- -
- 100%
- +
В салоне ехало всего пять человек. На задней площадке дремал молодой парень в брезентовой робе с надписью «Сельхозремонт» на спине — сварщик Сергей, с натруженными, темными от въевшейся металлической пыли руками. Рядом сидела Антонина Васильевна, бывший библиотекарь, с сеткой, в которой белели пакеты с молоком. Впереди, как обычно, сидела Анна Михайловна.
А в центре — мальчик.
Когда автобус, тяжело взревев мотором на подъеме, притормозил у силосной башни, мальчик привычно поднялся со своего места. Натянул варежки, шагнул к выходу.
Пневматические двери с глухим стуком распахнулись. В салон ворвался свистящий, ледяной порыв ветра, швырнув в лицо колючую снежную крупу.
Водитель, дядя Валера — грузный пятидесятилетний мужчина в засаленной меховой безрукавке поверх свитера, — не стал сразу закрывать двери. Он заглушил мотор, снял тяжелые перчатки и повернулся на сиденье, заслоняя выход широким плечом.
— Стой, — хрипло сказал он.
Мальчик замер на второй ступеньке, удивленно подняв глаза из-под мокрого козырька шапки:
— Что?
— Куда ты собрался? — дядя Валера кивнул на чернеющий за открытой дверью буран. — Ты на градусник смотрел? Там крутит так, что за пять шагов ничего не видно. До поселка четыре версты по пустошам. Ты почему каждый день здесь сходишь? У тебя проездной кончился, что ли? Денег нет доехать?
— Нет, проездной работает, — тихо ответил мальчик. — До самой «Рощи».
— Ну так и сиди на месте, я тебя прямо к твоему дому подвезу.
— Мне нельзя, — мальчик упрямо качнул головой и взялся рукой за поручень, пытаясь протиснуться мимо водителя. — Мне нужно здесь сойти. Отпустите, пожалуйста, а то я не успею.
— Куда не успеешь? В овраг ночью улететь? — повысил голос дядя Валера, но в его тоне не было злости — только грубая, мужицкая тревога. — Ты чей вообще? Из двадцать шестого дома? Кольки Смирнова сын?
— Нет, я Денис. С третьей линии. Отпустите, дядя Валера, правда. Меня ждут.
В салоне стало тихо. Сварщик Сергей проснулся, выпрямился на сиденье и подошел ближе к кабине. Антонина Васильевна прижала к груди сумку с молоком. Анна Михайловна поднялась со своего места, шагнув в проход.
— Денис, — негромко сказала Анна Михайловна. — На улице пурга начинается. Дорогу к оврагам за полчаса переметет. Кто тебя там ждет?
Мальчик посмотрел на взрослых. Лица у всех троих были усталыми, нахмуренными, но в их взглядах не было праздного любопытства. Он переступил с ноги на ногу, опустил глаза на свои промокшие ботинки и вздохнул:
— Баба Поля там.
— Какая еще баба Поля? — переспросил дядя Валера. — Полина Сергеевна, что ли? Учительница старая? Так она же на отшибе живет, за старыми теплицами! Там до ее избы километр по целине топать!
— Полтора, — поправил Денис. — У нее на прошлой неделе колодец прихватило. Насос сгорел, а ведро в шахту оборвалось, когда лед долбили. Ей воду брать негде. Совсем. Она снег топила в кастрюле, а от снеговой воды чай горький и суп невкусный.
Он расстегнул куртку, показав, что под ней наискосок через плечо надета широкая брезентовая тесьма с двумя большими карабинами.
— Я на водокачке у родника две пятилитровые канистры набираю. Они у меня там в кустах спрятаны. Прицепляю на тесьму и на санках тащу до ее крыльца. И дров из сарая заношу, чтобы ей ночью печку топить. Если я сегодня не приду, у нее воды на утро не будет. И печка остынет, она сама поленья поднять не может — у нее спина.
В автобусе повисла тяжелая, гулкая тишина. Слышно было только, как ледяная крупа сечет по металлической крыше да остывающий радиатор глухо потрескивает под капотом.
Сергей-сварщик медленно потер затылок широкой ладонью.
— Полина Сергеевна… — протянул он глухо. — Она же у нас черчение вела в девяносто восьмом. Я и забыл, что она там осталась одна зимовать. Думал, ее в город дочка забрала.
