Язычник, Немуштый язык

Глава 1. Явление в лесу

Рыцарь Дитрих прибыл в монастырь Святого Бенедикта в сумерках осеннего дня, когда свет уходит из мира медленно, как отступающее войско. Брат Герман, постарев от долгих лет переписывания текстов, узнал его сначала по звуку: пронзительный ржание лошади, сбившейся с темпа, потом — голос, который кричал, но не команду, а просьбу, какую-то невразумительную просьбу о писце, о чернилах, о ком-то, кто запишет то, что брата Дитриха уже начало разрывать изнутри.

Когда монах вышел на крыльцо, он увидел фигуру, которую можно было принять за привидение. Не привидение смерти — привидение жизни, разорванное жизнью на части. Доспехи рыцаря были расцарапаны кровью и какой-то чёрной грязью, которая, как позднее заметил брат-врач Мартин, не смывалась обычной водой и пахла одновременно болотом, землёй и чем-то более древним, чем земля. Кольчуга под латой была разодрана в десятках мест. Левый рукав облегал руку лишь лоскутом ткани. Лицо Дитриха было покрыто ранами — не от мечей, а от чего-то более изощренного: параллельные полосы, как если бы когти большого животного проходили по лицу вверх, вниз, вкось, оставляя после себя мясо вместо кожи.

Но живых был его взгляд. Неподвижный, застывший, как ледяная вода.

-Писец, — повторил Дитрих, — писец здесь? Монах, ты писец? Хорошо. Ты пишешь? - Его голос был трещащим, как засохшая ива на ветру. -Запишешь всё. Всё до конца. Пока я ещё помню. Пока слова ещё мои-.

Брат Герман, чувствуя в душе первые предчувствия чего-то необратимого, кивнул и повёл рыцаря внутрь. Брат Мартин хотел дать ему отвара валерианы и мёда, покоя, чистых бинтов. Но Дитрих отказывался. Он сидел в спальне монастыря, неподвижно, и смотрел на открытое окно, в сторону леса, который прижимался к стенам монастыря чёрным телом. На закате лес казался не растением, а животным, живым, дышащим, ждущим.

-Начни писать, — сказал Дитрих. — Запишешь мне жизнь, монах? Последнюю жизнь, которую я проживу как человек? -

Брат Герман подготовил свои инструменты. Перо. Чернила. Пергамент, щедро отпущенный аббатом после того, как тот увидел состояние гостя. И начал писать.

-Мы входили в лес на рассвете, — начал Дитрих, и его голос обрёл какую-то странную отстранённость, как если бы он рассказывал не о своём опыте, а о чём-то, прочитанном в давно забытой книге. — Ровно пятьдесят рыцарей. Я вёл их лично. Мы пели гимны, и кони шагали в такт нашим голосам. Я помню это очень ясно, брат Герман. Помню, как хорошо звучал наш хор в лесу. Мне казалось — и это казалось мне знаком Божьего благоволения — что сама земля внимает нашим молитвам. Что леса, деревья, животные, всё это безмолвное творение слышит и склоняется перед Крестом.

Мы знали, где находится их святилище. Есть такое место глубже в лесу, куда ходят язычники на их чёрные обряды. Святилище Арконы, они его называют. Волхвы там собираются. Берут животных. Режут их, пьют кровь. Совокупляются с женщинами на алтаре. Это дикость, брат. Это то, что Господь велел нам истребить. И мы шли в этот лес не с алчностью завоевателя, а с праведностью воина Христова.

Мы шли туда, чтобы спасти их. Даже если спасение приходит мечом-.

Дитрих замолчал. Брат Герман продолжал писать, хотя чувствовал, что его рука дрожит. Откуда-то из глубины монастыря доносился звон колокола к вечерней молитве. Звук казался очень далёким.

-Святилище было пусто, — продолжил Дитрих. — Это прежде всего поразило меня. Пятьдесят вооружённых рыцарей вошли в их священное место, и там не было ни единого защитника. Были ли они такие трусы? Или они знали? - Его глаза мигнули. Первый раз. -Я полагал, что они знали. Что они испугались нашей веры. Что они видели мощь Креста и разбежались, подобно крысам перед лицом охотника.

Мы разорили святилище. Мы сломали их идолов — сделанных из дерева, примитивных, безобразных. Мы сожгли их священные тексты, их рукописи, их знаки. Огонь горел красиво. Я помню, как красиво горел их прошлое-.

