АИ, Годунов версия 2

Глава 1. Доска

Сентябрь 1600 года. Посольский приказ, Москва. Второй час пополуночи.

Свеча оплывала воском — четвёртая за ночь. Медная капля скатилась по бронзовому подсвечнику и застыла на дубовой столешнице, на которую никто не смотрел. Смотрели на карту.

Это была не географическая карта. Такие не вычерчивали землемеры, не заверяли подьячие, не посылали воеводам для сверки границ. Она росла здесь, в этой комнате, уже седьмой месяц — слой за слоем, пометка за пометкой. Круги означали зоны влияния. Их было пять. Сплошные линии — открытые союзы. Пунктир — тайные. Красные стрелки — векторы военного давления. Синие — торговые потоки. Жёлтые — маршруты дипломатических миссий за последние полгода. Чёрные кресты — города, охваченные слухами о самозванце.

Карта дышала. Иона знал это, хотя никому не сказал бы вслух. Он провёл над ней слишком много ночей — достаточно, чтобы заметить: по утрам стрелки сдвигались. Нет, не сами. Он сам их переставлял, просыпаясь затемно, с новым пониманием, которого не имел накануне. Но понимание приходило не из сна. Оно приходило из карты. Так он чувствовал. Карта знала больше него. Карта думала. Карта была не изображением — она была моделью мира, и мир отзывался на неё странным, почти суеверным эхом.

Иона провёл пальцем по пергаменту — не прикасаясь, в четверти вершка над поверхностью, как водил всегда. Он говорил, что пергамент боится человеческого жира. На самом деле ему просто нравилось ощущение пространства между кожей и картой — зазор, в котором помещалась его воля.

Его слушали трое.

Государь Борис Фёдорович Годунов сидел прямо, положив ладони на подлокотники резного кресла, — единственный, кому в этой комнате полагалось кресло. Ему было сорок восемь. Он правил второй год. И выглядел на десять лет старше, чем в день венчания на царство. Мешки под глазами. Пальцы, сжимающие подлокотники, — побелевшие, хотя он не замечал. Он не спал третью ночь. Иона знал: государь видит сны наяву. Видит Углич. Видит мёртвого царевича. Видит толпу на Красной площади — ту, что кричала ему здравицу. И ту, что будет кричать иное.

Справа от государя, на лавке без спинки, сидел Афанасий Иванович Власьев — глава Посольского приказа, думный дьяк, человек, знавший пятнадцать языков и ни одного мнения, которое не совпадало бы с мнением начальства. Ему было пятьдесят. Он носил бороду клином — не по моде, а по привычке, выработанной в посольствах: такая борода не мешала пить вино на приёмах. Глаза у него были рыбьи — выпуклые, немигающие. Иона не любил смотреть в эти глаза. Но ценил: Власьев умел молчать. И умел запоминать. И умел доставать людей, которые доставали языков, которые доставали слухи из-под дверей европейских канцелярий. Полгода назад, за две тысячи рублей и сорок соболей, Власьев купил венского секретаря. Тот копировал донесения папского нунция. Сорок соболей — смешная цена за знание того, что Сигизмунд написал Рудольфу в марте.

Слева, на такой же лавке, сидел Иван Тимофеев — думный дьяк, хранитель государственной печати, человек с лицом университетского профессора, на которое эпоха наложила тень палача. Ему было сорок пять. Он не говорил на пятнадцати языках. Он вообще говорил мало. Но у него была память — та самая, которой не существовало в природе. Он помнил каждую грамоту, прошедшую через его руки за двадцать лет службы. Каждую подпись. Каждую дату. Каждого дьяка, который посмел переставить запятую. Говорили, что он помнит даже то, чего не читал. Иона проверял — и не опроверг.

Карта лежала между ними, как подсудимая.

Иона начал.

Краков

— Доска, — сказал он. — Смотрите.

Голос у него был низкий, ровный, с лёгкой хрипотцой — следствие трёх лет в иезуитской коллегии, где он надорвал связки, учась спорить по-латыни. Иона носил рясу — чёрную, без украшений, подпоясанную простым вервием, — но ни один человек в этой комнате не считал его монахом. Монахи не рисуют стратегических карт. Не знают устройства артиллерийских парков Сигизмунда. Не говорят о «прокси-войне» — термин, которого ещё не существовало ни в одном языке, но который Иона выдумал и вложил в головы присутствующих так естественно, как будто он был всегда.

