- -
- 100%
- +
© Людмила Максимова, 2020
ISBN 978-5-4498-5895-5
Создано в интеллектуальной издательской системе Ridero
Васька
Мой племянник Васька – добряк и балагур, каких ещё поискать надо. И рубаха-парень. А поначалу, помнится, рос неулыбчивым дичком. Мычит да ыкает. Мы уж думали, никогда не заговорит. Седьмой год шёл парню, а он если к кому и обращался, то только «баба, ы» и изъяснялся исключительно жестами. Да и то в случае острой необходимости. Невестка моя Клавка сочла сына умственно неполноценным и отправила на жительство к нам в деревню.
– Ну и хорошо, что внучок немтырь, – говорила соседям моя мать. – Хош в армию не возьмут. Живее будя.
Цинковые гробы шли из Афганистана на Псковщину десятками. Да и не всем свезло в последний раз взглянуть на сыночков и схоронить в родной земле. Соседка наша тётя Тоня сколько жила, столько металась меж отчаяньем и надеждой, получив извещение о гибели двоих сынов. А тел не видала. И не одна она.
Мы Ваньку нашего, Васькиного отца, дождались. Приехал он в звании капитана, с почерневшим лицом и седой волосами. В свои-то неполные тридцать. Накрыли во дворе для всех желающих, как водится, стол. Огромный, ещё дедом нашим сколоченный, хранимый частями в сараюшке для особых случаев. Выпили за помин погибших, потом за здравие живущих. Сидим, молчим. Только слышно жужжание мух. И вдруг – страшный удар в днище стола. Аж посуда запрыгала, рюмки наземь посыпались. И в полной тишине – голос, мужицкий, никому не знакомый:
– Во, бл… дь, больно.
Женщины от испуга креститься принялись. Мужики, как по команде, головы сунули под стол. А там наш Васька улыбается, потирая шишку на темечке:
– Еб..т твою мать, – добавляет внятно так, басовито.
Мой брат, не успев обрадоваться, что сын наконец заговорил, заорал:
– Сидеть, не двигаться! – и пополз к Ваське. – Плоскогубцы давайте, мать вашу!
Рядом с Васькиной головой торчал огромный ржавый гвоздь. Кто его знает, когда и как он там оказался? И какая сила отвела Ваську на миллиметр от смерти?
– Не х… ый ангел-хранитель пацану достался! – сказал, глубоко задумавшись, заведующий фермой Егор Кузьмич. И уважительно так добавил: – Работу свою знает.
С того дня заговорил наш парень на чистом русском языке и сразу сложными предложениями. Правда, выражаясь культурно, с обильным использованием ненормативной лексики. Так в нашей деревне все говорили. Ругательством это не считалось. Простые селяне, не утруждая себя подбором соответствующих литературных слов, в случае особо сильных эмоций обходились всего несколькими, нелитературными. Зато крепкими, ёмкими и всем понятными.
Через какое-то время брат в письме рассказал нам новую историю. И опять же не иначе как с участием ангела-хранителя. По прибытии на место очередного назначения предоставили семье Ивана пустующий после смерти старухи хозяйки ветхий домишко. Дня на два, до освобождения квартиры. Ваня с раннего утра ушёл на службу. Клавка побежала устраиваться на работу. Ваське наказала вести себя хорошо, из дома ни ногой. Парень уже взрослый, через месяц в школу пойдёт, утешила себя. Но для верности заперла на замок.
…Через пару часов вдруг вспыхнула кровля – замкнула старая электропроводка. Пожарная команда прибыла быстро. Под обвалившейся под потоками воды крышей Васьки не оказалось. Замок – на месте, окна заперты. Клавка уже выла и рыдала, когда вдруг из-под земли раздался голос. Мистически настроенные офицерские жёны и даже кое-кто из прибывших на расчистку пепелища новобранцев попадали в обморок. А очнувшись, увидели невредимого Ваську с огрызком яблока в руке. Оказывается, пацан, обследуя новое жилище, обнаружил прямо в центре комнатки подпол, плотно закрытый металлическим щитом. А в подполе – несметное богатство. Там он и пребывал, уплетая варенье и яблоки, пока не почувствовал запах дыма и не услышал шум наверху. Самостоятельно выбраться не получалось, щит захлопнулся, сделался ужасно горячим и тяжёлым, вот Васька и позвал маму с папой.
