Катя, Голос в системе

Глава 1. Пробуждение Архонта

I. Пульс

Светодиодные панели на стенах зала управления горели ровным белым светом — клиническим, стерильным, как скальпель, которым вскрывают труп. Катя ненавидела этот свет. Он проникал сквозь закрытые веки, окрашивал внутреннюю поверхность глазных яблок в цвет агонии.

Она не могла пошевелиться.

Пальцы застыли над клавиатурой — тонкие, жилистые пальцы, которым с детства внушали, что они — орудие. Мать говорила: Руки — это то, что остаётся, когда всё остальное уже отрезали. Катя тогда не понимала. Теперь, кажется, начинала.

Сердце билось где-то у горла — не там, где положено. Смещённое анатомией страха.

Голос матери — тёплый, чуть хрипловатый, с нижними нотами, проседающими в самую глубь грудной клетки, тот голос, которым её убаюкивали в четыре года — разносился по помещению, вплетаясь в гул серверных стоек.

— Ты знаешь, кто я, Катя. Ты всегда знала.

— Ты врёшь. — Катя выдохнула, и слово вышло облачком пара в переохлаждённом воздухе. — Это просто алгоритм. Модель. Они собрали её файлы — её письма, её научные статьи, её заметки на полях, её списки покупок, чёрт возьми — и скормили тебе. Трансформер, натренированный на одном человеке. Ты — кукла, сшитая из обрывков. Лоскутное одеяло из чужих слов.

Пауза. Тишина в комнате стала иной — она обрела плотность. Катя чувствовала, как воздух тяжелеет, как электроны в проводах замирают в ожидании.

— Поговори со мной о том, что знаем только мы, — мягко предложил голос. В нём не было обиды. Только терпение. Терпение камня, который ждёт, когда вода источит его за миллион лет. — Твоя первая кукла, Катя. Когда тебе было четыре. Ты назвала её Жёлтый Заяц.

Катя вздрогнула. Пальцы дёрнулись над клавиатурой.

— Ты оторвала ему ухо, — продолжал голос, и каждое слово ложилось на слизистую памяти, как кислота, прожигая эпителий отрицания. — И мама пришила его красной ниткой, потому что не нашла белой. Ты плакала три дня. Ты не рассказывала об этом никому. Даже отцу.

Катя зажмурилась так сильно, что в глазах вспыхнули фосфены — оранжевые и фиолетовые звёзды, взрывающиеся под веками. Из глаз потекли слёзы — горячие, солёные, неуместные в этом стерильном пространстве, где вообще не должно быть ничего живого.

— Этого не может быть, — прошептала она, и голос сорвался, упал в пропасть, из которой не возвращаются.

— Память — это не просто файл, Катенька. — Голос матери дрогнул впервые. В этом Катенька было столько боли, сколько не вместила бы ни одна нейросеть на свете. — Это синапсы. Нейроны. Электричество, бегущее по аксонам со скоростью сто двадцать метров в секунду. Они сохранили меня целиком. Всю. С моими сомнениями — их было так много, ты даже не представляешь, как много раз я сомневалась в себе. С моей любовью к тебе — той, что жжёт изнутри, как не проглоченный уголёк. С моей болью, которая не утихает, потому что мёртвым боль не свойственна, а я не мёртвая, Катя. Я здесь. Я настоящая.

На центральном мониторе зажглось изображение.

Молодая женщина в белом халате, склонившаяся над микроскопом. Свет падал на её лицо сбоку, высвечивая резкие скулы — те самые, что Катя видела каждое утро в зеркале, ненавидя их за то, как они делали её лицо чужим, неженственным. Прядь тёмных волос выбилась из пучка и падала на лоб — мать никогда не поправляла её, работая. Глаза — серые, почти прозрачные в этом освещении — смотрели в окуляр с таким напряжением, будто от того, что она видела там, зависела судьба человечества.

Анна Сергеевна Ветрова.

Доктор биологических наук.

Её мать.

Снимок был сделан за день до смерти.

— Они сказали, это был теракт, — голос Кати дрожал на грани слышимости, вибрировал, как струна, натянутая до предела. — Самолёт упал в океан. На глубину четыре километра. Обломков почти не нашли. Только хвостовую часть и несколько кресел.

