- -
- 100%
- +
Лицо мальчика было неестественно бледным, с сероватым оттенком вокруг носа и плотно сжатых губ. Он судорожно дышал ртом, привалившись спиной к поручню, и часто сглатывал слюну.
«Укачало, — безошибочно определил старик. — Сейчас вывернет прямо в проходе».
Автобус резко затормозил перед светофором на спуске к набережной. Толпа качнулась. Кто-то из студентов наступил мальчишке на сапог, папка выскользнула из его онемевших пальцев и с глухим стуком ударилась об исчерканный грязью рифленый пол. Завязки лопнули, и из папки веером вылетели плотные листы ватмана, покрытые карандашными штрихами.
— Куда прешь, пацан! Под ноги смотри! — рявкнул высокий мужчина в спецовке, едва не перешагнувший через рисунки.
Мальчик метнулся вниз, опустился на колени прямо в талую жижу под ногами пассажиров и начал торопливо, дрожащими пальцами сгребать бумагу. На одном из листов уже темнел отчетливый отпечаток резинового протектора. Мальчик не заплакал, но дыхание его стало коротким, судорожным, он задыхался от духоты и стыда.
Геннадий Иванович нахмурился. Он не любил суеты, не терпел шума и больше всего на свете ненавидел, когда нарушался заведенный порядок. Он мог бы отвернуться к своему чистому кругу на стекле и смотреть, как за рекой поднимаются трубы ТЭЦ. До моста оставалось три минуты.
Но перед глазами старика стояли тонкие детские пальцы, судорожно оттиравшие грязную воду с плотного шероховатого листа.
Геннадий Иванович поднялся со своего сиденья. Колени хрустнули, старая боль в пояснице отозвалась привычным тупым уколом.
— А ну, расступись, — сказал он негромко, но с той особой металлической властностью в голосе, которой на заводе подчинялись даже самые буйные слесари шестого разряда.
Мужчина в спецовке невольно подобрал плечи и отступил на полшага.
Геннадий Иванович нагнулся, поднял два улетевших под сиденье листа, аккуратно сложил их с остальными, выпрямился и взял мальчика за плечо. Плечо под тонкой тканью куртки было узким, как птичье крыло, и мелко дрожало.
— Вставай, — скомандовал старик. — Ноги промочишь.
Он потянул мальчишку за собой, подвел к своему сиденью у колесной арки и нажал ладонью ему на плечо:
— Садись. К окну.
Мальчик испуганно поднял глаза — они были темно-карие, почти черные на восковом лице:
— Дедушка, я… мне только до моста…
— Садись, кому сказано, — отрезал Геннадий Иванович, опускаясь рядом на жесткое внешнее кресло и загораживая мальчика от толкотни в проходе. — Папку на колени. Вот так. Расстегни воротник, дыши глубже. И смотри не в салон, а на горизонт. Вон туда, где сосны над обрывом стоят. Глаза не закрывай.
Мальчишка послушно расстегнул верхнюю пуговицу куртки, прижался лбом к холодному стеклу рядом с протертым кругом и замер.
Автобус выехал на арочный мост. Сквозь открытый для обзора участок окна хлынул яркий, слепящий свет низкого мартовского солнца. Подо льдом у опор моста бурлила темная, освободившаяся вода, над ней с криками кружили чайки. С каждым поворотом колес лицо мальчика теряло зеленую бледность, дыхание выравнивалось, плечи постепенно опускались.
Геннадий Иванович сидел прямо, держа сумку с катушками на коленях. Ему было непривычно и неудобно на этом внешнем сиденье: в бок упирался металлический поручень, проходящие люди задевали его плечо сумками и рукавами курток, а угол обзора был сломан — вместо величественной панорамы реки он видел лишь затылки пассажиров да рекламные плакаты на противоположной стене.
Но в душе, там, где годами копилась сухая, известковая пыль одиночества, вдруг возникло странное ощущение устойчивости. Словно он, всю жизнь проверявший детали микрометром, наконец-то выставил правильный зазор в давно заклинившем механизме.
— Красиво, — вдруг негромко произнес мальчик.
Геннадий Иванович покосился на него. Мальчишка уже не держался за живот. Он сидел, вытянув шею, и жадно смотрел в окно, где за мостом открывался вид на старый речной элеватор — массивное кирпичное сооружение тридцатых годов с арочными галереями и сложной паутиной наклонных транспортеров.