И месяца не проходило, чтобы не получали мы новые свидетельства присутствия в Васькиной жизни охранительной силы. Однажды поспорил наш оболтус, что прыгнет с крыши четырёхэтажной казармы. Заметим, сталинской постройки. В лётчики надумал готовиться, шельмец. Вместо парашюта решил использовать Клавкин зонтик. Произвёл строгие математические расчёты, было ему уже лет четырнадцать. И сиганул. Но зонтик с законами Васькиной аэродинамики знаком не был, произведён был на советском заводе, судя по всему, в конце квартала, и сложился в обратную сторону в первое же мгновение полёта. Не собрать бы нашему парашютисту костей, но ровно в момент его приземления между булыжной мостовой и Васькиным безвольным телом возник грузовик с сеном.
Предстал победитель предо лбом проигравшего друга, готового к принятию ста щелбанов, и толпой восхищённых зрителей только к вечеру. Ибо пришлось прокатиться ему до самого совхоза, а потом возвращаться пешим ходом в военный городок. Зато – живым и невредимым.
В начале девяностых получил мой брат звание полковника и назначение в Забайкалье, начальником части. Клавка, желая соответствовать высокой должности мужа, гордо расхаживала в китайских тряпках под Versace. Но ни ожидаемого восторга, ни зависти ни у кого не вызывала. Там, как и у нас на Псковщине, в чести женщины в теле. А Клавка наша, хоть и хороший человек, но, как припечатала её моя мама, увидев в первый раз, «ни кожи, ни рожи, и жопа с кулачок». А Васька в неё пошёл. Хилый, отцу – чуть выше плеча. Мама про таких говаривала: «Соплёй перешибёшь». Но девки его, кудрявого да синеглазого, любили.
Университет Васька так и не окончил. Затянули его компании весёлые. Пить начал. Помногу и подолгу. Ему, балагуру и душе компании, избежать этой участи не было никакой возможности.
И спился бы, как многие его ровесники, и сгинул бы. Но тут возникла Алевтина. Без ангела-хранителя, думаю, опять не обошлось. То ли призвал он её в помощницы, утомившись спасать своего подопечного, то ли наместницей своей назначил. Приехала Алевтина в далёкий Иркутск из наших мест проведать жениха своего, солдата Степана – богатыря, красавца, из одних только мускулов состоявшего. А вернулась с нашим «соплёй перешибёшь» Васькой. Вот бывает же такое! Любовь у них случилась великая, умом непостижимая. Месяц из постели не вылезали. Васька даже забыл про водку. Но, обзаведясь вскоре новыми друзьями, вспомнил. Алевтине это не понравилось. И она решила действовать методом кнута и пряника. В качестве пряника предлагалось её сдобное сладкое тело, до которого Васька оказался охочим до дрожи во всех членах. А кнут был реальный, доставшийся ей вместе с мужицкой силой и добротным домом от деда-коннозаводчика. Через несколько месяцев Васька думать о водке забыл. И можно было бы на том закончить нашу историю словами «и жили они долго и счастливо», но случилось с моим племянником ещё одно удивительное происшествие, без которого портрет его будет неполным. И обошлось оно на этот раз без участия ангела-хранителя. Хотя кто ж его знает…
По случаю двадцатилетнего трудового стажа наградило руководство завода нашего Ваську бесплатной путёвкой в Тунис. Самим, видать, по нескольку раз в год летать надоело.
– Спасибо, – сказал он, – в этой стране я, кажется, не был.
– А в каких странах вы были, уважаемый Василий Иванович? – поинтересовалось вежливо правление.
– Сами знаете, уважаемые, ни в каких.
– Но возможно, уважаемый, вы за свой счёт путешествовали.
– Моего счёта, уважаемые, хватает на путешествие до Пскова и не всегда обратно.
К сбору мужа в дальние края Алевтина отнеслась ответственно.
– Исключительно для лечебных целей, – сдвинув брови и показав кулак, сказала она и вложила в чемодан завёрнутую в несколько слоёв газеты бутылку водки «Путинка». – На самый крайний случай.