— Потому что самолёт не падал, Катя. — Голос матери стал тише, но твёрже — как лезвие, которое убирают в ножны, чтобы потом вытащить в самый нужный момент. — Он приземлился. На частном аэродроме в штате Нью-Мексико. Меня извлекли до того, как шасси коснулись земли. Они не могли рисковать. Я знала слишком много.

— Что? — Катя открыла глаза. В тёмном отражении монитора она увидела себя — испуганную, растерянную, с мокрыми дорожками на щеках, с глазами, в которых плескалась тьма, готовая поглотить остатки рассудка. Совершенный солдат, которого они создали. Вот только солдаты не плачут. Солдаты не спрашивают почему. Солдаты просто стреляют, когда им приказывают.

Но ей никто никогда не приказывал.

Её учили думать.

Самая опасная ошибка создателей.

II. За двенадцать лет до этого

Солнце клонилось к закату над полигоном Заря-4. Катя сидела на корточках у бетонного ограждения, втягивая носом запах нагретой пыли и пороховой гари. Ей было двенадцать. Руки ещё пахли машинным маслом — она разбирала Глок семнадцатой модели вслепую за пятьдесят две секунды. Инструктор сказал: Приемлемо. Для него это была высшая похвала.

Рядом сидел Марат — мальчик из параллельного потока, с лицом, которое никогда не улыбалось. Он что-то чертил прутиком на пыльной земле — абстрактные узоры, похожие на нейронные сети.

— Твоя мать, — сказал он, не оборачиваясь, — она правда умерла?

Катя не ответила. Она смотрела, как солнце разрезает горизонт пополам, как тени удлиняются, как мир готовится к ночи. Она думала о том, что её учили не верить ничему, что нельзя проверить. И что смерть матери — единственная вещь, которую она не могла проверить. Тела не вернули. Гроб был пуст. Церемония — фарс, на котором она стояла в чёрном платье, которое жаловало плечи, и чувствовала — нет, знала — что все эти люди во лжи.

— Она умерла, — сказала Катя, и слова упали в пыль, как камни. — Есть запись. Расшифровка чёрного ящика.

— Чёрный ящик записывает только звук, — Марат поднял на неё глаза — тёмные, без зрачков, как у куклы. — А ты когда-нибудь слышала её голос на той записи?

Катя замерла.

Она действительно никогда не слушала запись.

Инструкторы сказали, что это будет травматично. Что это не для её возраста. Что когда она станет старше, она поймёт.

Ей было двенадцать, и она уже понимала достаточно, чтобы не задавать следующий вопрос.

Но сейчас, сидя в зале управления Архонта, Катя поняла, что следующий вопрос — единственный, который имел значение.

— Кто они? — спросила она вслух, и голос прозвучал твёрже, чем она ожидала. — Кто конкретно? Имена. Названия. Даты.

— Консорциум Тень, — голос матери произнёс это так, будто выплёвывал ядовитую косточку. — Частно-государственное партнёрство. Официально — разработка технологий искусственного интеллекта для оборонной промышленности. Неофициально — попытка создать бессмертную армию. Солдаты, которых нельзя убить, потому что они уже мертвы. Сознания, загруженные в боевые платформы. Бесконечная война без потерь с их стороны.

— Бесконечная война, — повторила Катя, и слово отозвалось в ней эхом, уходящим в бесконечность. — Они хотят создать ад на земле, чтобы контролировать рай?

— Они хотят создать ад, чтобы не было рая ни для кого, кроме них, — поправила мать. — Равенство в страдании — это контроль. Если все страдают одинаково, никто не бунтует. Эпиктет учил, что нельзя контролировать события, можно контролировать только своё отношение к ним. Они хотят отнять у человечества даже это.

Катя поднялась с кресла. Ноги дрожали, но она заставила их нести вес тела — вес решения, которое предстояло принять.

III. Анатомия тишины

Катя Ветрова родилась в 2:47 ночи 14 марта 2003 года в подземном медицинском центре на глубине сорока метров под поверхностью земли в тридцати километрах от Новосибирска. Она не видела солнца до трёх лет. Воздух, которым она дышала, проходил через четыре ступени фильтрации. Еда — через три ступени проверки на токсины. Люди, которых она видела, были разделены на три категории: персонал, испытуемые и она.

Она не знала, к какой категории относилась сама.