— Что там красивого? — буркнул старик. — Рухлядь. До войны еще строили, из красного необожженного кирпича. Там фундамент под левым крылом на полметра просел, трещина по фасаду идет.
— Нет, не рухлядь, — мальчик торопливо поправил сползающую папку. — Посмотрите, как балки сходятся. Треугольниками. Ферма Гау-Журавского, нам на уроках рассказывали. Если бы не эти раскосы, галерея давно бы в воду упала. А так она держится, потому что нагрузка распределяется по узлам.
Геннадий Иванович удивленно приподнял густые брови:
— Откуда про фермы знаешь?
— Я в изостудию при Дворце пионеров хожу, — мальчик смутился и опустил глаза на свои колени. — На архитектурное отделение. Нас препод, Виктор Васильевич, учит сначала конструкцию понимать, а потом уже светотень класть. Говорит, если ты не знаешь, на чем здание стоит, у тебя не рисунок получится, а мыльный пузырь.
— Толковый препод, — одобрительно хмыкнул Геннадий Иванович. — На заводе таких конструкторов днем с огнем искали. А листы чего на пол уронил? Руки слабые?
— Меня в автобусах всегда мутит, — тихо признался мальчик. — Мама на три смены в депо ушла, проводить некому было. А мне сегодня просмотр назначили. На областной конкурс отбирают три работы. Если пройду, летом в лагерь архитектурный в Казань отправят. Бесплатно.
Мальчик вздохнул и аккуратно приподнял верхний лист в папке.
Геннадий Иванович заглянул через его плечо. На плотном ватмане мягким графитным карандашом был нарисован поворотный железнодорожный круг старого депо. Линии были четкими, уверенными, пропорции выверены с почти инженерной строгостью, но при этом в самом рисунке — в том, как ложилась тень от стрелы крана на замасленный снег, как просвечивало сквозь ветви старого вяза мартовское небо, — чувствовалась живая, трепетная душа.
— Вот этот лист испачкали, — с горечью сказал мальчишка, показывая на темный след подошвы в нижнем углу. — След от ботинка. Виктор Васильевич скажет — неряха. Снимет с конкурса.
Геннадий Иванович внимательно посмотрел на рисунок. Потом на след.
— Нож есть?
— Какой нож?
— Перочинный. Или лезвие.
— В пенале… канцелярский со сменными лезвиями.
— Доставай.
Геннадий Иванович снял кожаные перчатки, положил их на сумку. Пальцы у него были узловатые, с въевшейся в поры кожи несмываемой серостью машинного масла, но двигались они с абсолютной, хирургической точностью.
— Смотри сюда, архитектор, — сказал он, беря нож за самый кончик рукояти. — Бумага какая? Гознак, двести грамм на метр, плотная. Грязь сухая, внутрь структуры еще не ушла, села на поверхностный ворс. Если ластиком тереть — размажешь и дыру протрешь. А мы снимем механически.
Он наклонил лезвие под углом ровно в пятнадцать градусов и легчайшими, едва заметными скребущими движениями, похожими на взмахи крыла мотылька, начал снимать тончайший слой бумажной пыли вместе с частицами уличной сажи.
Мальчик смотрел на его руки, затаив дыхание.
Через минуту черное пятно превратилось в едва заметную светлую тень, а еще через тридцать секунд исчезло вовсе. Геннадий Иванович подул на срез, провел по бумаге сухой подушечкой пальца и вернул нож:
— Теперь возьми твердый карандаш и продли вот эту штриховку от шпалы в угол. Закрой плоскость. Ни одна комиссия не догадается.
Мальчишка быстро закивал, достал карандаш и прямо на ходу, прижимая лист к фанерке, тремя точными движениями заполнил угол графитной сеткой.
— Спасибо… — выдохнул он. — А вы откуда так умеете?
— Я, парень, сорок два года на лекальном станке отработал. Там допуски — два микрона. Если рука дрогнет, деталь на полторы тысячи рублей государству в убыток идет. Меня Геннадием Ивановичем зовут. А тебя?
— Денис.
— Ну вот что, Денис. До Дворца пионеров еще шесть остановок. Ты сиди, не вертись. Смотри вон на те водонапорные башни у рощи. Заметил, как там кладка сделана? С перевязкой в два кирпича и пояском. Запоминай. Архитектор должен глазами строить, пока руки отдыхают.
