимые, что на самом дне, не касаясь притом того дна и единым даже взглядом.

В его доме, снаружи таком же грязном, сером и унылом, как и все жилища дна, никогда не ступала нога люмпена, нищеброда и прочей погани из тех, что миллионами ползали под гнетом его, Горра власти. Дом предприимчивого дварфа был роскошен, светел и чист, просторен и наполнен благородными ароматами лучших торговых имен. Здесь все было под стать истинному аристократу. Все, кроме делишек, но о том никому знать и не надо. Главное, что на верхних уровнях его, Горригана Гормгрога считают удачливым торговцем и принимают без излишней брезгливости, а на нижних – Золотая Борода и есть сама власть. Чего еще желать?

Однако сегодня Горру было не до излишеств и сытого самодовольства. Сегодня, как, впрочем, и всю уже седмицу нервы его были на пределе. Неуемный аппетит сменился запором и кишечными коликами, сон будто украли, даже «Синтесон» не помогал, а вышколенная прислуга старалась не попадаться лишний раз хозяину на глаза. Троих девок из постельной команды он уже зашиб, а остальные попрятались, бес знает где! Каркар, впрочем, старый как сама смерть лакей был неизменно рядом и вообще ничем не рисковал. За него Горр отвалил когда-то такую прорву единиц, что жадность и до сих пор не позволит даже голос на старика повысить, не то что прибить.

– Каркар, кто из охотников выходил на связь? – вопрос не казался праздным, связи с нулевого и первых не было уже трое суток.

– Никто, кхе-кхе, – старик откхекался в кулак и продолжил, – как Шерга нашли, Вашество, так больше и ничего.

– Не зови меня «Вашество»! Сколько раз говорил?!

– Как прикажете, Вашество, – эта часть их диалога повторялась уже лет тридцать или сорок и совершенно не грозила утратить статус всенепременности, – восемь долей назад из лазарета доложили, что Шерг пришел в себя и может быть допрошен.

– Что ж ты молчал, стерва?!

– Вашество изволили трудить кишки в уединении.

Горриган недобро зыркнул на Каркара, привычно и всенепременно же пообещав себе повесить однажды старого проходимца, вот только купит кого подороже, так сразу и вздернет!

– Вели привести…

– Вашество, – лакей степенно поклонился и, приоткрыв дверь на один только волосок, что-то шепнул в едва различимую щель, вновь приняв затем прежний неизменный вид каменного изваяния.

***

Шерга не повесили. Его даже не стали пытать. Как раз наоборот, после реген-капсулы, недоступной и даже невозможной, кстати говоря, на первых трех сотнях и уж тем более для него – грязного жалкого охотника с нулей, Шергу вкололи «Синтесил», вмиг вернувший бодрость, ясность и хорошее настроение, а потом… А потом его накормили натуральной едой!!! Мясо крысоподов, запеченное с корнеплодами, растущими только на минусах и почему-то зовущимися картошкой мертвецов! Божественное блаженство впервые в жизни окутало Шерга негой и безмятежностью. Именно в таком состоянии он и предстал пред ясны очи Золотой Бороды.

Борода необхватного, поперек себя шире, коротышки и действительно оказалась золотой. Ни то краска какая, ни то и вовсе золотая нить вплетена. Дварфы питают к этому металлу какую-то противоестественную любовь и считают его, вроде, признаком богатства. Ну да Диаболи им – судья. Горр восседал на краю огромной кроватищи, на какой может разом хорошенько выспаться весь охотничий кулак Шерга. «Мог бы…» – поправил себя с досадой охотник. Бывший старший охотник, лишившийся людей, угодий, женщины и самоуважения.

– Рассказывай, – лениво бросил дварф и, полулежа на своих роскошных перинах, уставился немигающим острым взглядом узких налитых кровью глаз из-под лесистых непролазных бровей.

Шергу не нужно было разъяснять, что именно от него требуют рассказать. Так что и рассказал все как есть, точнее было, от первого дня охоты и до позавчера, когда он чудом выжил, а затем очнулся уже здесь и уже сегодня.