— Дочка в Мурманске, — тихо сказал Денис. — У нее там своя семья, двое маленьких, приехать не может. А баба Поля уезжать наотрез отказывается, говорит — здесь сорок лет прожила, здесь и дом.
Дядя Валера молча смотрел на мальчика. Потом перевел взгляд на темное ветровое стекло, где плясали белые вихри, почесал подбородок и резко выдохнул:
— Так. Значит, слушай сюда, лаборант водокачки. Садись в салон.
— Я не могу, мне…
— В салон садись, говорю! — гаркнул дядя Валера, но тут же смягчился: — Никуда твоя баба Поля не денется. И ты пешком в эту метель не пойдешь.
Он захлопнул двери, повернул ключ зажигания. Двигатель отозвался низким, уверенным басом.
— Валера, ты чего задумал? — осторожно спросила Антонина Васильевна.
— Чего задумал… — буркнул водитель, переключая передачу. — До развилки на теплицы грейдер на прошлой неделе проходил, колея есть. ПАЗик пройдет, если на брюхо не сядет. На конечной график на пятнадцать минут сдвину, диспетчеру скажу — колесо спустило, подкачивал. Не убудет от них.
Автобус дернулся, тяжело съехал с асфальта шоссе на боковую грунтовку и, взбивая колесами мокрую снежную кашу, медленно двинулся в темноту перелеска.
Фары выхватывали из мглы старые, наклонившиеся сосны, придорожные кусты и глубокие колеи, заполненные серой жижей. Автобус пару раз натужно взревел, пробуксовывая на подъеме, но дядя Валера уверенно держал руль обеими руками, ведя машину по только ему ведомым ориентирам.
Через десять минут впереди, в низине у темного массива леса, показался одинокий желтый огонек окна. Маленький бревенчатый домик с покосившимся забором казался совсем крошечным среди бушующего мартовского поля.
Дядя Валера заглушил мотор у самой калитки.
— Приехали, — сказал он, вытирая пот со лба. — Серега, у тебя фонарь в сумке есть?
— Налобный, диодный, — отозвался сварщик, уже застегивая куртку. — И монтировка в багажном отсеке.
— Значит так, — скомандовала Анна Михайловна, поднимаясь. — Денис, где твои канистры?
— На водокачке остались, за полкилометра…
— Обойдемся без водокачки, — перебила она. — У меня в сумке термос с кипятком и пакет с творогом. Антонина Васильевна, у вас молоко?
— Три пакета, свежее, утреннее, — засуетилась бывшая учительница.
— Берем все. Серега, за дровами. Валера, ты со мной.
Они вышли из теплого нутра автобуса в ревущую, колючую темноту.
Снег моментально залепил ресницы, ветер рвал полы курток, но сейчас этот буран уже не казался страшным. Они шли цепочкой по узкой тропинке, которую Денис протаптывал каждый день.
Дверь в сени открылась со скрипом. На пороге показалась маленькая, сгорбленная старушка в старом пуховом платке, державшая в руке керосиновую лампу. Ее подслеповатые глаза моргнули от яркого луча налобного фонаря сварщика Сергея.
— Дениска? — испуганно позвала она. — Ты что же в такую непогодь… А кто это с тобой, Господи?
— Свои, Полина Сергеевна, — шагнул вперед Сергей, сбивая шапкой снег в сенях. — Сельхозтехника приехала. Помните двоечника Смирнова с третьей парты? Который вам чертежный стол тушью залил?
Старушка медленно опустила лампу. Ее губы дрогнули, лицо осветилось тихим, растерянным изумлением:
— Сережа?.. Смирнов?
— Он самый. Мы вам тут дров сейчас занесем на три дня вперед. А в субботу я с ребятами из мастерской приеду, насос снимем, кабель перепаяем и греющий провод в трубу заведем, чтобы больше не перемерзало.
Пока Сергей и дядя Валера в четыре руки таскали из сарая березовые поленья, заполняя все пространство возле печи сухим, пахнущим берестой деревом, Анна Михайловна и Антонина Васильевна хозяйничали на кухне. Они растопили чугунную плиту, согрели чайник, выставили на стол припасы.
Денис сидел на маленькой табуретке у печки, грел озябшие руки у открытой заслонки и молча улыбался. В избе пахло дымком, теплым молоком и оттаивающим снегом.