Он замолчал снова. На этот раз молчание было дольше. Брат Герман услышал, как Дитрих дышит — тяжело, с перебоями, как больной астмой.

-Когда святилище было уничтожено, мы встали с намерением возвращаться. Было уже полдень. Мы сделали то, ради чего пришли. Я приказал рыцарям встать в строй. Мы готовились к марше-.

Дитрих встал со своего места. Брат Герман почувствовал, что рыцарь только сейчас начинает рассказывать правду. Его голос изменился. Стал ниже. Холоднее.

-Из леса вышла женщина-.

Брат Герман перестал писать. Его перо зависло в воздухе.

-Из леса, — повторил Дитрих, — не из церемониального входа, не из дороги, которой мы пришли, а из самого леса. Деревья расступились, и она вышла. Молодая. Нет, не молодая. Это неправильное слово. Её возраст нельзя было определить. В её лице было что-то древнее, что-то, что помнило все войны, все голода, все смерти, которые когда-либо происходили в этом лесу. Но тело её было молодым. Почти обнажённым. На ней была только какая-то длинная полотняная туника, пронизанная дырами, как рыболовная сеть. Через дыры видна была её белая кожа. Кожа, как берёза. Светящаяся в тускло-зеленом свете полдневного леса.

Волосы чёрные. Чёрные, как грозовая туча перед самым сильным дождём. Чёрные, как земля в болоте. Волосы её развевались без ветра — ветра не было, но волосы двигались, как если бы они имели собственную жизнь, собственную волю-.

Дитрих подошёл к окну. Там, внизу, уже сгущались сумерки. Лес становился чёрным.

-Я приказал выстроиться в боевой порядок, — сказал он. — Я не боялся. Одна женщина — какой вред она может причинить? Я видел, как мои рыцари усмехались. Они думали о славе, которую они получат, убив ведьму. О том, как расскажут об этом в своих замках. О том, как королевский герольд будет вещать их имена-.

Его голос стал совсем тихим.

-Потом она начала издавать звуки-.

Брат Герман ощутил, как в комнате становится холоднее. Хотя стена напротив окна казалась всё так же золотой от последних отблесков солнца.

-Не слова, брат. Я слышал много языков — немецкий, русский, латынь, греческий. Я был в Константинополе. Я слышал турецкие молитвы, еврейские песни. Но это не было языком людей. Это был звук, который рождается не в горле, а из самой земли. Скрежет, как если бы миллионы насекомых одновременно издавали голос. Щебет птиц. Щелчки, которые издают волки перед охотой. Вои, которые слышны в глубине пещер. Все эти звуки сплелись в один голос, и этот голос... брат, этот голос был прекрасен. Ужасен, но прекрасен.

Я спросил позднее — это был Немуштый язык. Язык, который понимают деревья, животные, земля, вода. Язык, который люди забыли, когда Бог дал нам речь. Язык, который остался в стороне от человечества, ждущий, когда мы его выслушаем. Или, когда он нас выслушает-.

Дитрих прикрыл глаза.

-Я видел, как вверху начали двигаться ветки. Медленно. Нет, не медленно. Слишком быстро, чтобы человеческий глаз мог проследить. Дубовые ветви спускались вниз, как щупальца, как живые руки. Не метафорически, брат. Я не пытаюсь украсить рассказ. Они были живыми. Они хватали моих людей как руки охотника хватают кроликов.

Первым был Готхард. Толстый парень из Бранденбурга, громко смеялся, любил вино. Ветвь прошла сквозь его забрало, через глаз, через мозг, и вышла с другой стороны. Кровь брызнула на тех, кто стоял рядом. Вся голова Готхарда вывернулась назад — вывернулась буквально, сломав позвоночник. Он упал, уже мёртвый, и даже тогда его тело было разорвано на части-.

Голос Дитриха был совершенно без эмоционален. Это было страшнее, чем любой крик.

-Мы начали рубить мечами. Мечи были хорошие, закалённые. Но деревья не кровоточили. Они просто отрастали. Мы отрубали ветвь — и из того же места вырастала новая, ещё более массивная. Я видел, как Фридрих, мой лучший боевой товарищ, рубил в панике, кровь текла по его лицу, он вопил, что это работа дьявола, что это адское творение.