***

Основная задача охотников – отлов и доставка в специальные приемники бродяг. В то время, как официальный Престол торгует рабами, взятыми с боя, его ночные правители приторговывают на сторону собственными гражданами, павшими так низко, что никому до них уже нет дела. Власть этого словно бы и не замечает, исходя из предположения, что чем меньше таких вот бродяг ползает по дну Полисов, тем лучше статистика!

Конечно, охота – занятие, вроде бы как, и противоправное, и даже наказуемое, но, с другой стороны – молчаливо поощряемое все теми же структурами, что должны карать. Ну а раз не карают, то народ с низов, кто посмелее, да половчее, потянулся в охотники.

Шергу повезло работать непосредственно на Горра. Конечно, сейчас он видел своего работодателя впервые, но это ему особо никогда и не требовалось. Достаточно было уже того, что имя Золотой Бороды открывало перед Шерговым кулаком – четверкой ловцов под командованием старшего охотника, все двери и снимало все претензии со стороны как мелкой власти, так и смежников, пашущих на других бонз.

Охота шла всегда. У Шерга охота была удачной. Всегда. И поэтому его ценили, ему платили, прощали вздорный характер, неумеренность, пьянство и прочие фортели, обычно становящиеся для менее удачливых охотников причиной внезапной скоропостижной смерти. В хозяйской петле, естественно. А Шерг и его кулак были на хорошем счету и жировали.

Первая осечка произошла пару лет назад, когда на нулевом от двух младших ускользнул бродяга. Прямо сквозь пальцы ушел. Неумех, конечно, избили и они перестали быть охотниками, да и быть вообще тоже перестали. Но то не стерло черной даты из календаря. Шерг промахнулся! Прямо так и говорили, пока он лично не перерезал пару слишком уж громких глоток. Разговоры утихли, но не забылись.

Затем ситуация повторялась еще семь раз. Один и тот же бродяга просто растворялся, просыпался песком в щель, и – с концами. Потом вновь мелькал где-то на нулевом. За ним шли уже намеренно и… мимо!

За эти два года Шерг лишился кучи молодняка, который так или иначе становился жертвой обстоятельств, связанных с исчезающим нищим. Лишился части репутации. Самой важной части, той, что исходила из его собственного уважения к своей персоне охотника.

Последние месяцы, когда за призраком они устроили уже целенаправленную охоту, плюнув на заработок, сон и привычное вольное пьянство в кабаках и борделях, Шерг потерял еще и покой. Ему, охотнику с опытом, с нюхом и удачей, было очевидно, что до добра это дерьмо не доведет. Но приказ есть приказ, и парни караулили, бегали, ползали, вынюхивали и расспрашивали, платили соглядатаям и осведомителям вот уже два с копейками месяца!

Это был бред полнейший, но и неоспоримый факт – по приказу Золотой Бороды Шерг и еще четыре старших на девять недель заперли все свои силы на нулевом, чтобы поймать одного полуживого доходягу! И вот результат... Кулак Шерга мертв, кулаки Строма, Барла, Визея и Кашки потеряли каждый по два-три бойца, включая и самих вожаков. Молодняк вырезан под корень. Весь! И никто ничего не видел. Никто и ничего. Один раз Шергу довелось наблюдать это сраного неуловимца протекающим сквозь едва заметную щель шлюза на минуса, которую искин с какого-то Диаболи открыл. А с какого бы, если Борода заплатил за то, чтоб до конца охоты шлюз был заперт намертво?!

Шерг не знал ответов. Он лишь знал, что не успокоится, пока не поймает и не притащит мерзавца прямо вот сюда, в этот огромный сияющий чистотой и роскошью зал к ногам могущественного и терпеливого, надо сказать, хозяина.

– Босс, позволь мне продолжить охоту. Я не могу это так оставить. Я сам, я один, мне никого не надо. Хватит уже терять людей. Очевидно же, что это не простой бомжара. Я видел, что он сделал с людьми Визея, забери Диаболи его в теплые места! Обычные нищеброды так не могут. Он не попал ни в один глаз, если верить искину нулевого, конечно.