— Пять игроков. Четыре — против нас.

Он ткнул пальцем в Краков — туда, где чёрная окружность с золотой каймой обозначала столицу Речи Посполитой.

— Сигизмунд III Ваза. Король польский и великий князь литовский. Бывший шведский король — дядя Карл отобрал у него Стокгольм два года назад, и эта рана гноится. Ему сорок три. Он носит испанские кружева. Говорит с акцентом — он вырос в Швеции, но душой в Эскориале. Он воспитан иезуитами. Он верит, что Господь поручил ему вернуть схизматиков в лоно истинной церкви. Он верит, что можно быть одновременно воином Христовым и политическим игроком. И он уже сделал свой ход.

Иона помедлил, давая карте заговорить. Его палец скользнул на восток от Кракова — к маленькому значку, нарисованному красной тушью: фигурка человека с короной, перечёркнутая крест-накрест.

— Самозванец. Мы не знаем точно, кто он. Гришка Отрепьев? Беглый монах? Побочный сын Батория, как шепчут в Кракове? Или настоящий инструмент — человек, которого готовили долго, которого учили языкам, манерам, военному делу специально для этой роли? Неважно. Важно, что он уже у Мнишеков. Юрий Мнишек — сандомирский воевода, банкрот и авантюрист, он отдал самозванцу свою дочь Марину. Ей семнадцать. Она красива, честолюбива и верит, что станет русской царицей. Её отец верит, что получит Смоленск, Новгород и половину царской казны. Оба ошибаются — но пока эта вера работает на нас. То есть на них. То есть против нас.

Иона поднял глаза. Тимофеев чуть заметно кивнул — он проверял каждый факт и знал, что Иона не ошибается.

— У Сигизмунда есть частные армии, — продолжил Иона. — Армия Мнишеков, армия Вишневецких, армии полудюжины магнатов, которым сейм не указ. Сейм, — его палец постучал по Кракову, — не даст ему денег на большую войну. Шляхта боится усиления королевской власти больше, чем православных схизматиков. Но на малую войну — через прокси, через самозванца, через наёмников, нанятых на частные средства магнатов, — денег хватит. Уже хватает. Уже вербуют.

Он обвёл пальцем контур Речи Посполитой — от Кракова до Вильно, от Вильно до Киева, от Киева до Смоленска.

— Его стратегия: направить самозванца с польско-литовскими отрядами на Москву. Дождаться, пока на нашей стороне начнётся гражданская война. Дождаться, пока города начнут присягать самозванцу — а они начнут, потому что три неурожайных года подряд и потому что бояре не любят Годуновых. Дождаться, пока мы ослабнем настолько, что он сможет войти в Москву как «миротворец». Не как завоеватель — как restaurator pacis, восстановитель мира. С хоругвями. С иезуитами. С личной унией.

Годунов смотрел на карту. Его лицо не выражало ничего. Но пальцы на подлокотниках побелели ещё сильнее.

Стокгольм

Иона перевёл палец на север — к синему кругу, пересечённому тремя жёлтыми стрелками, направленными на восток.

— Карл IX, — произнёс он с той особенной интонацией, с какой говорят о родственниках, заслуживающих виселицы. — Регент Швеции — он ещё не коронован, но уже король во всём, кроме титула. Младший сын Густава Вазы. Дядя Сигизмунда — и его смертельный враг.

Он помедлил, выстраивая перед слушателями невидимую genealogia.

— Представьте: два человека. Оба Вазы. Один — католик, фанатик, иезуитский ученик, король Польши. Второй — лютеранин, прагматик, воспитанный в суровом шведском благочестии, регент Швеции. Два года назад, в тысяча пятьсот девяносто восьмом, Карл отобрал у Сигизмунда шведский трон. Война была короткой и грязной. С тех пор они не могут находиться на одном континенте без того, чтобы не плести заговоры друг против друга. Это не просто политическая вражда. Это родовая ненависть. Брат против брата. Дядя против племянника.

Власьев хмыкнул. Он знал цену родовой ненависти. Он видел, как грызутся боярские роды в Думе.

— Карлу нужна Балтика, — продолжил Иона, ведя пальцем по побережью — от Стокгольма к Нарве, от Нарвы к устью Невы. — Не просто как море. Как дорога. Как торговый путь. Шведская казна наполовину зависит от пошлин с русской торговли. Пока наши купцы везут меха, воск и зерно через шведские порты — Карл богатеет. Если этот поток прервётся — у него не будет денег на армию. А армия ему нужна. У него война с Данией назревает, у него внутренние дрязги с аристократией, у него неспокойная Финляндия. И у него Сигизмунд под боком, который мечтает вернуть Стокгольм.