Волки вышли из леса. Целая стая. Я считал головы — двадцать три волка. Их шкуры были серебристые, их глаза светились жёлтым, и в этих глазах было разумение. Животное разумение. Они смотрели на нас, как полководец смотрит на карту своего противника. Они вычислили расстояния. Они определили слабых-.

Брат Герман дописал несколько строк, потом опустил перо.

-Сир Дитрих, может быть, вам нужен отдых? Может быть, завтра...-

-Нет, — перебил его рыцарь, не поворачивая головы. — Завтра я не помню. Завтра слова будут другие. Её голос в моей голове становится громче каждый час. Я должен рассказать сегодня, пока я ещё знаю, где кончается моя память и начинается её-.

Брат Герман вернулся к письму.

-Швайцер попытался убить волка в открытом бою. Швайцер был сильнейшим из нас. Я видел, как он один одолел четырёх человек в турнире. Он поднял меч и атаковал медведя — да, в какой-то момент вышел медведь, огромный, серебристый, с глазами, полными человеческой скорби. Швайцер рубил мечом, кричал, боролся. Медведь не спешил. Он дождался момента, когда Швайцер выпустит удар, и тогда просто взмахнул лапой. Одна лапа. Брат, его меч и половина его тела остались на одной стороне, а остаток упал на другую.

Остальных волки просто разорвали. Это было охотой. Чистой охотой. Мы были добычей-.

Дитрих повернулся к окну и прижался лбом к стеклу. На улице совсем потемнело.

-Я бежал. Позор, да. Рыцарь бежит с поля боя. Бежит от одной женщины и стаи зверей. Бежит, пока его товарищи падают позади, пока их кровь пропитывает мох, пока их крики становятся всё тише. Я кричал молитвы, брат. Я звал Иисуса Христа. Я молился Деве Марии. Я проклинал тьму. Но тьма слышала меня и смеялась.

Когда я скакал в лес, я почувствовал жжение-.

Он развернулся резко. Брат Герман вздрогнул.

-Жжение везде. В доспехах, под доспехами, на коже, в крови. Я подумал, что горю. Что огонь, который я зажёг в их святилище, каким-то образом прошёл по лесу и настиг меня. Я спрыгнул с коня и начал срывать доспехи.

Это были муравьи. Красные, величиной с мой ноготь, с челюстями как клещи. Они заползли под кольчугу, в щели шлема, в сапоги. Они были везде. И все они действовали как одно целое. Как армия под командованием единого полководца.

Я срывал с себя одежду, и муравьи продолжали кусать. Кусали в лицо, в глаза, в горло. Я размахивал руками, я прыгал, я вопил. Но они продолжали. И я понимал — они не просто нападают. Они наказывают. Они мстят за то, что я сделал. За святилище. За огонь. За презрение.

Я раздёрнутый, в крови, со слизью, в панике, продолжал скакать. Лес был бесконечным. Дорога исчезла. Были только деревья, были только болото, был только её голос. Её голос везде. Из земли. Из корней. Из самого воздуха.

Её голос — Немуштый язык — начал формировать в моей голове смысл. Я начал его понимать. Не умом — душой. Каждый звук был проклятием. Каждый щебет — приказ животным продолжать охоту. Каждый вой — это была сама смерть, дыхание ада, приближающееся ближе с каждым моим шагом-.

Дитрих сел обратно на кровать. Его руки дрожали.

-Я бежал три дня. Или три часа. Время было разорвано, как всё остальное. В какой-то момент я упал в болото. В чёрную воду, которая пахла смертью. И я лежал там, зная, что умираю. Ожидая смерти. И она вышла из воды.

Из самого болота вышла она-.

Брат Герман положил перо. Его рука дрожала так, что буквы получались неровные. Он был монахом тридцать лет. Он переписывал житие святых, молитвы, богословские трактаты. Но ничего из того, что он писал, не звучало столь реально. Столь невозможно.

-Её волосы развевались в воде, как водоросли. Её кожа светилась — светилась! — в полутьме болота. Она шла по воде, и вода светилась под её ногами. Позади её остаются цветы, брат. Цветы Морены. Цветы, которые растут над утопленниками. Я знал, что они означают. Они означали, что я смотрю на свою могилу, предварительно расцветшую, раскрывшуюся в ожидании моего тела.