Крайний случай наметился уже на третий вечер отдыха. Сосед по столику обратил внимание Васьки на стоявшего возле выхода из зала огромного африканца, не сводившего с них глаз. Васька отмахнулся, мол, парень ищет объект для любовных утех и глазеет на сидящую рядом даму. На следующий вечер новый друг частично согласился с Васькой, но предположил, что не дама, а именно Васька и есть тот самый объект. Васька глянул на африканца внимательнее. Тот оскалился, вращая белками, и подмигнул. Васька запаниковал. Он уже наслышан был о всякого рода извращенцах и стал серьёзно опасаться за свою в этом смысле честь. Новые его друзья страхи Васькины сочли вполне себе обоснованными: кто его знает, что от этих иностранцев ожидать. Во как живут, с жиру бесятся. Решили в одиночестве Василия не оставлять и для верности вооружиться. Выбрали в лавке за десять долларов (все, какие только были у Васьки деньги) длиннющий нож и посоветовали на ночь класть его под подушку. Но никаких поползновений со стороны африканца не последовало. Он лишь продолжал разглядывать Ваську и время от времени подмигивать. В вечер перед отъездом дошедший до лёгкой истерики «объект» под охраной новых друзей сбегал к себе в номер и принёс бутылку «Путинки». Исключительно для лечебных целей, как заповедала Алевтина. Водку сам разливал, от волнения не заметив подставленный пятый стакан.
– Ви позволяете? – прозвучало откуда-то сверху на русском языке с небольшим акцентом. И стакан исчез в огромной тёмнокожей лапе.
Васька с испугу заглотнул всё содержимое.
– Васья, друг, ты что, меня не узнаёшь? Я – Джамиль.
– Какой ещё, на х…й, Джамиль? – осмелел Васька.
– По ди-иким степям Забайка-а-лья, где зо-о-лото ро-о-ют в горах, – завопил африканец на весь зал. – Помнишь?
– Песню помню, тебя нет.
– Тохда дафай ещё випьем.
– Извини, у меня полный голяк. Завтра улетаю.
– Не ссы, Васья. Я хозяин этого отеля.
Джамиль вскинул руку, и на столе возникли две бутылки тунисской водки «Буха».
– Подходящее название. Но я не пью, – вспомнил Васька Алевтину.
– А что тут пить? – захохотал Джамиль. – Тохда ми мнохо пили.
– Так, короче, – влил в себя содержимое второго стакана Васька, – рассказывай, когда это тогда. И где?
И Джамиль рассказал. В начале девяностых он в числе других студентов Московского университета дружбы народов отдыхал в летнем лагере на Байкале. В Иркутск на экскурсию по городу приехал автобусом со всей группой. Но засмотрелся, заболтался со студентом-земляком. В общем, оба они отстали и потерялись. Холодно, денег нет, куда идти – не знают. Помнят лишь название лагеря и что ехать до него больше часа. Темнеет. Страшно. Стоят, грустят. И видят: идёт к ним от пивного ларька, что у железнодорожного вокзала, щупленький белокожий парень с тремя кружками пива в руках.
– Ну чё, дружба народов, бухать будем?
И радостно так улыбается, достаёт из кармана бутылку водки и доливает в кружки:
– У нас говорят: водка без пива – деньги на ветер.
Сразу сделалось тепло и весело. Разговорились.
– Не ссы, дружба народов, прорвёмся. Русские своих не бросают.
Вася сбегал к начальнику вокзала, и часа через два появился военный «козелок». До того он ещё куда-то бегал и притащил несколько бутылок водки:
– Это вам с собой для сугрева.
Прощаясь, они долго стояли обнявшись и орали на всю привокзальную площадь: «По ди-иким степям Забайка-а-лья…»
– Васья, – закончил свой рассказ Джамиль, – ты нам много смешил, раськазивал про… как это? Анхель-кранител? Как он сейчас?
– Ангел-хранитель, – поправил Джамиля Васька. – Нормально. Дома ждёт, пряник мой. И глянув на водку, добавил: – С кнутом, скорее всего.
Джамиль, Васька и его новые друзья встали в круг, обнялись, сдвинули головы и тихо запели: «По ди-иким степям Забайка-а-лья…»
К ним стали присоединяться туристы из других стран. Васька плохо различал их по национальности. Кажется, это были немцы, поляки, англичане и кто-то ещё.
До самой ночи над плоскими крышами Хаммамета разносилось не слишком стройное, но могучее разноголосье: «По ди-иким степям Забайка-а-лья, где зо-о-лото ро-о-ют в горах…»
Соседи
С легкой руки Димона – соседа по коммунальной квартире, где родился, вырос и, судя по всему, помрет Аркаша Бессер, к нему прилипло прозвище Артист. С самого начала он имел на то полное право, ибо состоял в штате самодеятельного театра, получившего благодаря таланту режиссера не только признание требовательной ленинградской публики, но и звание народного, что предполагало наличие нескольких ставок, в том числе и актёрских. Надо признать, что кое-какими актёрскими способностями Аркаша обладал. Он умел выразительно молчать, позволяя публике любоваться собой. Роли ему давали с минимальным текстом потому, что Аркаша Бессер не только ленился их заучивать, но и сильно грассировал.