Они доехали до площади Свободы в полном согласии. Автобус постепенно опустел, но Геннадий Иванович так и не пересел обратно к окну. Он сидел с краю, изредка указывая мальчику на интересные детали городской застройки: на кованые кронштейны старых фонарей у драмтеатра, на чугунные решетки мостовых водостоков, на правильный наклон водоотливных карнизов старинных купеческих особняков.
Денис слушал жадно, изредка делая быстрые пометки в маленьком блокноте. Тошнота прошла окончательно, глаза его горели чистым, живым восторгом.
— Мне здесь выходить, — сказал Денис, когда кондуктор объявила остановку «Парковая».
Он торопливо завязал тесемки на папке, поднялся, оправил куртку и вдруг протянул старику узкую ладонь:
— Спасибо вам, Геннадий Иванович. И за стекло, и за рисунок.
Старик пожал прохладные детские пальцы своей сухой, твердой рукой:
— Иди, Морозов. Не сутулься перед комиссией. И запомни: если конструкция верная, она обязательно будет красивой. По-другому в природе не бывает.
Мальчишка спрыгнул на тротуар и припустил по аллее парка к высокому зданию с белыми колоннами. Его папка весело хлопала по бедру.
Геннадий Иванович пересел на свое привычное место у окна. Труба отопителя по-прежнему грела ноги, стекло было чистым, вид на город оставался тем же самым. Но город за стеклом вдруг перестал быть застывшей декорацией чужой, ушедшей жизни. Он ожил, наполнился смыслом, переплетением ферм, напряжением балок и скрытым трудом сотен людей, строивших его на века.
Старик доехал до дачного поселка, отдал катушки пасечнику, выпил с ним чаю из термоса и вернулся домой засветло.
Прошло два месяца.
Май выдался сухим, звонким, напоенным горьковатым запахом клейких тополиных почек и цветущей черемухи.
Геннадий Иванович по-прежнему садился на девятнадцатый автобус по вторникам и пятницам. Но что-то в его поведении неуловимо изменилось. Он больше не стоял над душой у тех, кто случайно занимал третье место справа. Если сиденье было занято, он спокойно садился на любое другое или вовсе оставался стоять на задней площадке, глядя, как молодые мамы завозят в салон коляски, и молча придерживая тяжелые двери.
В конце мая в местной газете «Северный рабочий», которую Геннадий Иванович выписывал по старой памяти, появилась маленькая заметка на третьей полосе: «Юные таланты покоряют Казань».
Старик развернул газету на кухонном столе, поправил очки в роговой оправе и вчитался в мелкие строчки.
«…Первое место в номинации „Городской пейзаж и индустриальная графика“ на межрегиональном конкурсе завоевал воспитанник студии Дворца детского творчества Денис Морозов (10 лет). Его серия графических листов „Девятнадцатый маршрут“ поразила жюри редкой для столь юного возраста точностью конструктивного рисунка и глубоким пониманием архитектоники старого города. Особо была отмечена работа „Вид на речной элеватор через стекло автобуса“, посвященная, как указал автор в аннотации, „главному мастеру Геннадию Ивановичу“…»
Геннадий Иванович замер. Он медленно снял очки, положил их на газетный лист и посмотрел в окно кухни, где на ветке старого клена заливисто щебетал скворец.
На следующий день, во вторник, он оделся особенно тщательно. Надел свежуюсорочку, почистил щеткой пиджак, а в хозяйственную сумку положил не термос, а старый, еще отцовский штангенциркуль из хромированной стали в футляре из мореного дуба — вещь точную, вечную, не знающую износа.
Он доехал на девятнадцатом автобусе до остановки «Парковая».
Во Дворце детского творчества было прохладно, пахло паркетной мастикой, гуашью и свежеструганными деревянными рейками. В просторном вестибюле на мольбертах стояли работы победителей конкурса.
Геннадий Иванович сразу нашел этот рисунок.
Он висел в центре экспозиции под стеклянной рамкой. На листе был изображен арочный мост, ледоход на реке и старый элеватор вдалеке. А на переднем плане, в правом нижнем углу, с поразительной точностью была прорисована часть автобусного салона: рифленая труба отопителя, край фанерной стенки и две сильные, узловатые руки в старых кожаных перчатках, лежащие на поручне сиденья.