И она обернулась. И я увидел её лицо-.

Дитрих закрыл глаза.

-Её лицо было самым прекрасным, что я когда-либо видел. И самым страшным. Её глаза были золотистые, с зрачками, как у хищной птицы. В них была такая грусть, брат, такая скорбь... они помнили все войны, которые когда-либо велись на этой земле. Они помнили кровь. Они знали боль. Её лицо было молодым, но в нём была мудрость тысяч лет. Кожа белая, как берёза, светящаяся. На лбу три чёрные точки-.

Он открыл глаза и посмотрел на монаха.

-Три точки. Это печать богини. Печать Деваны. Святая грамота того, что я слышал, что я видел, что я больше никогда не смогу забыть-.

Брат Герман понял в этот момент, что рыцарь Дитрих никогда уже не вернётся из этого леса полностью. Часть его осталась там. И другая часть, совсем иная, вернулась в его место.

-Она улыбнулась мне, — закончил Дитрих, — и я понял всю правду в одно мгновение. Я понял, что это не она атаковала нас. Это мы атаковали её. Это мы были врагами. Это мы пришли с мечом в её священный дом. И она просто защищала то, что ей принадлежало.

И я больше не мог быть тем, кем я был-.

Брат Герман вернулся к письму. Его руки больше не дрожали. Он писал уже не летопись войны, а летопись трансформации. Смерть одного человека и рождение чего-то совсем иного.

На улице, в лесу за стеной монастыря, ветер начал трепать ветки. И в этом шелесте брат Герман вдруг услышал что-то, похожее на голос. Древний голос. Голос, который помнил эту землю задолго до того, как были построены монастыри. Голос, который ждал.

Голос, который теперь, может быть, слышал и сам.

Но он продолжал писать. Потому что слова — это единственный способ, которым люди могут попытаться удержать то, что их превосходит.

Глава 2. Голос природы

Она не касалась их руками. Брат Герман, слушая рассказ Дитриха на третий день его пребывания, поражался именно этому. Она не нужна была как боец. Она была чем-то совсем другим — проводником, каналом, через который говорила сама земля. И земля эта отказывалась быть молчаливой.

Дитрих сидел в чистой монастырской комнате, уже перебинтованный, уже умытый, но его тело ещё дрожало от внутреннего холода, который не могла разогреть ни одна монастырская печь. Брат Герман заметил, что рыцарь не смотрит в глаза. Смотрит в сторону окна, туда, где синел лес, тяжелый, молчаливый, но живой.

-Когда она вышла из святилища на поле, она не кричала, — продолжал Дитрих тихо. — Она просто начала издавать звуки. Если это можно назвать пением. Это был скрежет, щебет, вой, щелчок — всё сразу, но слаженно. Как если бы все голоса леса — ворон, волка, медведя, даже муравьёв, даже комаров — выражали одну волю через один рот.

Я помню, как мои люди начали оглядываться. Впервые. Впервые за всю кампанию я видел в их глазах не боевую готовность, а вопрос. -Что это? - — спрашивали они глазами. И я не знал, что ответить-.

Он помолчал. Монах писал, пытаясь не пропустить ни одного слова, ни одной паузы. Потому что паузы — это тоже часть истории. Паузы — это места, где ломается психика.

-Медведь вышел из лесу первым. Огромный. Я служил в Венгрии, я видел медведей, но этот был другой. Его шерсть была серебристой, почти белой, как ртуть. Его движения были спокойны, расчётливы. Когда хищник охотится, в нём есть определённая торопливость, даже если охота длится часы. Инстинктивная напряжённость. Но этот медведь двигался, как воин, который уже знает результат боя.

Его глаза, брат. Его глаза были жёлтые, и в них было разумение. Я не говорю о животном разуме. Я говорю о человеческом разумении. О способности предвидеть. О способности вычислять. Я видел, как этот медведь смотрел на мой отряд, как его взгляд скользил по каждому человеку, как он определял расстояния, позиции, слабые места в нашей боевой линии.

Это был полководец. А мы — его добыча-.

Брат Герман почувствовал, как ладонь его вспотела. Он положил перо и вытер пот об одежду.

-Волки вышли справа. Я считал головы — двадцать два, двадцать три... Я потерял счёт. Их было столько. Они двигались не как стая, которая просто нападает — они двигались линией. Боевой линией. Они оставляли промежутки в три-четыре шага друг от друга, достаточные для того, чтобы я видел их всех, достаточно близко, чтобы атаковать одновременно.