Иона отодвинул руку. Стрелки на карте — жёлтые, от Стокгольма — смотрели на восток. Но одна, еле заметная, штриховая, изгибалась к югу, к Кракову.

— Его стратегия, — сказал Иона, — поддержать любого, кто ослабит и Москву, и Варшаву одновременно. Он будет ждать. Он не вступит в войну первым. Он будет наблюдать, как мы сцепляемся с поляками. А когда мы увязнем — он ударит с севера. Нарва, Ивангород, Ям, Копорье. Может быть, Новгород. Может быть, Псков. Он не хочет завоевать Россию. Он хочет отрезать её от Балтики. Оставить нас без моря. Превратить в сухопутную державу, зависимую от шведской торговой пошлины.

— Сколько у него людей? — спросил Годунов. Это был первый вопрос за ночь. Голос государя звучал глухо, как будто через подушку.

— Постоянной армии — тысяч двенадцать. Но он может набрать ополчение. Финские полки. Наёмников из немецких княжеств. В случае серьёзной кампании — до двадцати пяти тысяч. Не так много. Но достаточно, чтобы оттянуть наши войска с западного направления. Именно этого он и хочет. Не разгромить нас. Связать.

Годунов кивнул. Пальцы на подлокотниках чуть расслабились.

Стамбул

Палец двинулся к югу — к зелёному кругу с полумесяцем.

— Мехмед III, — произнёс Иона. — Султан Османской империи. Ему тридцать четыре. Он взошёл на трон пять лет назад, казнив девятнадцать своих братьев. Это традиция — но он выполнил её лично. Не передоверил палачам. Говорят, что после этого он не спал месяц. Говорят, что он пишет стихи под псевдонимом. Говорят, что он боится собственного сына. Всё это правда.

Иона говорил о Мехмеде иначе, чем о Сигизмунде или Карле. Без презрения. Без насмешки. С уважением, граничащим с чем-то похожим на понимание. Он провёл три года в Стамбуле — не по своей воле, но это уже другая история. Он знал османский двор. Знал, что султан не спит по ночам, как не спит Годунов. Знал, что власть на вершине — всегда одиночество.

— У него три войны одновременно. Первая — с Габсбургами на венгерском фронте. Война идёт уже семь лет, с девяносто третьего года. Ничья. Турки взяли Эгер, но не смогли взять Вену. Габсбурги взяли Эстергом, но не смогли взять Буду. Каждая кампания стоит денег. Каждая зимовка — людей. Вторая война — персидский фронт. Шах Аббас давит с востока, отбирает Закавказье, переманивает курдских беев. Третья война — внутренняя. Паши бунтуют. Янычары требуют денег. Анатолийские крестьяне поднимают восстания.

Иона оторвал взгляд от карты и посмотрел на государя.

— Мехмед не хочет большой войны с нами. У нас мир. У нас договор. Русский посол в Стамбуле сидит на почётном месте, выше французского и английского. Султан не нарушит договор — пока ему это невыгодно. Но есть Крым.

Палец переместился на Крымский полуостров — оранжевый овал, соединённый со Стамбулом тонкой зелёной линией.

— Крымское ханство — вассал Османской империи. Гази-Гирей II, хан крымский, — вассал султана. Но вассал с зубами. У него сорок тысяч всадников. У него желание грабить. У него память о том, как в семьдесят первом году Девлет-Гирей сжёг Москву. И он знает, что пока Годунов держит южную границу на замке — засечные черты, крепости, сторожи, — он не пройдёт. Но если у нас начнётся смута — если войска уйдут на запад, на север — он пройдётся до Москвы и выставит счёт.

— Чей счёт? — спросил Власьев. — Султана или свой?

— Обоих, — сказал Иона. — Стратегия Мехмеда проста: не вмешиваться самому, но дать крымцам волю. Формально он не нарушит договора. Формально хан действует самостоятельно. Формально Константинополь ни при чём. Но мы знаем, что без султанского разрешения хан не двинет и сотни всадников. И мы знаем, что в прошлом году султан прислал Гази-Гирею десять тысяч золотых — якобы на строительство мечетей. Мечетей в Крыму не строили. Золото пошло на закупку пороха.