– Ты не веришь сторожевому и управляющему искинам? – Горр задал этот вопрос вроде и насмешливо, но с явной опаской, он боялся услышать то, что затем прозвучало вслух из уст бывалого и повидавшего всяких бесов наемника.

– Не верю, босс. На моих глазах этот гребаный призрак просочился сквозь шлюз, несмотря на запрет. Искин же твердит, что шлюз не открывался, что никого не было и на записи с глаз вдоль центральной линии и у шлюза видны только мы с… парнями, – Шерг опустил голову и прошептал несколько слов тихо и, кажется, покаянно, – А еще, когда я заплатил нескольким отбросам, чтоб они перерыли синтепластовую кучу под сбросником, мне принесли целый мешок костей крысоподов. Жаренных, между прочим!

Охотник замялся и надолго замолчал, что-то переваривая и прикидывая, а может и просто борясь со своими бесами. Горр его не прерывал и не подгонял. Дварф видел, что классный профи сейчас работает своими мозгами на всю катушку и готов жизнь дать за свои показания и выводы, так что торопить его и подгонять смысла уж точно не было. Наконец Шерг выдал:

– Босс… Я не могу ничего доказать, ведь я последний, кто остался в живых, и у меня блок от ментоскопирования. Но если не веришь, лучше убей. Хватит уже с меня позора! Этот призрак, он… – лицо охотника исказилось гримасой нестерпимой муки, но губы все ж прошептали, – профи, босс! Он ходит на минуса как к себе домой. Он обводит вокруг пальца бывалых следопытов и режет тертых парней как детей каких, он исчезает и появляется… Я уверен, что тогда у шлюза… Он специально нас выманил. Он нас просто убил. Всех. Даже меня, хотя я единственный и выжил, кроме еще пары оболтусов из остальных кулаков. Он – профи, босс, или… герой. Не знаю даже мне по зубам ли. Но я найду, я сдохну, но уж хотя б на след наведу. Отпусти, Горриган, – Шерг поднял наконец взгляд от пушистого белого ковра и посмотрел прямо в глаза дварфу так, что у того аж под ложечкой засосало, – отпусти, или убей. Мне все одно не жить.

– Каркар!

– Да, Ваш… – старик зыркнул на охотника и продолжил явно не так, как собирался то сделать его гадкий язык, – Ваша Милость?

– Пусть этому мужчине, – последнее слово Горр намеренно подчеркнул, желая поддержать высокого мастера, сейчас так упавшего духом от неудач, – выдадут все, что он только затребует для своей охоты, – дворецкий открыл, было, рот, но Горриган умел быть очень грозным, – Сейчас же!

Сварливого старикашку словно сдуло могучим рыком хозяина, а тот посмотрел на Шерга долгим немигающим взглядом своих маленьких красных глаз, затем скатился с мягкой белизны перин, оказываясь охотнику по грудь, подошел и протянул ему руку.

– Удачи, Шергаро Полони! И прощай. Ты свободен от своих клятв. Я так сказал!

Охотник посмотрел, как впервые на руку, которую только сжимала огромная ладонь могущественного дварфа, молча низко, до земли поклонился и вышел за дверь, а Ночной Иерарх низов, Горриган Золотая Борода Гормгрог крепко задумался, перебирая в голове и другие совпадения, кои таковыми ему уже теперь не казались.

Глава 2

Кто платит золотом, тот никогда не жил,

Не знает вкуса ветра после штиля,

Не рвал, спуская паруса, последних жил,

Не стал героем невозможных былей.

Кто платит золотом, ленив и одинок,

А мы за золото отдали дни и годы,

Прокладывая курс в такие воды,

Где даже дьявол выжить бы не смог!

Кто платит золотом, тому и грош цена!

Отчаянный торговец выйдет в море

И терпкий вкус заморского вина

Оплатит кровью, со штормами споря.

Кто платит золотом, еще до срока мертв!