Справа появились кабаны. Штук двенадцать, может быть, пятнадцать. Клыки у них торчали как копья. Они приседали низко, готовясь к атаке подкопом — так кабаны атакуют, когда видят врага. Только обычно кабан атакует одного противника, одного охотника. Здесь каждый знал свою цель. Каждый знал, на кого нападать.

И птицы. Боже всемогущий. Птицы летели ниже — вороны, коршуны, орлы. Когда вороны нападают, они летят в лицо. Они клюют глаза. Они клюют горло. Я видел разрубленного наголо ворона после боя, и в его железной смелости была уже не инстинкт, а расчёт.

Она стояла посередине и пела. Или командовала. Пение и командование были одним и тем же-.

Дитрих встал. Брат Герман отметил, что рыцарь может встать и не может. Его тело совершает движения с какой-то неуверенностью, как если бы мышцы забыли, как они функционируют.

-Мои люди паниковали, — сказал Дитрих. — Я видел это в их глазах. Я видел это в том, как они сжимали мечи. Рыцари, брат. Люди, которые обучались боевому искусству с детства. Люди, которые смотрели в лицо смерти и смеялись. И они... они вдруг стали детьми. Они закричали. Не боевые клики. Просто крики страха.

Я попытался восстановить порядок. Я кричал команды. Я напоминал им о Боге. Я говорил, что это животные, что это просто плоть, что они могут быть убиты обычной сталью. Но они не слушали. Потому что они видели то же, что видел я. Они видели, что эти животные не обычные. Они видели разумение в глазах медведя, в движениях волков, в построении кабанов.

Они видели войну, а не охоту.

Швайцер был одним из тех, кто попытался бороться. Швайцер из Нюрнберга, самый сильный человек, которого я когда-либо видел. Я видел, как он одной рукой поднимал члена коня. Мышцы у него были как камень. Он был тем, на кого смотрели остальные, когда нужна была надежда.

Он поднял копьё и кинулся на медведя-.

Дитрих прошелся к окну. Его силуэт стал чёрным против серого света осеннего дня.

-Атака Швайцера была правильной. Копьё — самое длинное оружие. Медведь не может достать тебя, если ты держишь копьё на расстоянии вытянутой руки. Я видел, как убивают медведей копьём. Копьё проходит между рёбрами, достигает сердца, животное умирает почти мирно.

Швайцер был хорошим копейщиком. Его атака была четкая, точная. Копьё ударило в медведя в левый бок, чуть выше сердца. Я видел, как острие прошло сквозь шкуру, как кровь брызнула. Я подумал — хорошо, хорошо, мы ещё можем выиграть это.

Медведь не замедлился. Медведь не упал. Медведь просто развернулся.

Развернулся и взмахнул лапой.

Один взмах. Одна лапа. Длинная, с когтями, как железные крюки. Когда эта лапа встретилась с телом Швайцера, я услышал звук. Звук, похожий на звук, когда срубают дерево. Хруст дерева, когда оно падает. Вот такой звук издало тело Швайцера, когда лапа прошла сквозь него.

Шлем Швайцера с его головой отлетел примерно на двадцать футов. Его тело упало на противоположную сторону. Он был ещё живым в момент падения — я видел, как его тело пыталось двигаться, как конечности подёргивались. Но живым он был недолго.

Волки уже бежали к нему. Когда первый волк коснулся его плоти, Швайцер издал звук. Не крик боли. Больше он ничего чувствовать не мог. Это был просто звук — последний звук, который издало его тело перед тем, как быть полностью разорванным на части.

Это произошло за четыре удара волчьих челюстей. Четыре удара — и от Швайцера остались только лохмотья и кровь-.

Брат Герман заметил, что у Дитриха дрожит рука. Дрожит от спокойствия рассказчика, а не от эмоции. Как будто рассказывает что-то, что уже произошло так давно, что боль превратилась в знание.

-После Швайцера — это произошло быстро, очень быстро, брат. Мы потеряли построение. Люди начали бежать в разные стороны. Некоторые пытались атаковать животных поодиночке. Это была ошибка. Животные охотились командой.