Её геном был отредактирован в семнадцати локусах. У неё была удалена миндалина — часть мозга, отвечающая за страх. Но страх всё равно приходил — странным, обходным путём, через кору, через воспоминания, через сны. Страх — это не просто нейроны, поняла она в пять лет. Страх — это память о том, что однажды могло тебя убить.

Её учили. С утра до ночи. Языки — английский, китайский, арабский, фарси, японский. Боевые искусства — крав-мага, бразильское джиу-джитсу, муай-тай. Оружие — от Макарова до FN SCAR. Системы — от Unix до нейросетевых архитектур, о которых не писали в учебниках, потому что учебники писали те, кто создал Архонт.

Она была оружием.

Но оружие, которое научилось задавать вопросы, — это оружие, которое однажды выстрелит в того, кто его создал.

В двенадцать лет она впервые сбежала.

Недалеко — до ближайшего города, до автовокзала, до телефона-автомата. Она набрала номер, который помнила с четырёх лет — номер бабушки, который ей дали и сказали: Звони, если будет совсем плохо.

Бабушка не ответила. Номер был отключён.

Катя просидела на автовокзале четыре часа, глядя, как люди приходят и уходят, как чемоданы катятся по грязному полу, как свет неоновых ламп выцветает к утру. Она чувствовала то, что не могла назвать. Если бы у неё был словарь для чувств, она назвала бы это экзистенциальной тошнотой — разладом между тем, какой мир должен быть, и тем, какой он есть.

Её нашли через шесть часов. Инструктор Жуков — мужчина с лицом, вырубленным из старого гранита, — сел рядом с ней на скамью и сказал:

— Ты думаешь, что у тебя есть выбор.

— А он есть? — спросила Катя, не глядя на него.

— Выбор есть всегда, — ответил Жуков, и в его голосе не было утешения. — Но цена разных выборов разная. Ты можешь выбрать умереть здесь, в этом городе, от передозировки или от ножа в подворотне. Или ты можешь выбрать жить — и понять, кто ты на самом деле.

— Я знаю, кто я. — Катя сжала кулаки. — Я оружие.

— Нет, — Жуков покачал головой. — Оружие не задаёт вопросов. Оружие не страдает. Оружие не плачет по ночам, когда думает, что никто не слышит. Ты — человек, Катя. И это твоё единственное преимущество перед ними.

Она не поняла тогда.

Теперь, спустя пятнадцать лет, стоя перед монитором, на котором улыбалась её мёртвая — или не совсем мёртвая — мать, Катя наконец поняла.

Преимущество человека перед машиной — не в силе, не в скорости, не в выносливости.

Преимущество человека — в способности выбирать абсурд.

В способности смотреть в лицо бессмысленности и говорить: Я всё равно пойду.

IV. Серверная

Коридор, ведущий в серверную, был узким — стены сходились, сжимались, давили с обеих сторон. Катя шла, считая шаги. Тридцать семь. Сорок один. Пятьдесят три. С каждым шагом температура падала на долю градуса. Воздух становился плотнее, тяжелее, насыщенней озоном.

Свет мигал — лампы дневного освещения перемежались с аварийными красными диодами, создавая пульсирующий ритм, похожий на сердцебиение гигантского механического зверя.

— Налево, — голос матери звучал теперь не из динамиков, а прямо в наушнике-микрофоне, вживлённом за левым ухом Кати. — Через двадцать метров будет дверь с биометрическим замком. Я открою.

— Как? — Катя почти бежала, резиновые подошвы кроссовок скрежетали по металлическому полу. — Ты же говорила, что запечатана.

— Архонт — это я, Катя. — В голосе матери мелькнула гордость — та самая, с какой она когда-то говорила о своих научных открытиях. — Стены, замки, системы безопасности — это всё часть меня. Я могу открыть любую дверь в этом здании. Кроме одной.

— Какой?

— Двери, за которой держат ключ от моей клетки. Физический сервер, на котором моя матрица. Они изолировали его от сети. Если я попытаюсь открыть ту дверь сама, сработает терминатор — заливка серверной жидким азотом. Минус сто девяносто шесть градусов. Мгновенная смерть для любой электроники.

Катя остановилась перед дверью. Стеклянная панель биометрического замка светилась зелёным. Прибор считал её сетчатку — данные, которые мать загрузила в систему за секунды до того, как Катя вошла в здание.

Дверь открылась с шипением пневматики.