***

Открывая глаза, меньше всего я рассчитывал обнаружить себя на корабле. Точнее, разум не сразу смирился с тем, что я жив «все еще», а не «уже», и сейчас – не в Личной Комнате. Потому первое время сознание мое плавало в теплых водах блаженного неведения, а глаза бездумно облизывали интерьеры, не провоцируя ни вопросов, ни беспокойства и даже не нарушая внутренней тишины. Я настолько был готов к смерти, что не сразу принял жизнь, несколько бесконечно долгих мгновений будучи мертв и жив одновременно и не создавая этой двойственностью никаких возмущений бытия – паладин Шредингера.

– Драгоценный, не соблаговолите ль отозвать собачку?

Когда смысл слов пробился-таки сквозь скорлупу недоумения внутрь мыслящей части меня, тело само по себе уселось на деревянной шконке, свесив босые ноги и тем самым погрузив их в огромную, до потолка, кучу белого жутко смердящего меха. Разум пробудился наконец, сбросив оцепенение. Слова и понятия горной селью ворвались в пустую прежде голову следом за спокойным уверенным голосом мужчины в синем строгом костюме. Незнакомец сидел нога на ногу в огромном кресле зеленой кожи и старого даже на первый взгляд драгоценного красного дерева в изящной резьбе.

Все остальное пространство каюты было безнадежно занято, ибо псина размером с карьерный самосвал, даже свернувшись в тесный клубочек, не смогла компактно разместиться, вытеснив из помещения все, включая воздух и здравый смысл. Но, во всяком случае, теперь мир встал на свои места, а особенно мех и запах.

Четыре с хвостиком тысячи Очков Истины доступных для преобразования порадовали мыслью, что не придется резать руки на глазах нового человека в первую же минуту знакомства. Я выбрал «Вернуть форму» для питомца, кровавый баланс отсчитал Колизею тысячу ОДП, а Дух, обратившись милым забавным щеном, тут же подхватился с места и принялся носиться за собственным хвостом, вновь занимая собой все пространство и внимание.

– Премного благодарен, – сдержанно и несколько напряженно улыбнулся развернувшейся картине мужчина в кресле, – Видите ли, недоступность карт и лоций начинала уже становиться проблемой, а отправлять Вашего малыша на перерождение из-за одного этого неудобства было бы просто невежливо. Этот герой спас Вам жизнь, чем заслужил уважение мое и команды и, как минимум, право дождаться пробуждения хозяина.

Я отметил, как легко было сказано об отправке Духа в серое ничто. Говоривший ни на секунду не сомневался в самой возможности убить хищника таких размеров, обладающего притом специфическими умениями. Он лишь не хотел оскорбить «малыша» и его хозяина. Да и сказано это было не ради позы. Мужчина мог. И он сообщил о том сразу и открыто, пресекая лишние прения и скользкие намерения на корню. Что ж, такое стоит уважать и оплачивать соответствующей монетой.

– Да, это весьма благородно. Благодарю. Мне и правда не хотелось бы мстить собственным спасителям за убийство питомца, а затем думать, как покинуть пустой и неуправляемый корабль.

Мужчина с полминуты сверлил меня колючим пронзительным взглядом опытного игрока, затем, вдруг разом потеплев, громко от души рассмеялся и с широченной улыбкой подошел, протягивая руку.

– Серхио ЛаВега. Бессменный капитан этого, – он обвел широким жестом пространство вокруг, – быстрокрылого чуда дварфийских карабелов Золотой Верфи, мастер рапиры, торговец, поэт и просто хороший собеседник к Вашим услугам!

– Сэр Сутро МакСимбол, – понятия не имея, как бы отрекомендоваться не хуже, я помрачнел и оттого скомкал приветствие, – герой, который все пытается, но никак не может сдохнуть, паладин крови и… не знаю, что еще добавить, сэр…?

– Просто Серхио, либо если Вам уж прямо невмоготу, как хочется меня почествовать, то можно и Дон ЛаВега. Но то излишне, уверяю!

– Хорошо, Серхио. Для Вас я просто Сутро, или сэр Сутро, как Вам будет угодно и к месту. А сейчас прошу ответьте мне на пару неотложных вопросов.