Через полчаса все было закончено. В печи весело гудело пламя, озаряя красными отблесками бревенчатые стены. В ведрах стояла чистая вода, которую Сергей притащил в двух больших баках из запасов в багажнике автобуса.
Полина Сергеевна стояла у стола, держась рукой за край скатерти. Она не плакала, но смотрела на них так, словно за эти тридцать минут мир вокруг нее перестал быть холодным и пустым.
— Спасибо вам… — тихо сказала она. — Спасибо, родные.
— Вы держитесь, Полина Сергеевна, — дядя Валера неловко пожал ее сухую, пергаментную ладонь своей огромной ручищей. — В субботу в десять утра мы у вас. Колодец сделаем — до лета без перебоев работать будет. А Дениса я теперь каждый день буду до самого поворота докидывать, если надо. Но лучше вы к нам в поселок перебирайтесь на зиму, мы поможем угол найти.
— Подумаю, Валерочка, — улыбнулась старушка. — Теперь подумаю.
Обратно до «Березовой Рощи» автобус доехал за пятнадцать минут.
Никто в салоне больше не молчал. Сергей и дядя Валера спорили, какой глубины скважина у старой учительницы и хватит ли мощности погружного насоса «Водолей», который лежал у Сергея в гараже без дела. Антонина Васильевна вспоминала, как Полина Сергеевна сорок лет назад организовывала в школе первый краеведческий музей. Анна Михайловна обещала привезти в субботу рулон минеральной ваты для утепления водопроводного ввода.
На конечной остановке «Березовая Роща» пассажиры вышли вместе.
Метель на улице стала стихать. Ветер улегся, сквозь разрывы в тяжелых облаках проглянули первые чистые, холодные мартовские звезды. Пахло скорой оттепелью — тем особым, весенним духом, который всегда пробивается сквозь любые морозы.
Денис спрыгнул со ступеньки последним.
— Денис, — окликнула его Анна Михайловна у фонаря.
Мальчик обернулся.
Она подошла, поправила на нем съехавшую набок шапку и застегнула верхнюю пуговицу куртки, которую он забыл застегнуть в спешке.
— Ты молодец, — сказала она просто. — Но один больше не ходи по бурану. Понял? Если что — говори дяде Валере. Мы все на этом маршруте каждый день ездим.
— Понял, — кивнул Денис. Его глаза блестели в свете уличного фонаря. — Спасибо, Анна Михайловна.
— До субботы, работник, — махнул ему рукой Сергей, закидывая на плечо сумку с инструментом. — В десять ноль-ноль на развилке будь, поможешь трос тянуть.
— Буду!
Мальчик развернулся и побежал по освещенной поселковой дорожке к своему дому на Третьей линии, легко перепрыгивая через сугробы.
Анна Михайловна стояла у остановки и смотрела ему вслед. В руке она держала свою тяжелую сумку с анализами воды, но никакой усталости в теле больше не было. Было лишь удивительное, чистое чувство спокойствия — такое же надежное и ясное, как мартовские звезды над крышами поселка.
Автобус сорок второго маршрута развернулся на пустом кольце, мигнул габаритными огнями и заглушил двигатель до утреннего рейса. Завтра в шесть утра он снова выйдет на линию.
Конец
6. Ключ под ковриком
В конце мая в старых дворах на улице Радищева зацветал жасмин. Кусты росли вплотную к кирпичным стенам четырехэтажной «сталинки», и когда открывали створки на лестничных площадках, в подъезд вливался густой, сладковатый, чуть душный настой цветущих белых лепестков и прогретой солнцем известки.
Антон купил квартиру на третьем этаже месяц назад. Он был инженером по геодезическим приборам — человеком суховатым, привыкшим к лазерным нивелирам, оптическим осям и строгой геометрии углов. Вся его жизнь подчинялась ясным алгоритмам: расчет нагрузок, выверенная дистанция, четкая система безопасности. Первым делом в новом жилье он демонтировал хлипкую фанерную дверь и установил массивную стальную конструкцию с порошковым напылением, двумя раздельными сувальдными замками и умным глазком с датчиком движения.
Именно этот глазок через неделю после новоселья и зафиксировал странность.