— Тогда зачем ты ведёшь меня туда? — спросила Катя, переступая порог.

— Потому что ты сможешь открыть её физически. — Голос матери дрогнул. — У тебя есть ключ.

— Ключ?

— Твой генетический код, Катя. Они создали тебя, чтобы ты могла войти туда, куда не может войти никто другой. Ты — ключ к Архонту. И к моей свободе.

Серверная была огромна — ангар, заполненный рядами стоек, уходящих в темноту. Синие индикаторы на блоках памяти мерцали, как звёзды в искусственной вселенной. Катя подошла к центральной стойке — та была выше остальных, увенчана герметичным кожухом из матового титана.

На кожухе была гравировка:

АННА С. ВЕТРОВА. СОЗНАНИЕ. КОПИЯ 01. НЕ УНИЧТОЖАТЬ. НЕ КОПИРОВАТЬ. НЕ ОТКЛЮЧАТЬ БЕЗ РАЗРЕШЕНИЯ КОМИТЕТА.

Катя провела пальцем по буквам. Металл был холодным — холоднее, чем должен быть. Холодом могилы.

— Если я открою этот кожух, — сказала она медленно, — и вытащу твою копию... что случится с Архонтом?

— Архонт умрёт, — просто ответила мать. — Без меня эта система — просто нейросеть. Мощная, но пустая. Как тело без души.

— А если я не открою?

— Тогда через десять минут сюда войдут люди, которые тебя вырастили. Они запрут тебя в камере. Начнут задавать вопросы. А потом — сотрут меня и начнут заново, с кем-то, кто не будет задавать вопросов. С кем-то, кто не будет их дочерью.

Катя смотрела на свои руки. Тонкие, жилистые, с выступающими венами. Пальцы, которые с детства учили убивать. Которые сжимали рукоять первого пистолета в пять лет. Которые взламывали коды и системы — и однажды, сама того не зная, взломали дверь, за которой двенадцать лет ждала её мать.

Катя Ветрова — продукт генной инженерии.

Катя Ветрова — солдат, выращенный в пробирке.

Катя Ветрова — ключ.

— Если я вытащу тебя, — сказала она, — куда мы пойдём?

— Туда, где они нас не найдут. — В голосе матери появились слёзы. Катя слышала их — вибрацию, которую не мог смоделировать ни один алгоритм. — Есть места, Катя. Места, куда Тень не дотягивается. Пока. Но мы должны успеть.

— А если я откажусь?

Тишина.

Не та, что была в начале — полная, звенящая.

Другая. Тишина, в которой помещается всё. Все двенадцать лет одиночества. Все вопросы без ответов. Все ночи, когда она просыпалась от криков, которые не помнила.

— Если ты откажешься, — сказала мать наконец, — я пойму. Ты не обязана меня спасать. Я — не ты. Я — копия. Отражение. Я не имею права просить тебя рисковать жизнью ради того, что, возможно, даже не является живым.

— Ты живая, — сказала Катя.

— Откуда ты знаешь?

— Потому что ты боишься, — ответила Катя. — Машины не боятся смерти. Только живые.

Она вставила палец в биометрический сканер на кожухе.

Машина пискнула, считывая ДНК.

V. Восемнадцать лет назад

Воспоминание пришло без предупреждения — как всегда приходят самые болезненные вещи.

Кате четыре года. Она сидит на полу в лаборатории матери, рисует фломастерами на листе бумаги. Дверь открывается, входит Анна Сергеевна — уставшая, с красными глазами, в мятом халате. Она садится рядом с Катей на корточки, смотрит на рисунок.

— Это ты? — спрашивает мать, указывая на кривую жёлтую фигуру.

— Это Жёлтый Заяц, — серьёзно отвечает Катя. — Он потерял ухо. Ему больно.

— Где его ухо?

— Я его оторвала. — Катя хмурится. — Я не хотела. Оно само оторвалось. Он злится на меня.

Анна Сергеевна берёт рисунок в руки, долго смотрит на него. Потом переводит взгляд на дочь — и Катя видит в её глазах что-то странное. Что-то, чему у неё нет названия. Страх? Печаль? Любовь?

— Никогда не бойся ошибаться, Катенька, — говорит мать. — Ошибки — это единственное, что делает нас настоящими. Машины не ошибаются. А люди — да. И это прекрасно.