Тимофеев шевельнулся. У него была привычка: когда он слышал новую информацию, он наклонял голову к левому плечу — на вершок, не больше. Иона заметил это движение.

— Ты проверишь данные о золоте, — сказал Иона, не спрашивая. — Но я ручаюсь.

Тимофеев наклонил голову ещё на вершок.

Вена

Палец Ионы скользнул на запад — к бледно-фиолетовому кругу, нарисованному нетвёрдой рукой. Не его рукой. Рукой Власьева. Иона помнил: когда рисовали Вену, Власьев спросил: «А империя — она ещё стоит?» И сам себе ответил: «Стоит. Но сидит».

— Рудольф II, — сказал Иона. — Император Священной Римской империи. Король Венгрии. Король Богемии. Эрцгерцог Австрийский. Обладатель самой большой короны и самой маленькой армии в Европе.

Он помедлил, подбирая слова.

— Ему сорок восемь — ровесник Бориса Фёдоровича. Но если наш государь проводит ночи за делами, Рудольф проводит ночи за астролябией. Он коллекционирует часы. Он собирает алхимиков. Он беседует с Кеплером и Браге. Он подозревает, что его хотят отравить. Он не женат. У него нет наследника. Его брат Маттиас ждёт — не дождётся, когда Рудольф окончательно сойдёт с ума и можно будет забрать корону.

Иона вздохнул. Империя — гигантский колосс на карте Европы, от Северного моря до Адриатики, от Рейна до Карпат — выглядела внушительно. Но Иона знал, что под позолотой — труха.

— У него турки на юге. Венгерская война, которая высасывает деньги. У него протестанты внутри — князья, которые не хотят подчиняться католическому императору. У него бюджетный дефицит. У него долги Фуггерам, которые он никогда не выплатит. У него прогрессирующее безумие — врачи называют это меланхолией, но мы-то знаем. Он запирается в пражском Граде и неделями никого не принимает.

— Что нам до него? — спросил Годунов. — Он далеко. У него нет границы с нами.

— У него нет границы, — согласился Иона. — Но у него есть дипломаты. В Кракове. В Стокгольме. В Стамбуле — перемирие с турками, шаткое, но держится. Его послы работают. Плетут интриги. Стравливают всех со всеми.

Иона остановился. Он вспомнил письмо, перехваченное людьми Власьева три месяца назад. Венский посол в Кракове писал Рудольфу: «Московия слаба. Годунов ненавидим боярами. Самозванец — удобный инструмент. Не следует вмешиваться, но следует поощрять поляков. Чем глубже они увязнут в Московии, тем спокойнее будет наша венгерская граница».

— Его стратегия, — произнёс Иона, — хаос на востоке как гарантия передышки на юге. Если мы сцепимся с поляками, турки отвлекутся на нас. Венгерский фронт задышит. Если поляки увязнут у нас, они перестанут интриговать в Богемии. Если шведы ударят с севера — они перестанут мутить воду в северогерманских княжествах. Чем хуже нам — тем лучше Рудольфу. Не потому, что он желает нам зла. А потому, что наше зло — его благо. Простая арифметика.

Он замолчал. Карта лежала под его ладонью — тёплая, живая, дышащая.

Пауза

Тишина в комнате стояла такая, что слышно было, как воск капает с подсвечника. Четвёртая свеча догорала. Иона знал: когда она погаснет, нужно зажечь пятую. Или не зажигать. Может быть, разговор закончится сам.

Годунов смотрел на карту. Не на стрелки и круги — а на сам пергамент. На материал. На фактуру. Как будто пытался понять, из чего она сделана. Из знаний? Из страхов? Из бессонных ночей?

Молчание длилось. Власьев не шевелился. Тимофеев не шевелился. Иона не шевелился. Карта дышала.

Иона думал о той минуте — она ещё не наступила, но он уже знал, что наступит, — когда всё изменится. Когда слова перестанут быть словами и станут решениями. Когда игра начнётся по-настоящему.

Он думал о том, что история — не цепь событий, а сеть. Узлы. Связи. Натяжения. Дёрнешь один узел — отзовётся в другом. И никто не знает, где отзовётся. Даже он.

Он думал о самозванце — человеке, которого он никогда не видел. Который сейчас, может быть, пьёт вино где-нибудь в Самборе, в замке Мнишеков. Который, может быть, не знает, что он пешка. Или знает — и тогда он опаснее всех.