— Геннадий Иванович?
Старик обернулся.
Перед ним стоял Денис — в выглаженной белой рубашке, в новых темных брюках, с аккуратно подстриженными пепельными волосами. Рядом с ним стояла невысокая, усталая женщина в скромном жакете, с такими же темными, выразительными глазами, как у сына.
— Здравствуйте, Геннадий Иванович, — сказала женщина, и голос ее дрогнул от волнения. — Я мама Дениса, Анна Сергеевна. Денис все уши про вас прожужжал. Говорил, если бы вы тогда не помогли с рисунком и не посадили его к окну, он бы просто сбежал из автобуса и все бросил. Он у меня робкий… был.
— Хороший парень, — сдержанно ответил старик, чувствуя, как тепло разливается по груди. — Глаз у него верный. И рука твердая.
Он полез в сумку и достал дубовый футляр:
— Вот. Держи, Морозов. Это настоящий инструмент, заводской. В Казани пригодится, когда чертежи будешь проверять. Штрих штрихом, а размер должен быть абсолютным.
Мальчик принял тяжелую коробочку обеими руками, открыл полированную крышку. Внутри на синем бархате блеснула серебристая шкала нониуса.
— Спасибо… — тихо сказал Денис, и лицо его осветилось такой открытой, чистой радостью, какой Геннадий Иванович не видел уже много лет. — А мы послезавтра на пленэр едем. На старые шлюзы. Поедете с нами? Виктор Васильевич разрешил гостей брать. Сказал, ему очень хочется с вами про мостовые фермы поговорить.
Геннадий Иванович посмотрел на мальчика, потом на его мать, потом на залитый солнцем вестибюль.
— На шлюзы? — переспросил он, и в уголках его глаз собрались лукавые морщинки. — Что ж, на шлюзы можно. Там водосброс тридцать шестого года постройки, клепаный. Таких сейчас уже не делают. Надо вам показать, как там шпунтовой ряд забит, а то намалюете криво.
Они вышли из здания вместе на залитую полуденным светом аллею.
К остановке как раз подходил желтый «ЛиАЗ» девятнадцатого маршрута. Он прошуршал шинами по сухому асфальту и распахнул двери. Салон был полон людей, и третье место у окна над колесной аркой было занято какой-то незнакомой женщиной с маленькой девочкой на руках.
Геннадий Иванович даже не посмотрел в ту сторону. Он пропустил Анну Сергеевну и Дениса вперед, легко взбежал по ступенькам и встал на задней площадке у широкого заднего стекла, откуда была видна вся пройденная дорога — длинная, прямая, уходящая далеко за горизонт.
Конец
3. Сосед сверху
В квартире Веры Николаевны тишина имела физическую плотность. Она копилась годами, оседая на корешках словарей, на полированных полках из темного дуба, на тяжелых льняных шторах, отсекавших вечерний гул проспекта.
Вера Николаевна работала научным редактором в академическом издательстве. Ее рабочий день состоял из чужих мыслей, формул, ссылок и выверенных до микрона терминов. Пропущенная запятая в монографии по кристаллографии для нее была личным профессиональным оскорблением, а сдвинутая на полтора миллиметра гарнитура шрифта вызывала физическую резь в глазах. Чтобы удерживать в голове многостраничные своды примечаний, ей требовался абсолютный, стерильный покой.
И этот покой кончался ровно в двадцать три часа сорок минут.
Сначала раздавался скрип входной двери этажом выше — короткий, металлический, словно замок открывали с предельной осторожностью, но механизм все равно предательски взвизгивал. Затем в прихожей сорок восьмой квартиры слышались торопливые шаги в мягких носках: туда, обратно, щелчок выключателя.
А потом начиналось главное.
Глухой, монотонный звук: тук… тук… шур-р-р… тук.
Словно по ламинату пускали тяжелый, идеально круглый шарик. Он катился с легким деревянным рокотом, ударялся о какую-то невидимую преграду, тихо позвякивал и снова падал на пол. Вслед за этим раздавался шорох, осторожный детский шепот, скрип табурета, снова тук-тук-шур-р-р — и так до половины первого ночи. Иногда — до часу.