Каждое утро ровно в восемь часов пятнадцать минут соседняя дверь — обитая старым серым дерматином с медными шляпками гвоздей — тихо приоткрывалась. На площадку выходила Евгения Павловна. Ей было под восемьдесят: невысокая, прямая, как струна, в аккуратном ситцевом халате с круглым белым воротничком и в мягких войлочных тапочках.
Она наклонялась, приподнимала угол жесткого резинового коврика с надписью «Привет», доставала из кармана тяжелый латунный ключ с длинным синим шнурком, бережно укладывала его в углубление между резиновыми шипами и накрывала сверху. Затем выпрямлялась, поправляла очки в тонкой роговой оправе, поливала из лейки две герани на подоконнике и уходила обратно к себе.
Вечером, ровно в девять, процедура повторялась в обратном порядке: дверь открывалась, ключ извлекался из-под коврика и уносился в квартиру.
На десятый день Антон не выдержал.
Он встретил Евгению Павловну на площадке, когда возвращался из магазина со связкой строительных маяков и мешком алебастра. Старушка как раз протирала влажной тряпкой листья фикуса, стоявшего на общей тумбе.
— Евгения Павловна, добрый день, — Антон прислонил мешок к стене и вытер лоб тыльной стороной ладони. — Я извиняюсь, конечно, но не могу не сказать. Вы каждый день оставляете ключ прямо на площадке.
Старушка медленно повернула голову. У нее были ясные, выцветшие голубые глаза и очень тонкие, словно вылепленные из фарфора пальцы с чуть утолщенными суставами — руки человека, десятилетиями игравшего на рояле.
— Здравствуйте, Антоша, — мягко ответила она. — Да, оставляю. А что?
— Как что? — Антон даже растерялся от такой безмятежности. — Это же небезопасно. Сейчас в подъездах кто только не ходит: курьеры, разносчики рекламы, случайные люди. Домушнику даже отмычка не нужна — поднял коврик, зашел и вынес все, что есть. У вас же пенсия, вещи, документы…
Евгения Павловна слабо улыбнулась уголками губ. В этой улыбке не было старческого легкомыслия — только какая-то давняя, спокойная и совершенно непостижимая для Антона усталость.
— Не вынесут, Антоша. Брать у меня нечего. Старый сервант, ноты да чайный сервиз на шесть персон. А замки… Знаете, замки защищают только от тех, кого мы не хотим видеть.
— Но если вы ждете соцработника или родственников, — настаивал Антон, раздражаясь на эту нелогичность, — почему просто не сделать дубликат и не отдать им в руки? Зачем этот средневековый тайник?
— Ко мне не ходят соцработники, — тихо сказала она. — Я пока справляюсь сама. А родственников у меня нет. Пять лет назад похоронила мужа, Льва Борисовича. Детей нам Бог не дал.
Она опустила тряпку в ведерко с водой, аккуратно отжала ее и добавила:
— Спасибо за заботу, Антоша. Вы хороший сосед. Но пусть ключ лежит. Ему там самое место.
Жара в городе нарастала. В начале июня асфальт плавился под ногами, а старый тополь под окнами выбросил первую волну пуха, который белыми хлопьями оседал на лестничных ступенях.
Антон делал ремонт методично, по вечерам. Во вторник у него перетерся гибкий шланг на смесителе в ванной — вода хлестнула в стену, перекрывающий вентиль закис, и Антону пришлось перекрыть общий стояк в подвале, оставив без воды весь подъезд. Он метался по лестнице с разводным ключом и паклей, когда из сорок второй квартиры вышла Евгения Павловна.
— Антоша, у вас авария?
— Вентиль сорвало, — зло бросил он, борясь с неподатливой латунной гайкой. — Сейчас новый поставлю, полчаса — и включу воду. Простите ради Бога, знаю, что всем перекрыл.
— Не суетитесь, — спокойно сказала она. — У Льва Борисовича в кладовке остался отличный немецкий разводной ключ с длинным рычагом. Пойдемте, я покажу.
Антон вошел в ее квартиру впервые.
Внутри пахло сухой лавандой, старыми нотными тетрадями и вишневым вареньем. Обстановка была бедной, но идеальной по чистоте: дощатый, крашеный охрой пол блестел, на круглом столе лежала вязаная крючком скатерть, а у стены возвышалось старинное черное пианино марки «Беккер» с потускневшими бронзовыми подсвечниками. На стене в строгих деревянных рамках висели две фотографии: молодой красивый мужчина в очках с тонкой оправой — видимо, покойный муж — и групповой снимок выпуска детской музыкальной школы за тысяча девятьсот семьдесят восьмой год.