Он думал о Марине Мнишек — семнадцатилетней девушке, которая спит сейчас под атласным одеялом и видит во сне московский трон. Что ей снится на самом деле? Корона? Власть? Или просто побег из отцовского замка, пропахшего долгами?

Он думал о Годунове — человеке, который не должен был стать царём. Который стал. Который теперь должен удержать то, что не может быть удержано. Державу, построенную на крови Угличского царевича — убитого ли, зарезавшегося ли в припадке, неважно. Важно, что тень этого мальчика лежит на каждом указе, на каждой грамоте, на каждом решении. Иона знал: Годунов видит эту тень по ночам. Он тоже не спит. Они все не спят.

— Четыре державы, — произнёс Иона, разрывая тишину.

Его голос прозвучал буднично, как будто они обсуждали не судьбу царства, а цены на зерно.

— У каждой — свой интерес. У каждой — своя стратегия. Ни одна не хочет войны с нами в одиночку. Но все четыре надеются, что мы упадём сами. И тогда они поделят нас, как волки делят раненого лося.

Он обвёл взглядом карту — все круги, все стрелки, все пунктиры. Власьев смотрел на него. Тимофеев — на карту. Годунов — в стену.

— Волки не нападают на здорового лося, — продолжил Иона. — Они ждут, пока он споткнётся. Пока у него подвернётся нога. Пока он ослабнет от голода. Мы — лось. Здоровый. Сильный. Но у нас три неурожайных года. У нас бояре, которые ненавидят царя. У нас самозванец, который наступает с запада. У нас слух — просто слух, пока, — о том, что Угличский царевич жив. И волки это чуют. Они не видят лося. Они чуют запах крови. Крови, которой ещё нет. Но они уже облизываются.

Годунов перевёл взгляд со стены на Иону. Медленно. Как будто голова весила больше обычного.

— Что ты предлагаешь? — спросил он.

Иона выдержал паузу. Ровно три удара сердца.

— Играть. Не ждать, пока они нападут. Не защищаться. Играть. На опережение. На противоречия между ними. На их страхи и слабости.

— Конкретно.

Иона опустил палец на Краков:

— Сигизмунд боится шведского вторжения в Ливонию. Его римская вера не нравится православным подданным в Литве. Его централизаторские замашки не нравятся шляхте. Мы можем сыграть на каждом из этих страхов. Мы можем дать понять шляхте, что самозванец — не их инструмент, а иезуитский. Мы можем дать понять православным магнатам Литвы, что Москва — не враг, а защитник. Мы можем намекнуть Карлу, что Нарва — не самое интересное, что есть в Ливонии.

Палец переместился на Стокгольм:

— Карл боится Дании. Он боится, что Сигизмунд вернётся в Швецию через финские земли. Он боится, что русская торговля уйдёт через Архангельск к англичанам. Мы можем предложить ему договор. Торговый. Балтийский. С участием третьей стороны, которая сделает этот договор невыгодным для Польши.

Палец — на Стамбул:

— Мехмед боится персов. Боится бунта янычар. Боится, что крымский хан станет слишком сильным и выйдет из-под контроля. Мы можем помочь ему сдержать хана — дипломатически. Мы можем предложить ему координацию против персов — не военную, информационную. Мы можем сделать так, чтобы ему было выгоднее дружить с нами, чем терпеть крымскую вольницу.

И, наконец, палец на Вену:

— Рудольф боится всего. Но больше всего — что его объявят сумасшедшим и отстранят от власти. Что брат Маттиас начнёт coup d'état. Что турки прорвут венгерский фронт. Что протестантские князья объединятся против него. Мы можем предложить ему неожиданное: дружбу. Москва далеко. Но Москва может написать письмо султану. Москва может намекнуть папе — а папа имеет влияние на Рудольфа, — что православный царь не так уж чужд католическому миру. Мы не должны становиться католиками. Но мы можем сделать вид, что думаем об этом.

Иона остановился.

Наступившая тишина была иной, чем прежде. Не тишиной ожидания — тишиной осмысления.

Тени прошлого

Годунов поднялся. Медленно — как поднимаются люди, которые давно перестали доверять собственному телу. Подошёл к окну. За окном была сентябрьская ночь — чёрная, глухая, беззвёздная. Москва спала. Кремль спал. Спали бояре в своих теремах, спали стрельцы в караулках, спали нищие на папертях. Только здесь, на третьем этаже Посольского приказа, горела свеча.