Я видел, как два волка тащили за ноги рыцаря — кажется, это был молодой Готхард, племянник герцога. Два волка тащили его в землю, а три других уже прыгали на его спину, кусали в шею. Он боролся, он кричал, его меч работал, но он не мог развернуться, потому что его тело было уже разрывалось. Когда вены разрываются, брат, люди очень быстро теряют сознание. Готхард потерял сознание, кажется, через минуту. После этого волки просто доедали.

Кабаны атаковали тех, кто пытался прыгнуть на коней. Кабан может разрезать живот человека одним движением. Я видел рыцаря по имени Бергер — он сидел на коне, пытался уехать, а кабан просто подскочил, прошёл под конём, и его клык вошёл в живот Бергера снизу. Живот вскрылся. Кишки вывалились. Берг упал и скрючился на земле в луже собственного содержимого, и кабан продолжал его резать, как если бы проверял, что достаточно-.

Дитрих повернулся от окна. Его лицо было серым, исцарапанным, но глаза — глаза были живыми, очень живыми, слишком живыми.

-Птицы — это было худшее, брат. Птицы летели в лица. Когда ворона клюёт в глаз, боль настолько велика, что человек теряет способность видеть. Слепого человека легче убить. Два моих солдата были ослеплены воронами прежде, чем волки их достали.

Коршуны целились в горло. Одного рыцаря коршун атаковал прямо в сонную артерию. Он упал, вытекая кровью, и кричал, кричал, потому что знал, что умирает, но не может ничего сделать.

И орлы — орлы брали за голову. За волосы. Они поднимали людей, поднимали на несколько футов в воздух, и потом бросали. Когда человек падает с пятифутовой высоты на скалистую землю, его позвоночник ломается. Я видел, как один парень упал и не смог двигать ногами. Он лежал там, полностью парализован, и смотрел, как к нему приближаются волки. И ничего не мог сделать. Ничего-.

Монах перестал писать. Его рука онемела.

-Я считал время, — продолжал Дитрих. — Я считал, сколько пятьдесят вооружённых рыцарей продержались против этой армии животных. Угадай, брат. Сколько времени пятьдесят обученных, вооружённых, готовых к смерти воинов сопротивлялись?

Четыре минуты. Четыре минуты. Может быть, пять. Я потерял счёт. Но я знаю, что это не было долго. Это было быстро. Страшно быстро. Как если бы вся наша боевая подготовка, вся наша вера в своё оружие, вся наша уверенность в превосходстве — всё это было просто игрой, в которой мы притворялись, что мы воины, пока на самом деле мы были просто человечиной на отрубу-.

Дитрих сел на кровать. Его дыхание было неровным, как после боя.

-Когда я понял, что это конец, я сделал единственное разумное — я повернул коня и скакал. Это было трусостью, да. Рыцарь должен умереть с честью на поле боя, рядом со своими людьми. Но я не мог умереть. Я не мог закрыть глаза и оставить это позади. Я должен был бежать.

Позади слышны были крики. Тысячи криков. Крики боли, крики ужаса, крики людей, которые умирали и знали, что умирают. Крики, которые разрывали воздух, которые даже сейчас, в тишине монастыря, звучат в моих ушах.

И её голос. Её голос продолжал звучать, становясь всё выше, всё более резким, как если бы она была не просто командующей, но и торжествующей. Её голос был триумфом. Торжеством природы над человеческой гордыней.

Я скакал в лес, от которого мы пришли, надеясь, что там смогу спрятаться, что лес будет запутан, что я смогу потеряться, что животные потеряют мой след. Я был дурак. Я не понимал, что лес — это не место, куда я убегаю. Это место, из которого я никогда не выберусь полностью-.

Брат Герман вернулся к письму. Его рука дрожала, но он писал.

-Я был неправ в одном, — закончил Дитрих. — Я думал, что я выживу. Я думал, что если я достаточно быстро скачу, если я достаточно громко кричу молитвы, я смогу выжить.

Но я не выжил, брат. Я умер. Дитрих рыцарь, человек, который вошёл в этот лес, умер четыре дня назад, когда он услышал её голос.

То, что вернулось в монастырь — это то, что осталось после смерти. То, что не может быть убито обычной смертью, потому что оно уже мертво.

То, что она сделала со мной в этом лесу, брат — это не насилие. Это пробуждение. Это открытие глаз на то, что я был слеп всю свою жизнь-.