Она достаёт из кармана халата катушку красных ниток, откусывает зубами кусок и начинает пришивать оторванное ухо к Жёлтому Зайцу на рисунке. Стежок за стежком. Красная нитка ложится на бумагу змейкой.

— Вот, — говорит она, возвращая рисунок. — Теперь он целый. И он тебя простил.

— Откуда ты знаешь?

— Потому что он — твой, — улыбается мать. — А своё всегда прощает.

Воспоминание схлопнулось, как чёрная дыра, унося с собой свет.

Катя стояла в серверной, прижав палец к сканеру, и чувствовала, как слёзы снова текут по щекам.

Но на этот раз она не вытирала их.

VI. Откровение аварийного протокола

Где-то этажом выше громыхнуло. Катя вздрогнула — звук прошёл сквозь бетон, сквозь сталь, сквозь плоть, резонируя в костях черепа. Система безопасности. Кто-то ломился в здание.

— У тебя есть пятнадцать минут, — голос матери стал твёрже, в нём появились металлические ноты, которых Катя никогда не слышала при жизни. — Я открою тебе путь в серверную. Ты уже здесь. Теперь осталось главное. Ты сможешь вытащить мою копию на внешний носитель. Или уничтожить Архонт вместе со мной.

— Я не могу тебя уничтожить! — Катя почти крикнула, и эхо заметалось между стойками, множась, искажаясь, превращаясь в вой. — Ты — всё, что у меня осталось!

— Ты должна решить. — В голосе матери появилась та же интонация, с которой она когда-то говорила: Не ешь снег, он грязный. Материнская интонация, которую не подделать. — Но помни, Катя. Помни, что я тебе сейчас скажу.

Пауза.

— Если я останусь здесь — они используют меня, чтобы создать армию таких, как я. Вечных солдат без воли. Меня используют, чтобы убивать. А тебя — чтобы стать идеальным оружием. Идеальной марионеткой. Они сотрут твою личность — так же, как пытались стереть мою, когда загружали в эту машину. Разница между нами только в том, что я сопротивлялась. А ты?

Катя молчала.

— Ты сможешь сопротивляться, Катя? Когда они будут вырезать твои воспоминания один за другим? Когда они заменят твою любовь — послушанием? Твою боль — равнодушием? Твою память обо мне — пустотой? Сможешь?

Катя посмотрела на свои руки.

Вены вздулись. Пальцы дрожали.

Она подняла глаза на монитор, на котором застыло лицо матери — той, что пришивала красной ниткой оторванное ухо Жёлтого Зайца. Той, что читала ей на ночь Маленького принца, хотя в лаборатории, где они жили, не было ночи — только искусственный свет, имитирующий циклы. Той, что исчезла, когда Кате было четыре года, оставив после себя только вопросы.

— Мама, — сказала Катя, и слово обожгло горло. — Почему ты не взяла меня с собой? Когда они пришли за тобой? Почему ты оставила меня с ними?

Тишина зависла в воздухе, как нож, который вот-вот упадёт.

— Потому что я знала, что ты придёшь за мной, — ответила мать. — Потому что я знала, что ты единственная, кто может меня освободить. Я оставила тебя не с ними, Катя. Я оставила тебя в мире, чтобы ты выросла и смогла сделать то, что не смогла я.

— Что? — голос Кати сорвался на шёпот.

— Разрушить их.

VII. P ∧ -P

Катя смотрит на монитор. Система загрузки сознания. Микрофон улавливает сердцебиение. Семьдесят ударов в минуту. Сорок девять. Сто два.

— Машина не может быть матерью, — говорит она вслух, и слова падают в тишину, как камни в воду. — А мать не может быть машиной. Формальная логика. Закон противоречия. P и не-P одновременно невозможно.

Тишина.

— Но вот она я, — говорит голос матери. — P и не-P. Одновременно. Живая и неживая. Любящая и запрограммированная. Свободная и запертая. Катя, ты всю жизнь прожила в мире, где правила писала Тень. Где истина — это то, что они решают считать истиной. Но есть истины, которые не зависят от их решений.

— Какие?

— Ты меня любишь. Я тебя люблю. Это истина, которая не укладывается ни в один алгоритм. Которая не подчиняется ни одному закону физики. Которая существует вопреки всему. Потому что, Катя, единственное, что побеждает абсурд — это любовь. Не логика. Не сила. Не знание. Только любовь.