— Ты говоришь «играть», — произнёс Годунов, не оборачиваясь. — Но игра — это когда у тебя есть фигуры. А у меня — нет. Бояре меня ненавидят. Народ ропщет. Казна пустеет. Армия — да, армия есть. Но армия воюет с внешним врагом. А мой главный враг — внутренний.

Он повернулся. Лицо его, подсвеченное пламенем свечи, казалось маской — твёрдой, бронзовой, без возраста.

— Ты знаешь, что мне снится? Мне снится мальчик. В Угличе. Он играет в ножички. С няньками. Ему восемь лет. Он смеётся. А потом он падает. И нож в горле. И кровь — на ступенях, на траве, на руках у мамки. И я стою над ним. Я его не убивал. Но я стою над ним. Каждую ночь.

Никто не шевельнулся. Иона не отвёл взгляда.

— Я знаю, — сказал он тихо. — Но мальчик в Угличе умер. А самозванец, который называет себя этим мальчиком, жив. И он движется к Москве. И если мы будем думать о том, что было десять лет назад, мы пропустим то, что случится через полгода.

Годунов вернулся в кресло. Сел. Положил ладони на подлокотники — уже без напряжения.

— Хорошо, — сказал он. — Играй. Составь план. Принесёшь через неделю.

— План — это неправильное слово, — сказал Иона. — План предполагает, что мы знаем, что сделает противник. Мы не знаем. Мы можем только угадывать. И готовить ответы на каждый его ход. Это не план. Это дерево решений.

— Дерево, — повторил Годунов. — Красивое слово.

— Полезное. Дерево растёт. Ветвится. Плодоносит. И оно живо — пока его корни в земле. Наши корни — здесь. В этой комнате. В этой карте. В людях, которые сидят за этим столом.

Он посмотрел на Власьева:

— Афанасий Иванович, мне нужны люди в Самборе. Не лазутчики — лазутчиков у нас уже достаточно. Мне нужен человек, который войдёт в доверие к Марине Мнишек. Женщина. Можно монахиня. Можно повитуха. Некто, кто будет видеть её каждый день.

Власьев кивнул. Его рыбьи глаза блеснули — впервые за ночь в них появилось что-то похожее на интерес.

Посмотрел на Тимофеева:

— Иван Тимофеевич. Мне нужна вся переписка Посольского приказа с Краковом за последние пять лет. Не грамоты — грамоты я читал. Мне нужны черновики, пометки, донесения языков. Всё, что касается Мнишеков, Вишневецких, иезуитов при дворе Сигизмунда.

Тимофеев наклонил голову. На вершок. И ещё на вершок. Это означало: «Будет сделано».

— А теперь, — сказал Иона, поднимаясь, — прошу меня простить. Мне нужно подумать.

— Здесь? — спросил Годунов.

— Нет. В церкви. Ночью храм пуст. Там хорошо думается.

Он поклонился — поясно, как положено монаху, но с достоинством, не подобающим монаху. И вышел.

Ночная молитва

Храм Вознесения в Кремле был пуст. Только лампады горели — два десятка огней, дрожащих в темноте, как души усопших. Иона вошёл бесшумно. Сел на лавку в приделе. Не молился. Думал.

Он думал о доске. Не о карте в Посольском приказе — о другой. О той, что он видел впервые двадцать лет назад, в иезуитской коллегии в Вильно, когда старый ксёндз-преподаватель впервые показал ему шахматы.

«Это — мир», — сказал ксёндз. «Вот король. Вот ферзь. Вот ладья — Церковь. Вот конь — дворянство. Вот слон — купечество. А это пешки. Пешки — народ. Их больше всего. Но они ничего не решают. Или решают? Подумай, Иона».

Он думал. Думал двадцать лет.

Он думал о том, что мир — действительно шахматная доска. Но фигуры на ней — не деревянные. Они живые. Они дышат, потеют, боятся, предают. Они не ходят по правилам. Или, скорее, у каждой фигуры — свои правила. Ферзь думает, что он ферзь, а на самом деле он пешка. Пешка думает, что она пешка, а на самом деле она может стать ферзём — если дойдёт до конца доски. Конь скачет через головы. Слон ходит по диагонали и никогда не меняет цвет. А король — король не может ходить далеко. Только на одну клетку. В любую сторону. Но он — всё. Если он падёт, игра закончена.