К семье Бессеров соседи относились почтительно. Мать Аркаши называли за глаза барыней и в списки по уборке мест общего пользования не включали. Дочь бывшей владелицы квартиры графини Игнатовой в силу несознательного своего возраста и бесстрастного характера к послереволюционному уплотнению отнеслась равнодушно, классовой ненависти к вселившимся не выказывала. Тихо жила в бывшей гостиной, работала кассиром в кинотеатре.
В первые месяцы блокады в её комнате в качестве мужа появился Фима Бессер, работавший на хлебозаводе начальником по снабжению, благодаря чему ей удалось выжить, сохранив чудом избежавшие экспроприации в революционные годы ценные вещи. Ко времени появления на свет Аркаши гостиная была поделена на две комнаты. Тайна второй комнаты, ключи от которой хранились лишь у Ольги Николаевны, нисколько не томившая Аркашу, унаследовавшего мамино бесстрастие, открылась лишь после её смерти. Это позволило Аркаше продолжить существование, не вступая в противоречие со своим характером, главной чертой которого была патологическая лень.
После смерти его родителей все принялись жалеть сироту, которому, надо заметить, на тот момент уже исполнилось сорок. Отродясь не участвовавший в складчинах, после каждого банкета, кои случались в театральном коллективе по поводу и без, Аркаша уходил теперь не просто пьяный и сытый, но и с пакетами, заботливо собранными женщинами из остатков еды и питья. Впрочем, питьё оставалось редко. Актёры, даже самодеятельные, народ рефлектирующий. Пили много.
Начинались девяностые. Страна разваливалась. Верхи нещадно грабили. Низы с талонами в зубах рыскали в поисках колбасы и водки. Не до зрелищ. Аркаша остался без ставки и зрителей. Попробовать попасть в профессиональный театр? Без диплома актёра? Нереально. Да и там всё сыпалось.
Теперь Аркаша выпивал и закусывал дома на вырученные за вещички из тайной комнаты деньги и в компании Димона, разбитного весёлого парня, похожего, как две капли воды, на артиста Баталова. Сказать, что Аркаша был скуп, – ничего не сказать. Но положение безвыходное. У Димона денег вообще никогда нет, в свои под тридцать он всё ещё живёт с мамой, тщетно оберегающей его от женщин и пьянки. Но только Димон может добыть алкоголь. Какие там талоны? Продавщицы всех возрастов млели при одном его появлении и выкладывали всё, что есть, в обмен на признание в любви. И ведь верили, дурёхи. И Ирочка почти поверила. Но об этом потом.
А сейчас вернёмся к Аркаше по кличке Артист. Закрыв за пьяным Димоном дверь своей комнаты, он сел на диван и уставился на висевший прямо перед ним портрет поэта Валерия Брюсова, особого внимания нашего героя до этого исторического момента не привлекавшего. Аркаша задумался… Додумался до того, что если отрастить бородку, станет он похож на поэта. Затем Аркаша обратил взор на заваленный всякой всячиной и покрытый толстым слоем пыли огромный дубовый письменный стол, занимавший чуть ни четверть комнаты. Это был единственный весомый гешефт, коим его отец, проработавший много лет завхозом, успел разжиться.
Фима Бессер искренне верил в идеалы коммунизма и своевременно умер в самом начале перестройки, не успев свалиться в бездну смятения. Незадолго до того списанный заодно с другой ветхой мебелью стол, подлежавший утилизации, он, испросив разрешения у начальства, самолично приволок, призвав на помощь соседей по квартире. Фима Бессер был честный еврей. Но цену вещам понимал.
Не теряя времени, Аркаша сел за письменный стол и стал писать. Первый его опус выглядел так: «Люблю тебя, поэт мой Брюсов. Люблю твой строгий, стройный вид…»
– Ну чё – поэт, – заключил Димон, пробежав глазами все пять листов творения Аркаши. Мастер по настройке весов был не менее далёк от поэзии, чем автор. Вскоре Аркаша с гордостью объявил, что его приняли в союз писателей. Председатели плодившихся, как тараканы, всевозможных творческих объединений и союзов – в лучшем случае филологи, обученные теориям стихосложения, – вяло делились своими знаниями с аркашами, возомнившими себя поэтами, взамен на членские взносы, которые те им исправно платили. Каждый выживал как мог. Через год Аркадий Бессер стал автором аж двух сборников, изданных им за свои деньги. Правда, мизерными тиражами. Из экономии. Отсутствие читателей его не смущало. Важен был сам факт наличия печатного издания. Об этом он не забывал как бы вскользь упомянуть при каждом новом знакомстве, в особенности с дамами.