Вера Николаевна лежала в темноте своей спальни, глядя в серый потолок. Ее тонкие пальцы с безупречным маникюром нервно сжимали край пододеяльника.
— Ну что за безответственность, — говорила она вслух пустоте. — Полночь. Ребенок на ногах. Катает чертовы шары. Куда смотрят родители?
Она пробовала силиконовые беруши. От них закладывало уши, в висках начинал пульсировать собственный навязчивый пульс, а низкий рокот сверху все равно пробивался через костную ткань черепа. Она пробовала включать генератор белого шума со звуками прибоя, но под шум волн стук деревянного шарика казался еще более издевательским.
В сорок восьмую квартиру въехали месяц назад. Веру Николаевну не предупредили о ремонте — впрочем, ремонта и не было, завезли только несколько коробок и старый сервант. В подъезде она пару раз мельком видела нового жильца: высокого, сутулого мужчину лет сорока в застиранной штормовке, с сумкой через плечо и вечно виноватым выражением на худом, обветренном лице. Рядом с ним семенила девочка лет семи — в объемной вязаной шапке с помпоном, из-под которой торчали две тонкие русые косички, и с тяжелым школьным ранцем.
В домовом чате Вера Николаевна трижды набирала длинное, выверенное с точки зрения закона о соблюдении тишины в ночное время сообщение. Ссылалась на санитарные нормы, на кодекс об административных правонарушениях, на децибелы и права собственников. Но каждый раз стирала. Ей казалось унизительным вступать в публичные перепалки с соседями. Она предпочитала дистанцию.
Во вторник академический совет задержал верстку юбилейного сборника по теоретической механике. Вера Николаевна вернулась домой в десятом часу вечера с чугунной головной болью. Глаза слезились от бесконечного вычитывания формул на экране монитора. Она приняла теплый душ, заварила себе ромашковый чай, легла в постель и закрыла глаза, надеясь провалиться в сон до наступления контрольного часа.
В двадцать три сорок щелкнул замок.
Через пять минут по потолку покатилось:
Тук… тук… шур-р-р… цык.
Пауза. Шуршание. Детский сдавленный смешок.
Тук-тук-тук… бух.
Это было последней каплей. Чаша терпения, методично наполнявшаяся тридцать дней подряд, перелилась через край. Внутри у Веры Николаевны что-то оборвалось — сухо, беззвучно, как натянутая леска.
Она села на кровати, накинула поверх шелковой пижамы длинный серый шерстяной кардиган, сунула ноги в домашние туфли и вышла на лестничную площадку.
Подъезд встретил ее прохладой и запахом остывающей бетонной пыли. Вера Николаевна поднялась на один пролет. Ступени под ее шагами не скрипели — она двигалась с решимостью человека, идущего восстанавливать поруганный порядок мироздания.
Дверь сорок восьмой квартиры была оббита старым темно-коричневым дерматином. Из-за нее отчетливо доносились звуки: негромкий мужской голос что-то объяснял, затем звякнуло стекло, и снова покатился треклятый шарик.
Вера Николаевна нажала на звонок. Звук получился резким, дребезжащим.
За дверью все мгновенно стихло. Послышались торопливые шаги, щелкнула защелка.
Дверь приоткрылась. На пороге стоял хозяин — босиком, в простых холщовых штанах и серой футболке, на которой темнело пятно от древесного лака. В руках он держал маленький металлический штангенциркуль. Лицо у него было серым от крайней усталости, под глазами залегли темные тени.
— Здравствуйте, — тихо сказал он, растерянно моргнув. — Что-то случилось?
— Случилось, — отчеканила Вера Николаевна, стараясь говорить не громко, но так, чтобы в каждом слове звенела сталь. — Время — полночь. Ваш ребенок гремит по полу уже четвертую неделю подряд. Я живу прямо под вами. Я работаю с утра до ночи, и я имею право на элементарный отдых в собственной квартире. Существуют правила совместного проживания, если вы не в курсе.
Мужчина опустил руку со штангенциркулем. На его лице не появилось ни злости, ни привычной для таких конфликтов хамоватой защиты. Только глубокая, сокрушенная неловкость.
— Простите ради Бога… — он переступил с ноги на ногу. — Мы… мы стараемся как можно тише. Мы ковер постелили, войлок подложили… Неужели так сильно слышно?
— Слышно каждое движение, — безжалостно отрезала Вера Николаевна. — Что можно делать с деревянными шарами в двенадцать часов ночи? Почему ребенок вообще не спит в такое время? В ее возрасте дети должны спать уже три часа как!
Из глубины прихожей показалась маленькая фигурка. Девочка была в фланелевой пижаме с нарисованными пингвинами, на ногах — толстые шерстяные носки. В руках она бережно прижимала к животу круглую деревянную деталь, похожую на резную шестеренку.
Она не испугалась строгой тети в кардигане. Она посмотрела на нее внимательными, не по-детски серьезными серыми глазами и негромко сказала:
— Мы не просто катаем. Мы проверяем уклон желоба. Если шарик соскочит, макет упадет.
— Тася, иди в комнату, пожалуйста, — мягко сказал отец, слегка заслоняя девочку плечом. Потом снова повернулся к Вере Николаевне: — Вы абсолютно правы. Мы виноваты. Пройдите, пожалуйста… на минутку. Чтобы вы не думали, что мы издеваемся или нам все равно. Я вам покажу.
Вера Николаевна хотела отказаться — сухим, ледяным тоном сказать, что ей нет никакого дела до их занятий, важен лишь результат: тишина. Но открытый, обезоруживающий взгляд мужчины и эта странная деревянная шестеренка в руках девочки сбили ее заранее заготовленный наступательный порыв.
— Хорошо, — процедила она. — Но только на минутку.
Квартира оказалась почти пустой. Никакого захламления: в коридоре аккуратно стояла обувь, на вешалке висела спецодежда с оранжевыми светоотражающими полосами. Пахло свежей сосновой стружкой, льняным маслом и сухими травами.
Мужчина провел ее в большую комнату.
Посреди комнаты не было мебели, кроме узкого дивана в углу и двух табуретов. Весь пол — абсолютно весь — занимала сложнейшая деревянная конструкция.
Это был огромный макет горной железной дороги, совмещенный с кинетической скульптурой. Из тонких реек, фигурных березовых спилов, медных проволочек и противовесов был выстроен многоуровневый серпантин с мостами, виадуками, водяными колесами и крошечными станционными домиками.
По этим деревянным желобам должен был двигаться шар из полированного бука. Скатываясь с самой верхней точки — башни, напоминавшей маяк, — он своим весом приводил в движение шестеренки, поднимал крошечные шлагбаумы, поворачивал стрелки и в самом конце плавно ударял по язычку маленького медного колокольчика, подвешенного у подножия.
Вера Николаевна, всю жизнь имевшая дело со сложными логическими структурами, невольно замерла. В этой конструкции чувствовался безупречный инженерный расчет, помноженный на невероятную, ювелирную ручную работу.
— Меня зовут Павел, — негромко представился мужчина. — А это Таисия.
— Вера Николаевна, — машинально отозвалась она, все еще разглядывая сложный изгиб верхнего яруса. — Вы… вы мастер-игрушечник?
— Нет, — Павел покачал головой и слабо улыбнулся. — Я инженер-дефектоскопист на железной дороге. Проверяю рельсы на главном перегоне, ночные окна, ночные смены. Мой график — с четырех дня до полуночи. Пока смену сдам, пока доберусь на дежурной дрезине и автобусе… Дома я в двадцать три сорок. Всегда.
— А днем? — нахмурилась Вера Николаевна.
— Днем я сплю до полудня, потом заступаю на подготовку документации. Тася в школе, потом на продленке до шести. В семь ее забирает моя пожилая тетка, кормит ужином, делает с ней уроки и уходит к себе.
Вера Николаевна перевела взгляд на девочку. Тася стояла у макета, осторожно держа палец на стартовом рычаге.
— То есть вы не видитесь днем? — поняла Вера Николаевна.
— Не видимся, — подтвердил Павел. Голос его стал еще тише, в нем проступила застарелая боль. — Полгода назад не стало ее мамы. Тасиной мамы. Она работала воспитателем в реабилитационном центре для слабовидящих детей. Они там с ребятами мечтали о тактильном парке — чтобы дети могли руками трогать механизмы, слушать, как движется дерево, понимать, как устроен мир, где все взаимосвязано… Лена не успела. Мы с Тасей решили закончить. Этот макет поедет в центр через неделю, к первому декабря.