Евгения Павловна достала из кладовки тяжелый инструмент, обернутый в промасленную ветошь.
— Вот, держите. Лев Борисович берег его, как зеницу ока.
Антон быстро заменил шланг, запустил стояк и вернулся к соседке, чтобы вернуть ключ. Руки у него были в ржавчине.
— Мойте руки и садитесь к столу, — безапелляционно скомандовала старушка. — Я сварила компот из прошлогодней черной смородины с мятой. Холодный, из погреба. В такую жару — самое то.
Антон хотел отказаться, сославшись на недоклеенные обои в коридоре, но в ее голосе прозвучала такая простая человеческая просьба, в которой не было навязчивости, что он молча вымыл руки под краном и сел на венский стул.
Компот был темным, терпким, пахнущим колодезной прохладой и смородиновым листом. Антон сделал три больших глотка, чувствуя, как отступает дневное напряжение.
Взгляд его снова упал на групповую фотографию на стене. В центре сидела молодая Евгения Павловна — строгая, с высокой прической, с аккуратной брошью на темном платье. Вокруг нее стояли дети с виолончелями, скрипками и папками для нот.
— Вы всю жизнь преподавали? — спросил Антон.
— Сорок два года, — кивнула она, подливая ему компота из кувшина. — По классу фортепиано. Выпустила больше ста учеников. Кто-то уехал в столицу, кто-то бросил музыку, кто-то сам стал учить. Обычная учительская судьба.
— И никто не навещает?
— Навещают. На день учителя звонят, открытки шлют. Двое в филармонии играют, иногда билеты передают. Грех жаловаться.
Она помолчала, глядя в окно, за которым кружился тополиный пух.
— А ключ вы не для них кладете, — тихо сказал Антон. Это было не утверждение, а скорее догадка, которая давно вертелась у него в голове. — Я видел: когда они звонят в домофон, вы спускаетесь или открываете изнутри. Тот ключ… он для кого-то другого.
Евгения Павловна не удивилась вопросу. Она сложила сухие руки на скатерти, сцепив пальцы в замок. В тишине комнаты было слышно, как за стеклом жужжит залетевшая со двора оса.
— Вы наблюдательный человек, Антоша. Инженерная привычка.
— Просто не люблю, когда вещи не имеют логического объяснения.
— У этого есть объяснение, — вздохнула она. — Только логика там не математическая. Другая.
Она поднялась, подошла к пианино, провела ладонью по лакированной крышке, словно здороваясь с инструментом, и заговорила — негромко, ровным, глуховатым голосом, каким рассказывают о вещах, давно переболевших внутри, но не потерявших своей тяжести.
— Это было в восемьдесят первом году. Мне тогда казалось, что я знаю о жизни все. Была принципиальной, требовательной, не терпела небрежности. У меня в классе училась девочка — Тася Воронина. Ей было двенадцать лет.
Евгения Павловна замолчала, подбирая слова.
— Тася была не из благополучной семьи. Мать у нее выпивала, отца не было вовсе. Одевалась бедненько, ходила в заштопанных колготках, дичилась всех. Но у нее был дар. Не просто слух — абсолютное, редчайшее чувство гармонии. Она не играла по нотам, она дышала инструментом. Я возилась с ней часами, готовила на всесоюзный юношеский конкурс в Москву. Это была путевка в жизнь: интернат при консерватории, государственная стипендия, спасение из той нищеты, в которой она росла.
Старушка вернулась к столу, но не села, а осталась стоять, опираясь на спинку стула.
— За две недели до отбора у завуча нашей школы пропали деньги. Большая сумма — профсоюзные путевки, премии учителям. Они лежали в учительской, в незапертом ящике стола. А накануне вечером Тасю видели в коридоре одной: она задержалась после моего урока, ждала, пока стихнет дождь. Поднялся страшный скандал. Директор вызвал милицию. У Таси в кармане пальтишка нашли две десятирублевые купюры из той пачки.
— Она взяла? — спросил Антон.
— Нет, — твердо ответила Евгения Павловна. — Она кричала, что не брала. Что эти деньги ей сунула в карман дочка завуча — моя любимица, круглая отличница, первая скрипка школы, у которой накануне был конфликт с матерью. Тася плакала, смотрела на меня и говорила: «Евгения Павловна, вы же знаете, я не воровка! Скажите им! Вы же были в классе, вы видели, как Маринка подходила к моей вешалке!»
Евгения Павловна опустила глаза:
— А я… я действительно видела. Краем глаза. Видела, как дочка завуча крутилась у вешалок. Но испугалась. Если бы я сказала правду, полетела бы голова завуча, разразился бы позор на весь город, школу могли лишить статуса, а меня — классного руководства. А Тася… Тася казалась чужой, неблагонадежной, из неблагополучной среды. Я смалодушничала. Сказала комиссии: «Я ничего не видела. Но Таисия в последнее время вела себя скрытно».
В комнате стало очень душно. Антон не шевелился.
— Тасю исключили с волчьим билетом. Никакой Москвы, никакого училища. Мать через полгода умерла, девочку отправили в интернат в соседнюю область. А через два года, когда дочка завуча поступала в институт, она на исповеди или от страха призналась матери: деньги взяла она, чтобы сбежать к какому-то парню, а когда испугалась обыска — подбросила часть сироте. Завуч пришла ко мне ночью, вся черная от горя. Мы сидели на этой самой кухне и выли обе.
— Вы пытались найти Тасю?
— Пыталась, — кивнула Евгения Павловна. — Лев Борисович трижды ездил в тот интернат. Но Тася сбежала оттуда в пятнадцать лет. Уехала на какую-то стройку, потом следы затерялись. Я писала запросы, искала через знакомых, нанимала частного сыщика в девяностые, когда появились деньги. Ничего. Как в воду канула.
Она налила себе воды в стакан, сделала маленький глоток.
— Перед смертью Лев Борисович держал меня за руку и сказал: «Женя, ты сорок лет казнишь себя. Но если она жива, она помнит только одно: учительница, которой она верила больше всех на свете, закрыла перед ней дверь. Сделай так, чтобы эта дверь никогда больше не запиралась. Если она когда-нибудь приедет в этот город, если захочет плюнуть тебе в лицо или просто спросить, почему ты так поступила — она не должна упереться в замок».
Евгения Павловна посмотрела прямо в глаза Антону:
— Вот почему этот ключ лежит под ковриком, Антоша. Уже пятнадцать лет. Я знаю, что шанс один на миллион. Знаю, что она может не прийти никогда. Но пока я жива, дверь для нее открыта. Я не имею права запирать ее на ключ.
Лето перевалило за середину.
Жасмин давно осыпался, на смену ему пришла душная июльская пыль. Антон закончил ремонт в коридоре, но умный глазок больше не настраивал на запись видео — просто выключил оповещения на телефоне. Каждый раз, выходя из квартиры и видя угол резинового коврика, под которым угадывался металлический бугорок, он испытывал не раздражение, а странное чувство трепета перед этим безмолвным, упрямым человеческим покаянием.
В субботу, в конце июля, стояла невыносимая жара. Антон работал дома, составляя геодезическую карту участка под строительство моста. Окна были распахнуты настежь, но воздух не двигался.
Около четырех часов дня на лестнице послышались шаги.
Они были тяжелыми, неуверенными. Ступени старой лестницы поскрипывали под весом человека, который поднимался медленно, делая паузу на каждой площадке.
Антон невольно оторвался от чертежа на экране монитора.
Шаги затихли на его этаже. Раздался глухой стук поставленной на цементный пол тяжелой дорожной сумки.
Антон подошел к двери и неслышно выглянул в глазок.
На площадке стояла женщина лет пятидесяти пяти. Грузная, с коротко стриженными седыми волосами, в простом полотняном сарафане и пыльных босоножках. Лицо у нее было обветренным, загорелым до черноты — лицо человека, много лет проработавшего на открытом воздухе, на ветру и солнце. Руки — с широкими ладонями и загрубевшими от тяжелого физического труда пальцами.
Она стояла перед дверью сорок второй квартиры, тяжело переводя дух.
Ее рука поднялась к звонку, замерла в сантиметре от черной кнопки и опустилась. Женщина стояла неподвижно добрых две минуты. В ее позе читалась такая страшная, глухая нерешительность, словно она преодолела тысячи километров, чтобы дойти до этой двери, но сейчас была готова развернуться и уйти навсегда.