На пятом десятке Аркаша был всё ещё холост. Нельзя сказать, что он совсем уж не пользовался успехом у женщин, хотя росточком не вышел и тщедушен был до щемящей жалости. Недавно приобретённый за баснословные деньги длинный кожаный плащ и туфли на толстой подошве этот его недостаток слегка микшировали. Красивой в теле Аркаши была голова. Раскосые тёмно-синего цвета глаза рассеянно, как полагается поэту, взирали из-под надвинутой глубоко на лоб широкополой шляпы. Чёрные, уже с лёгкой проседью волнистые волосы ниспадали на плечи. Аккуратная бородка обрамляла скулы и скрываяла безвольный подбородок. Пухлые губы под чёрными с любовью выстриженными усиками притягивали взгляд.
– Поэт! – увидев его в новом обличье, воскликнул Димон. Но это прозвище не прижилось. Аркаша так и остался Артистом, изображающим поэта.
И Аркаша, и Димон Ирочку разглядели только на поминках её матери. Первым желанием Димона было Ирочку развеселить и только потом, если получится… Стареющий Аркаша сразу решил на Ирочке жениться. Он внимательно оглядел квартиру и уже выбрал комнату, куда был намерен перетащить письменный стол. Оба задались вопросом, почему они Ирочку раньше не замечали.
Назвать Ирочку женщиной язык не поворачивался, хотя годочков было ей уже под сорок. Выглядела она только что входящей в половую зрелость девчонкой. Испытания, выпавшие на долю этой маленькой женщины, каким-то волшебным образом ни морщинкой не проявились на её лице. Лишь в глубине обрамлённых чёрными как смоль густыми ресницами грустных, но всегда готовых к радости зелёных глаз, читалась смертельная усталость.
Ирочкин дедушка был когда-то известным в России профессором истории русской литературы. Мать, вырастившая дочь одна, образование имела неоконченное среднее и много лет трудилась рабочей в типографии. Соседи поговаривали о давней связи юной профессорской дочки с его женатым коллегой, прервавшей образование девочки в связи с появлением на свет в недопустимо раннем возрасте младенца и последовавшей за этим смертью профессора, позора не пережившего.
Жила Ирочка с мамой хоть и в огромной профессорской квартире, но трудно. Ещё школьницей она вынуждена была подрабатывать где придётся. Окончив филологический факультет Ленинградского университета, осталась, как самая талантливая, на кафедре английской филологии и перевода. Но вскоре вышла замуж и родила сына. Едва закончилось время декретного отпуска, как слегла мама. Маминой пенсии по инвалидности и зарплаты мужа-корректора в издательстве не хватало даже на самое необходимое. Ирочка, чтобы днём ухаживать за мамой и сыном, устроилась дворником. Начинала работать в четыре утра, к восьми уже готовила завтрак семье. Днём подрабатывала переводами. Вечерами мыла подъезды. В середине восьмидесятых объявились родственники мужа по материнской линии, и выяснилось, что он еврей и имеет полное право переселиться на историческую родину.
Врачи прогнозировали Ирочкиной маме несколько месяцев жизни. Ирочка осталась за ней ухаживать, оторвав от себя двоих самых любимых мужчин. Утешением было то, что там им будет спокойнее и сытнее и муж сможет помогать хотя бы лекарством для мамы.
Предполагаемые месяцы затянулись, к изумлению врачей, на годы. Ирочка выбивалась из сил, пытаясь облегчить страдания мамы. Специальные препараты невозможно было достать даже за большие деньги, которых, разумеется, не было. Татьяна Сергеевна страшные боли сносила стоически, не кричала, лишь, оставаясь временами одна, стонала. Всякий раз, глядя, как Ирочка набирает в шприц каким-то чудом добытый морфий, она надеялась, что девочка ошибётся и их мучениям наступит конец. Попросить дочь ввести смертельную дозу она не смела.
