СФ, Аренда родителей

Глава 1. Контракт

Зелёный луч сканера был холодным — она знала это заранее, помнила по прошлым разам, но всё равно дёрнулась, когда он скользнул по глазу. Не больно. Просто неприятно, как прикосновение чужой руки к лицу без предупреждения.

— Подтверждение получено, — произнёс планшет голосом, лишённым интонации. — Биометрическая идентификация завершена.

Юрист уже тянулся за следующим листом. Его звали Константин Эдуардович — она прочла на табличке у входа, — и он за всё время не обратился к ней по имени ни разу. Просто -следующий лист-, -здесь подпись-, -сюда сетчатку-. Будто она была не человеком, а набором процедур.

— Статья двенадцать, пункт третий, — говорил он, листая экран запястным движением, отработанным до автоматизма. — Биологические родители сохраняют все права на ребёнка в рабочие дни с понедельника по четверг включительно. Пункт четвёртый: принимающая семья несёт ответственность за ребёнка в период выходных дней, государственных праздников и каникулярного времени согласно утверждённому Бюро расписанию. Изменения в расписании допускаются только по взаимному письменному согласию сторон, зарегистрированному в системе...

Марина смотрела в окно. Видела башни.

Они всегда были там — Верхний город, — спокойно и неотвратимо нависая над нижними кварталами, как напоминание о существовании другого мира. Стекло и бетон, выкрашенный в цвета, которые не выгорают под дождём. Ровные линии. Балконы с живыми растениями — не пластиковыми, не голографическими, а настоящими, которым нужна вода и земля. Марина как-то видела в новостях сюжет об оранжереях Верхнего города: целые сады на крышах, беседки, увитые настоящим плющом. Голос за кадром говорил о -возможностях для качественного семейного досуга-. Она тогда не выключила телевизор, смотрела до конца, хотя каждую секунду хотелось бросить чем-нибудь в экран.

— ...пункт девятый: медицинские решения, требующие госпитализации сроком свыше трёх суток, принимаются совместно обеими сторонами контракта. В случае разногласий приоритет остаётся за...

— Мне уже объясняли, — сказала Марина.

Юрист поднял глаза.

— Это обязательная часть процедуры.

— Я знаю. Я подписываю это уже пятый раз.

Он смотрел на неё без выражения — ни раздражения, ни понимания. Просто ждал.

— Продолжайте, — сказала она.

И он продолжил.

Она была рождена в этом городе, выросла в квартале Д-17, где фасады домов красили раз в десять лет, а коммунальные счётчики стояли в общем коридоре — прозрачные, с красными полосками, чтобы соседи видели, кто сколько тратит. Её мать работала на том же заводе, только в другом цеху, и умерла от сердечного приступа в пятьдесят три, не дожив до пенсии шесть месяцев. Отец исчез ещё раньше, как исчезают люди, которым нечем объяснить своё присутствие.

Марина окончила техническое училище с отличием. Это значило что-то — но не то, чего она хотела. Это значило: место в очереди на хорошую ставку, а не на плохую. Это значило: комната в блоке вместо угла в общежитии. Это значило: медицинский полис категории Б вместо В.

Она работала. Откладывала. Думала о курсах программирования, о вечерней школе, о каких-то горизонтах, которые казались достижимыми, если очень долго идти и не останавливаться.

А потом родилась Катя.

Незапланированная. Нелегальная. Драгоценная.

Когда Марина узнала о беременности, первым чувством была паника — не страх, а именно паника, та вибрация в грудной клетке, когда мозг ещё не успел обработать информацию, а тело уже знает: всё меняется. Вторым чувством — удивительно быстро, почти одновременно — было что-то другое. Тихое и твёрдое, как камень в реке, которую обтекают воды. Нет. Не отдам.

Она не отдала.

Платой за это стало всё остальное.

— ...статья семнадцатая, — монотонно продолжал юрист. — Принимающая семья обязана предоставить ребёнку условия, соответствующие стандартам Бюро категории А или выше. Биологический родитель не имеет права...

Марина слышала его, как слышат звук за стеной — смысл угадывается, но не проникает. Она смотрела на свои руки, лежащие на коленях. Пять лет работы с мелкими деталями сделали их точными, но не красивыми: въевшийся технический жир под ногтями, который не отмывается до конца, небольшая мозоль на указательном пальце правой руки от постоянного давления инструмента, шрам у запястья от порезы о контакт три года назад.

Рука, которая держит Катю каждый вечер.

Рука, которая дрожит сейчас.

Она заметила дрожь, только когда взяла планшет для подписи. Тонкий тремор — не видимый, только ощутимый изнутри, как слабый ток. Это был уже пятый раз. Она думала, что с каждым разом будет легче. Не стало.

Если что-то и изменилось за три года, так это понимание: не станет никогда.

— Подпись здесь. И здесь.

Она подписала. Буквы вышли ровнее, чем ей казалось: Марина Сергеевна Вёрткина, угловатыми печатными буквами, как в анкетах. Личная подпись у неё никогда не получалась красивой.

— Сканер сетчатки ещё раз, для финального подтверждения.

Она наклонилась. Зелёный луч — снова это ощущение занозы, не физической, а скорее концептуальной: её глаз прочитан, занесён, помечен, сохранён. Она стала данными.

— Отлично. Контракт продлён на один год. Следующая плановая проверка — через шесть месяцев. Вам направят уведомление на привязанный номер не позднее чем за двенадцать дней.

Константин Эдуардович сложил планшет, встал. Марина не двигалась.

— Это всё?

— Да. — Он чуть помедлил, видимо решая, стоит ли добавить что-то человеческое. Решил, что нет. — Всего доброго.

Она тоже встала.

Офис Бюро занимал третий этаж здания, выстроенного в архитектурном стиле, который Марина мысленно называла -государственный прямоугольник-: ничего лишнего, ничего красивого, всё функционально. Серый ковёр, серые стены, потолок с люминесцентными панелями, дающими свет без тени. Такой свет не располагал к личным разговорам. Он был создан для официальных процедур — и хорошо справлялся со своей задачей.

В коридоре сидели другие. Преимущественно женщины — одна с маленьким мальчиком на коленях, другая в одиночестве, уставившаяся в телефон с выражением человека, который смотрит в экран, но ничего не видит. Мужчина лет сорока у окна — руки в замке, взгляд в пол. Все они пришли сюда по той же причине.

Никто ни с кем не разговаривал.

Это тоже было частью процедуры — негласной, не прописанной ни в одной статье контракта, но соблюдаемой неукоснительно. Здесь не было места солидарности. Здесь каждый был отдельной единицей с отдельным делом и отдельной болью.

Марина прошла мимо них к лестнице, не поднимая глаз.

На улице пахло предвечерней сыростью и выхлопом. Небо затянули низкие тучи цвета свежего бетона. В Нижнем городе тучи всегда казались ближе — как будто Верхний город, со своими башнями и очищенным воздухом, отодвигал их вниз.

Марина остановилась у ступеней и достала телефон.

Сообщение пришло ещё во время процедуры — она почувствовала вибрацию, но не смотрела. Теперь смотрела.

Лариса Сомова: -Катюша уже собрала вещи! Мы с Виктором с нетерпением ждём её в пятницу. Планируем съездить в Ботанический парк — там как раз открылась новая экспозиция тропических растений. Катенька будет в восторге!-

Смайлик с цветком. Смайлик с сердечком. Смайлик с ладошками, сложенными в жест молитвы или просьбы — Марина никогда не понимала этот символ.

Она смотрела на сообщение долго.

Ботанический парк. Она знала, где это, — в каком квадрате Верхнего города, между какими улицами. Когда-то — лет в шестнадцать, в период, когда казалось, что город можно изучить и освоить, что он целиком принадлежит всем, — она проехала мимо на трамвае. Видела забор из кованых прутьев, аккуратные дорожки за ним, людей в светлой одежде. Тогда она посмотрела на табличку с ценами и поняла, что не войдёт туда никогда.

Не потому, что не хотела. Потому что не могла.

Она сжала телефон. Пальцы побелели у суставов — она увидела это со стороны, будто наблюдая за чужими руками. Разжала. Нажала -ответить-. Написала: -Спасибо за уведомление. Катя будет готова к шести-. Удалила смайлик, который поставила автоматически. Отправила.

Вложила телефон в карман.

Пошла к остановке.

Трамвай шёл двадцать минут. Марина стояла у окна, держась за поручень. Рядом ехала пожилая женщина с сумкой на колёсиках, из которой торчала ботва свёклы. Мужчина в строительной форме спал стоя — голова запрокинута, рот приоткрыт, руки намертво сжимают поручень. Его тело знало, что делать без участия сознания. Наверное, он делал так каждый день.

Марина смотрела на город за стеклом.

Нижний город менял цвета от блока к блоку — но незначительно, в рамках одной палитры. Серый, тёмно-серый, серо-коричневый. Фасады с потёками от ржавых водостоков. Вывески магазинов, некоторые с перегоревшими буквами. Детская площадка с пластиковой горкой, у которой отломился бортик. Голографический щит рекламы, подёргивающийся помехами: -Оформи заявку на Лицензию за три шага!- — и счастливая семья в белом, которую Марина видела столько раз, что уже не воспринимала их как людей. Просто символы.

Она думала о Кате.

Дочь сейчас дома — Марина проверяла её по камере в прихожей четверть часа назад, до того как войти в Бюро. Катя делала уроки за кухонным столом, вывесив кончик языка, как делала всегда, когда думала. Это была привычка с трёх лет: задача, требующая усилия, тут же выдавала себя этим маленьким жестом. Марина не могла объяснить, почему это так её трогало. Наверное, потому что это было совершенно её — ни от кого не взятое, никем не подаренное. Просто Катина черта.

Катя собрала вещи. Лариса написала: -уже собрала вещи-.

Значит, они говорили раньше. Значит, Лариса позвонила дочери в школу или написала на её детский браслет связи — тот синий браслет, который Сомовы подарили на прошлый год рождения. Марина не протестовала против браслета. Это был дорогой браслет, с хорошим навигатором, с функцией экстренного сигнала. Полезный. Она не могла позволить себе такой. Но Катя носила его каждый день, а Марина каждый раз видела его на запястье дочери и думала о том, что означает этот предмет сверх своей функции.

Трамвай остановился. Вышла половина пассажиров, вошла другая половина. Мужчина в строительной форме продолжал спать.

Марина не заняла освободившееся место. Продолжала стоять.

Квартира встретила её запахом остывших макарон и тихим гулом радиатора. Зимой радиатор работал на минимуме — Марина регулировала подачу тепла сама, каждый лишний градус стоил денег, которых не было. Но сейчас, в начале осени, он просто гудел по инерции, чуть тёплый, как привычка.

— Мама!

Катя выбежала из кухни. Ей было восемь лет — маленькая для своего возраста, узкоплечая, с тёмными волосами, подрезанными коряво, потому что Марина стригла их сама. На щеке осталась линия от карандаша — наверное, задумалась и прислонилась.

Марина обняла её крепко, вдыхая: детский шампунь, немного карандаша, немного того неопределимого запаха, который она знала с рождения и который называла про себя просто -Катя-.

— Как дела в Бюро?

— Нормально. Всё подписано.

— Значит, я еду в пятницу?

— Да, солнышко.

Катя кивнула. Что-то в её лице чуть изменилось — Марина не могла бы описать это точно, но видела: быстрая волна, прошедшая и успокоившаяся. Облегчение? Или что-то сложнее?

— Лариса Петровна написала про Ботанический парк, — сказала Катя.

— Я знаю.

— Там будут настоящие тропические цветы. Она говорит, что там пахнет как в джунглях.

— Хорошо.

Они вернулись на кухню. Катя снова уселась за уроки — задача по арифметике, числа в столбик. Марина разогрела остатки макарон, поставила перед ней тарелку, сама встала у плиты со своей. Ела стоя — привычка, от которой не было смысла избавляться, когда стол занят чужими тетрадями.

— Мам, — Катя не подняла головы от задачи. — А ты была когда-нибудь в Ботаническом?

— Нет.

— Почему?

— Дорого.

Секунда. Катя передвинула числа в столбике.

— Это нечестно, — сказала она так же спокойно, как говорят о погоде. — Что парк только для богатых.

— Так устроен мир.

— Мне не нравится, как он устроен.

Марина посмотрела на её затылок. На кривую линию пробора — немного вбок, не идеально, потому что Катя сама расчёсывалась утром и не попросила помощи. Она всё меньше просила помощи.

— Мне тоже не нравится, — сказала Марина.

Катя кивнула, будто это решало дело, и вернулась к числам.

После ужина и уроков, когда Катя уснула — быстро, как засыпают дети, будто кто-то выключает свет, — Марина сидела на кухне с кружкой дешёвого чая. Чай уже остыл. Она не пила его, просто держала в руках, чтобы чувствовать вес.

За окном Нижний город постепенно успокаивался. Голоса с улицы становились реже, тише. Далеко, почти на горизонте, светился Верхний город — ровно и ярко, как будто у них там не бывает экономии электричества. Как будто там всегда праздник.

Марина думала о контракте.

Каждый год она подписывала его заново, и каждый год текст был почти одинаковым — только даты менялись, только её дрожь становилась чуть другой. Первый раз она плакала в туалете Бюро, закрывшись в кабинке и зажав рот рукой, чтобы никто не услышал. Второй — не плакала, но не могла говорить несколько часов. Третий — подписывала уже привычно, почти механически, и это испугало её больше слёз. Четвёртый раз прошёл в каком-то тумане; она не помнила его деталей. Только чувство потом — как будто сдала что-то на хранение и не получила квитанции.

Пятый раз. Сегодня. Рука дрожала.

Значит, не привыкла. Или привыкла и снова разучилась.

Она поставила кружку на стол и посмотрела на телефон. Сообщение от Ларисы всё ещё светилось в уведомлениях — она убрала его с экрана, но оно никуда не делось.

Ботанический парк. Тропические растения.

Катя будет счастлива. Катя вернётся в воскресенье с горящими глазами и словами -мама, ты не представляешь, там было...- — и Марина будет слушать, кивать, улыбаться. Настоящей улыбкой. Это важно: улыбка будет настоящей. Потому что Катино счастье — настоящее, и оно дороже всего остального.

Но счастье Кати в Ботаническом парке купит Лариса Сомова за сумму, которую Марина не видела бы никогда, сколько бы ни работала. И это тоже настоящее.

Два настоящих, не вмещающихся вместе.

Она подумала о подписи, которую поставила сегодня. О зелёном луче, прочитавшем её сетчатку. Её глаз теперь в базе данных Бюро — уже был, давно, но каждый год обновляется. Это они называют -подтверждением намерений-. Намерений. Как будто согласие с неизбежным можно назвать намерением.

Марина встала, вылила холодный чай в раковину, выключила свет. Прошла по коридору в Катину комнату, осторожно открыла дверь.

Дочь спала на боку, подтянув колени — позиция, в которой она спала с двух лет. Одеяло съехало, Марина поправила его. Постояла.

В слабом свете из щели жалюзи Катино лицо было спокойным, неподвижным. Она дышала ровно, чуть приоткрыв рот. На тумбочке лежал школьный браслет связи — синий, с маленьким экраном. Подарок Ларисы.

Марина смотрела на него. Потом отвела взгляд.

Прикрыла дверь.

Ночью ей снился сон без сюжета — только ощущение. Она шла по длинному коридору с серым ковром, и в конце коридора была дверь, и за дверью был свет. Не яркий, не тёплый — просто свет, как из окна в облачный день. Она шла к этой двери, и путь не кончался. Не потому, что дверь отдалялась, а потому что коридор был просто очень длинным.

Она проснулась в четыре утра от того, что затекла рука.

Лежала, глядя в потолок, слушая тишину.

За стеной тихонько храпел сосед — пожилой мужчина, работавший охранником. Его жена умерла два года назад. Иногда Марина слышала, как он разговаривает сам с собой, когда думает, что никто не слышит. Не бред, не болезнь — просто привычка к голосу в комнате, которая осталась, когда голос пропал.

Она подумала об этом. О привычке к присутствию.

Катя привыкала к Ларисе. К Виктору. К их дому, к их запаху, к их голосам. Марина видела это каждый понедельник, когда дочь возвращалась: первые несколько часов что-то едва уловимое в ней было не её, не отсюда, как будто она приносила с собой воздух другого места. Потом это рассасывалось. Катя снова становилась просто Катей.

До следующей пятницы.

Марина закрыла глаза.

Думала о том, что завтра надо встать в полшестого, собрать Катю к восьми, сдать смену в двух местах — основной цех и подработка по вечерам, которую она взяла три месяца назад, когда поняла, что старого заработка не хватает даже на новую зимнюю куртку для дочери. Думала о том, что надо позвонить в ЖЭК насчёт текущего крана в ванной. Думала о том, что в пятницу Катя снова уйдёт, и квартира снова станет пустой, и она снова будет сидеть у окна и смотреть на огни Верхнего города.

Думала о сканере. О зелёном луче.

Её глаз прочитан. Данные сохранены. Контракт продлён.

Ещё один год.

Утром Катя пришла на кухню сонная, с непричёсанными волосами, в той пижаме с медведями, которую Марина купила в прошлом сезоне на распродаже. Пижама была немного велика — Марина взяла с запасом, на вырост. Теперь Катя в неё почти вросла.

— Есть каша? — спросила дочь.

— Есть.

Марина поставила перед ней тарелку. Овсянка с кусочком яблока, порезанным мелко, потому что Катя не любила большие куски. Это была маленькая деталь, которую никто, кроме Марины, не знал. Или знал? Она не спрашивала, как Лариса кормит дочь на завтрак. Не хотела знать.

Катя ела, не просыпаясь окончательно. Взгляд в тарелку, ложка движется механически.

— Сегодня контрольная по чтению, — произнесла она между ложками.

— Ты готова?

— Угу.

— Что за текст?

— Про журавлей. Перелётных. Надо пересказать и ответить на вопросы.

— Справишься.

— Знаю.

Она сказала это без хвастовства — просто констатация. Катя всегда знала, что справится с тем, для чего у неё есть инструменты. Это было в ней удивительно: трезвость, почти взрослая. Без самоуничижения, без самонадеянности.

Марина смотрела на неё и думала: откуда это в ней? Не от меня. Я так не умею. Может, это просто она сама — то, что не передаётся, а возникает.

— Мам, — Катя подняла глаза. — Ты хорошо спала?

— Нормально.

— У тебя такой вид, как будто нет.

— Засиделась.

Катя кивнула и вернулась к каше. Приняла ответ без уточнений — тоже её черта. Она не давила. Спрашивала и отпускала.

Восемь лет. Откуда.

В семь пятьдесят Марина застёгивала Кате куртку в прихожей — верхние пуговицы, которые дочь всегда пропускала. Рюкзак был собран с вечера, обувь стояла у двери.

— Ты идёшь на работу прямо сейчас? — спросила Катя.

— Да. После того как ты уйдёшь.

— А вечером придёшь вовремя?

— Постараюсь. Если без переработки.

— Постарайся, ладно? Ты обещала, что мы посмотрим кино в среду.

— Помню.

Катя надела рюкзак. Посмотрела в зеркало — проверила, правильно ли стоит воротник. Потом повернулась к матери.

— Мама.

— Да?

— Ты не расстраивайся, — сказала она. — Насчёт пятницы. Я всё равно больше люблю дома.

Марина смотрела на дочь. На это серьёзное, немного сонное лицо, на карандашную линию, которую она не смыла до конца вчера вечером — осталась бледная полоска у виска.

— Ты любишь и там, и дома, — сказала она. — Это нормально.

Катя качнула головой — едва заметно, не согласие и не отрицание. Просто жест.

— Всё равно.

Она открыла дверь и пошла по коридору к лифту. Марина стояла в дверях, провожая взглядом, пока двери лифта не закрылись.

Потом вернулась на кухню.

Телефон лежал на столе. Сообщение от Ларисы. Смайлики. Ботанический парк.

Она взяла телефон, открыла сообщение.

-Катюша уже собрала вещи! С нетерпением ждём её в пятницу. Планируем поездку в Ботанический парк-.

Закрыла. Убрала в карман.

Пора на работу.

Она надела куртку — старую, но ещё крепкую, со сменённой молнией и подкладкой, которую она перешила сама два сезона назад. Взяла сумку. Выключила свет.

У двери остановилась на секунду.

В квартире стояла тишина. Та особая утренняя тишина, которая бывает только после того, как ребёнок ушёл: полная, чистая, почти физически ощутимая. Тишина без человека, который должен быть здесь.

Марина слышала эту тишину каждое утро. Привыкла к ней. Но сегодня, после Бюро, после контракта, после зелёного луча и монотонного голоса юриста — сегодня она звучала иначе.

Как ответ на вопрос, который никто не задавал вслух.

Она вышла и закрыла дверь.

Ключ повернулся в замке. Щелчок — тихий, привычный, окончательный.

Ещё один год.

Глава 2. Пятница

Синее платье висело на дверце шкафа с утра.

Катя повесила его сама — вынула из ящика, расправила, аккуратно зацепила за верхнюю петлю вешалки и отошла на шаг, чтобы посмотреть. Марина наблюдала за этим из дверного проёма, не входя. Дочь стояла спиной к ней, голова чуть наклонена вправо — та поза, которую Марина знала как -Катя думает серьёзно-. Потом Катя подошла и поправила левый рукав, который слегка перекрутился. Разгладила ладонью ткань по подолу.

Это был её ритуал. Марина поняла это только сейчас, глядя.

Платье было тёмно-синим, с тонким белым воротником и маленькими пуговицами на манжетах — простое, не нарядное, но в нём Катя выглядела иначе. Взрослее. Или, скорее, как человек, у которого есть жизнь помимо двора и школьного коридора. Марина купила его в мае, в магазине уценённой одежды на окраине рынка, куда ходила раз в сезон. Три месяца она откладывала по чуть-чуть — снимала с обеда: брала на работу термос с чаем и пару кусков хлеба вместо столовой. Коллеги иногда спрашивали, не заболела ли. Она говорила, что на диете.

Катя надела платье один раз — в день рождения, в июне. Они собрали за столом троих девочек из соседних квартир, испекли торт из готовой смеси, поставили по центру стола самодельные гирлянды из цветной бумаги, которые вырезали вечером накануне. Было шумно и тесно. Катя сидела во главе стола в синем платье и смеялась так, что у неё краснели уши. Марина фотографировала с телефона и думала: вот, вот оно, — и не могла назвать точнее, что именно -оно-.

С тех пор платье лежало в ящике, сложенное. Марина иногда видела его краем, когда открывала ящик за чем-то другим. Не трогала.

Теперь оно висело на дверце.

— Мам, — Катя обернулась, не сразу, будто услышав её присутствие раньше, чем звук. — Я возьму синее платье, можно?

— Уже, вижу, — сказала Марина.

— Лариса Петровна написала, что в Ботаническом парке есть ресторан. Там нужно быть... — Катя сделала небольшую паузу, подбирая слово, — ...прилично одетой.

Марина прошла в комнату и опустилась на диван. Пружина под левым подлокотником давно просела, диван принимал её так же, как принимает старая обувь — по форме, без сопротивления. Она смотрела на платье. На то, как оно висит, слегка покачиваясь от её движения.

Три месяца обедов. Термос с чаем. Вопросы коллег.

— Конечно, солнышко, — сказала она. — Бери.

Катя кивнула — коротко, деловито — и снова повернулась к шкафу. Начала складывать вещи в рюкзак методично: сначала одежда, потом книга, потом зарядник для браслета связи. Марина наблюдала за этим и думала о том, что дочь собирает вещи в чужой дом с такой же обстоятельностью, с какой собирала бы их в лагерь или на экскурсию. Без тревоги. Без суеты. Просто дело, которое нужно сделать правильно.

Когда это стало таким привычным?

Был момент — Кате тогда было пять, первый год программы, — когда она плакала каждую пятницу. Не громко, без истерики, просто у неё начинали блестеть глаза где-то за час до прихода Виктора, и она ходила за Мариной по квартире, держась за подол, молча. Марина не знала, как это выдержать. Она брала Катю на руки, они сидели на диване, и Марина говорила что-то — что именно, она уже не помнила, но говорила долго, тихо, и к шести часам Катины глаза подсыхали. Тогда приходил Виктор. Катя шла к нему — неохотно, оглядываясь.