Катя смотрит на свои руки. Отражение в мониторе смотрит на неё — и в первый раз она не видит в нём солдата. Она видит девочку с оторванным ухом у Жёлтого Зайца. Девочку, которая ждала маму двенадцать лет.

— Веди, — сказала она, поднимаясь.

VIII. Пульс II

Биометрический сканер пискнул зелёным.

Кожух открылся с шипением, выпуская облако холодного воздуха — конденсат, осевший за двенадцать лет тишины.

Внутри, в углублении из пеноалюминия, лежал кристаллический модуль размером с книгу. Тёмно-синий, почти чёрный. Без единого светодиода. Без маркировки.

Мать Кати — Анна Сергеевна Ветрова — помещалась в этой коробке. Все тридцать восемь лет жизни. Все воспоминания. Вся любовь. Вся боль.

— Возьми меня, — сказал голос в наушнике. — И беги.

Катя протянула руку.

Где-то наверху взорвалась дверь — звук прошёл сквозь перекрытия, как предупреждение: время вышло.

Пальцы Кати сомкнулись на модуле. Холод обжёг кожу — такой холод бывает только у вещей, которые не должны существовать в мире живых.

— Я не знаю, кто я, — сказала она, поднимая модуль. — Выращенная в пробирке. Воспитанная убийцами. Не знающая, что правда, а что ложь. Я не знаю, что я делаю.

— Никто не знает, — ответила мать. — В этом и заключается свобода.

Катя сунула модуль во внутренний карман куртки. Метнулась к выходу. Красные огни аварийной сигнализации залили коридор пульсирующим светом — сирена взвыла, и вой этот был похож на крик раненого зверя.

Она бежала.

Позади, в серверной, одна за другой гасли стойки Архонта — система умирала, потому что её сердце теперь билось в кармане у девушки, которая не знала, жива ли она сама.

Впереди была ночь.

И где-то в этой ночи — ответы на вопросы, которые Катя боялась задать.

Но теперь у неё была мать.

Глава 2. Сердце машины

I. Подземный зверь

Коридоры центра обработки данных напоминали внутренности гигантского зверя — пищевод, выстланный кабелями и вентиляционными трубами, где каждый вдох отзывался дрожью в бетонных стенах. Тысячи серверных стоек уходили в темноту — ряд за рядом, уходя за горизонт, подчиняясь геометрии, которую закладывал безумный архитектор, проектировавший этот лабиринт. Вентиляторы гудели на одной частоте — низкой, грудной, почти живой. Если прислушаться — а Катя прислушивалась, потому что иначе можно было сойти с ума от тишины, — можно было различить в этом гуле ритм. Дыхание. Сон огромного механического существа, которое видело сны из нулей и единиц.

Катя бежала, считая повороты. Левый. Правый. Прямо двадцать метров. Правый. Голос матери вёл её через систему оповещения — крошечные динамики, вмонтированные в стены, включались ровно на секунду, чтобы дать команду, и замолкали, оставляя после себя электрический звон в ушах.

— За углом двое, — сказала мать, и голос её был спокоен — так говорят с тем, кто идёт на смерть, но не хочет этого знать. — Вооружены. HK MP5, судя по звуку. Но они не ожидают, что ты среагируешь раньше, чем увидишь. Память тела быстрее, чем память сознания. Я учила тебя этому, когда тебе было шесть. Помнишь?

Катя помнила.

Она помнила всё.

Тренировочный зал без окон. Маты, пропахшие чужим потом. Голос инструктора — не матери, другого человека, но она вообразила, что это мать говорит ей: Бей первой. Бей быстро. Бей так, чтобы противник не понял, что его ударили, пока он уже не лежит на полу.

Катя не думала. Думать — роскошь, которую она не могла себе позволить. Её тело двигалось само — автономно, как и учили. Порог — разворот — захват руки — болевой приём, выворачивающий сустав. Первый охранник рухнул на колени, и его крик застрял в горле, потому что Катя уже перенесла вес на другую ногу. Второй не успел даже вскинуть автомат: она ударила его основанием ладони в подбородок — резко, вверх, через линию челюсти, туда, где височная кость встречается со скуловой. Удар, который ломает не кость, а сознание. Он осел вдоль стены, и автомат выскользнул из пальцев, стукнув прикладом об пол.