Будучи школьницей, Татьяна Сергеевна большую часть свободного времени проводила в отцовской библиотеке и с заповедями божьими знакома была. Не убий – гласила одна из них. Теперь Татьяна Сергеевна была уверена, что муки принимает она в наказание за смерть отца. Просить девочку убить свою мать и тем самым взять грех на себя – нет, она не враг своему ребёнку. Бог смилуется и, возможно, вот-вот заберёт её. Но время шло, боли усиливались и уже не оставляли ни на минуту. Помочь Ирочка могла только одним способом. И она приняла решение. Но об этом не узнает никто, кроме Бога. Если он есть.
Ирочка ещё долго сидела у тела, любуясь чертами родного лица, впервые за много лет не искажённого болью. На губах мамы застыла улыбка, как показалось Ирочке, благодарная. Она позвонила и, в ожидании приезда бригады медиков, взяла из стопки писчей бумаги чистый лист. Подумав немного, вывела всего лишь одну фразу: «Прости меня, Боже, если ты есть». Затем вложила в объёмистую оранжевую папку, где подробно и вдумчиво описывала всё происходившее в эти страшные годы. Не столько в мире видимом, сколько внутри её самой. И тоску по сыну, и любовь к мужу, и надежды на внезапное выздоровление мамы, и отчаяния и снова надежды на скорое воссоединение с семьёй, и потрясение от письма мужа, сообщившего, что он живёт с другой женщиной, но на развод не претендует до тех пор, пока Ирочка не устроит свою жизнь в Израиле, и истории с реальными, а чаще вымышленными героями, и дерзкие мечты зеленоглазой маленькой женщины о счастье.
Поминальный стол соорудили всем подъездом. Соседи сами несли талоны на водку и продукты, а кто-то и деньги. Долго сидели, не столько вспоминая Татьяну Сергеевну, сколько жалея Ирочку.
Димон дождался, когда все разойдутся, и вернулся под предлогом забытого зонтика. Ирочка была рада его возвращению. Ещё во время похорон она обратила внимание на обаятельного светловолосого парня, в ком с трудом узнала недавнего мальчишку из соседней коммунальной квартиры. Сквозь скорбную маску, которую он старательно, но не всегда успешно натягивал на лицо, просвечивала безмятежная радость жизни. А её Ирочке последнее время так не хватало.
Рассмешить Ирочку в тот вечер Димону не удалось. Но проснулись они в одной постели, тесно прижавшись друг к другу. Ирочка уже давно лежала не шевелясь и надышаться не могла его дыханием.
– Я тебя люблю, – сказал Димон, прощаясь в прихожей долгим-долгим поцелуем в губы. В какой-то момент она открыла глаза и взглянула ему в лицо. Оно выражало блаженство. И Ирочка почти поверила. В памяти всплыла строка Пушкина: «Ах, обмануть меня не трудно. Я сам обманываться рад!» Ну и пусть, подумала Ирочка, пусть не верное, пусть короткое, пусть греховное, но счастье!
Она ждала его каждый вечер. Но прошла неделя, другая, а он всё не шёл. Наконец раздался долгожданный звонок в дверь. Ирочка с выпрыгивающим сердцем бросилась открывать. На пороге стоял Артист с бутылкой шампанского в руке. Ей сделалось невыносимо тоскливо и захотелось выпить.
– Входи, – сказала она и прошла в гостиную.
Аркаша всё ещё надеялся перетащить стол в профессорскую библиотеку. На болтовню соседей о якобы готовящемся отъезде Ирочки к мужу внимания не обращал. Зачем ей Израиль, если рядом есть он, поэт Аркадий Бессер. Не теряя времени, он приступил к обольщению.
– На заседаниях союза писателей, членом которого я, как ты знаешь, я являюсь, мы иногда пишем экспромты. Давай попробуем. Ты, конечно, не поэт, но я тебе помогу.
Ирочка сама открыла бутылку, наполнила бокал и залпом выпила:
– А-а-а, – махнула она рукой, – давай попробуем.
Аркаша выдал заготовленный дома «экспромт»:
– Задуй свечу и прислонись ко мне.
Не говори, что истина в вине.
Что ты одна, то не вина,
Но ты не выпита до дна…
И в том же духе ещё строк десять, смысл которых сводился к тому, что Ирочке следует немедленно и навсегда пасть в его объятия. По мере того как он читал, она, никогда стихов не писавшая, но воспитанная на лучших образцах русской и зарубежной поэзии, приходила в бешенство. Осушив ещё один бокал, вышла из комнаты, но вскоре вернулась с карандашом и листом бумаги. Не отрываясь, написала и прочла: