Язычник, Голос Додолы

На четвёртый год Обран начал продавать. Он продавал боярам и волхвам, придумав сложную систему расчётов, которая позволяла ему платить золотом и землёй в вознаграждение за зёрна. Его богатство трансформировалось — из материального в имущественное. Теперь он был не только человеком, что копил зерно, но и человеком, что владел землёй.

Люди приходили к нему с просьбами. Сначала молодые матери, с младенцами, что плакали от голода — звук, что пронизывал плоть острее, чем любой меч. Затем старики, что больше не могли работать и просили просто остаток, горсть, может быть, горсть пшеницы для хлеба. Затем дети, что бродили по селению и смотрели на его дом с таким выражением, которое заставляло думать о животном, готовом броситься на пищу.

Обран видел их. Он видел каждого, кто приходил. И он отворачивал их.

У меня нет ни для кого, — говорил он, стоя в дверях дома, сложив руки на груди. — Я это собирал годы, отказывая себе во всём. Я не щедрый человек. Я скупой. Я скупой природой, и это — моя честь.

Когда уходили люди, он смотрел им вслед и чувствовал в груди что-то, что раньше называл удовлетворением. Теперь это ощущение становилось тяжелее, как если бы под рёбра ему клали один за другим камни.

Волхв Прибыслав пришёл к нему однажды днём. Старый волхв, в виске полностью поседевшим, с глазами, что видели больше, чем глаза должны видеть. Он пришёл не с просьбой, а с предупреждением.

Обран, — сказал он, входя в дом без приглашения, как люди, что знают, что им дозволено входить везде, — ты нарушаешь закон Рода. Закон Рода гласит: избыток одного должен питать недостаток другого. Это стабильность. Это баланс.

Закон Рода или закон волхвов? — спросил Обран, оставаясь стоять, не предлагая волхву сесть. — Потому что волхвы живут охотно пожертвованиями, а я живу собственным трудом.

Прибыслав посмотрел на него так, как смотрят на человека, что болен неизлечимо.

Додола слышит тебя, — сказал волхв, — и Баба Рога ждёт. Когда урожай вернётся, когда дождь упадёт на земли, справедливость найдёт тебя. И справедливость, Обран, — это не милость. Это цена, которую нужно платить за нарушение баланса.

После этого волхв ушёл, оставив за собой запах ладана и чего-то ещё — запах древней уверенности, что справедливость — это не идея, это материальная сила.

Обран смеялся, но смех был полый, как скорлупа.

Справедливость. Баба Рога. Это были сказки, которыми волхвы пугали детей.

Но ночи становились беспокойнее. Обран просыпался в холодном поту, хотя ночи были сухими и горячими. Его сны наполнились образами — лицами женщин, что приходили просить хлеба, и все эти лица сливались в одно лицо, острое и безжалостное, как лезвие.

На четвёртый день четвёртого года засухи небо пожелтело.

Это было неестественно — небо стало цветом, который небо не должно иметь. Жёлтым, как старое золото, как если бы кто-то расплавил всё золото на земле и разлил его по небесам. Люди выбежали на улицы, смотря вверх, и многие упали на колени, веря, что пришёл конец света.

Затем появились облака. Они пришли медленно, из-за гор, на западе, и они были чёрные, как прогоревший уголь. Ветер начал дуть, и ветер был холодным, как дыхание могилы.

Дождь начался на закате.

Это не был обычный дождь. Он шёл со звуком, который не слышали люди раньше — звук, похожий на стон, на жалобу неба о чём-то потерянном. Вода была холодной, почти ледяной, и люди, что выбежали встречать её, кричали — от холода или от облегчения, неясно.

Обран стоял в доме и слушал, как дождь ударял по крыше. Каждый удар был требованием. Требованием вернуть то, что было взято.

Маргарита пришла к нему в комнату. Она была одета в ночное платье, и её волосы были распущены, как они были в молодости, перед всеми годами неправедного богатства.

Они уходят, — сказала она, указывая на окно. — Люди уходят в поля. Дождь идёт, и они забыли о голоде. Смотри.

Обран посмотрел. Правда была — люди выбегали на улицы, в сады, в поля, и они поднимали лица к небу, позволяя дождю касаться их кожи, впитываться в ткани их одежды. Дети плакали, но это были слёзы облегчения. Матери держали младенцев высоко, помещая их в линию удара дождя, как если бы вода могла вымыть голод из их маленьких тел.

Урожай будет. Это было ясно. На следующий год зёрна проклюнутся, и земля вернёт себе плодородие. Додола услышала молитвы. Баба Рога позволила миру продолжить существовать.

Но это означало и другое: теперь Обран был уязвим.

Ночь, когда она пришла, была ночью, что никак не отличалась от других. Луна была в облаках, звёзды были скрыты. Дождь шёл по-прежнему, ровный и холодный. Обран лежал в постели, слушал стук капель и попытался заснуть, но сон не приходил.

Затем он услышал звук — не дождь, не ветер, а дыхание.

Он открыл глаза, и перед его кроватью стояла женщина.

Она была окутана во влажный чёрный плащ, что прилипал к её телу, обозначая каждый мускул, каждый выступ костей. Её волосы были мокрыми, прилипшими к лицу, но её глаза светили — светили голубизной, цветом воды, цветом того, что существует между жизнью и смертью.

Обран попытался вскочить с кровати, но его тело не подчинилось. Это не была физическая сила, что держала его. Это была воля, чистая воля, что пришла из её тела и вошла в его тело, парализуя его.

Тихо, — сказала она, и её голос был похож на шелест листьев в воде. — Ты не можешь бежать. Я — Радослава, и я пришла от Додолы. Я — то, что приходит ночью, когда справедливость требует платежа.

Я не знаю тебя, — сказал Обран, и голос его был хрипловат от страха. — Я ничего не делал.

Ничего? — Радослава наклонилась к нему, и её лицо приблизилось так близко, что он чувствовал влагу, что сочилась от её волос. — Ты украл у Рода. Ты видел голодных и отворачивался. Ты знал, что люди умирают, и ты считал свои монеты.

Они голодают потому, что засуха, — возразил Обран, и отчаяние в его голосе было почти смешным. — Не я создал засуху.

Нет, — согласилась она, — засуху создала природа. Но несправедливость создал ты. Засуха — это испытание Рода. Испытание показывает, является ли человек частью Рода или паразитом на нём.

Она поднялась, и руку её коснулась его груди. Её ладонь была ледяной, и когда она прижимала её к его сердцу, он чувствовал, как его сердцебиение ускоряется. Не от страха — от чего-то более глубокого. От узнавания. От того, что часть его знала, что она говорит правду.

Завтра на рассвете, — сказала Радослава, — ты откроешь свои амбары. Ты возьмёшь зёрна, которые ты собирал годы, и ты вернёшь их Роду.

Нет, — прошептал Обран. — Это моё. Я заработал это.

Ты заработал право умереть в нищете, — ответила она, и её слова были мягче, чем ожидал Обран, но тем более жестокими. — Ты заработал право жить без чести. Ты заработал право быть забытым. Но Додола щедра. Она даёт тебе выбор. Вернись к Роду добровольно, и ты выживешь. Но ты не будешь богат. Ты не будешь иметь земли. Ты будешь иметь только то, что даёт каждому члену Рода — возможность жить и работать, и знать, что ты часть целого.

Обран пытался говорить, но голос его отказал. Он смотрел на её лицо, и он видел в нём лица всех людей, что приходили к нему просить хлеба. Их боль была в её глазах, их голос был в её голосе.

Когда он снова открыл глаза, она уже уходила. Её силуэт растворялся в тени, и звук её шагов становился неотличим от стука дождя.

На рассвете Обран вышел из дома.

Он прошёл к амбарам, и его шаги были тяжелыми, как будто он нёс на спине весь вес накопленного им богатства. Маргарита следовала за ним, не говоря ни слова. Она знала, что произошло в эту ночь, знала без слов.

Люди селения собирались на берегу реки, готовясь к новому дню. Когда они увидели Обрана, открывающего двери амбаров, они вернулись. Молча, они вернулись.

Зёрна высыпались из амбаров, как если бы они долго ждали этого момента, ждали возвращения к своему настоящему назначению. Обран был на коленях, забрасывая мешки зёрна в телеги, что привезли люди. Его руки кровоточили, но он не чувствовал боли.