Спасти космонавта

© Максютов Т.Я., 2017

© ООО «Издательство «Вече», 2017

Роман основан на нереальных событиях, приснившихся автору весенней гулкой ранью. Любые совпадения имён и названий случайны, дураку ничего не скажут, умного позабавят. А срок подписки о неразглашении давно истёк. Так что – обломись, мой суровый куратор.

Степь – это не океан. Степь понятна и надёжна. На предательской поверхности океана не поставишь юрту и не сможешь пасти баранов. В чёрных мокрых глубинах обитают страшные чудовища; океан переменчив и непредсказуем. Но он солёный, как твоя кровь, твой пот и твои слёзы. И, только стоя на его берегу, ты сможешь когда-нибудь увидеть Зелёный Парус.

Пролог

Такие цвета здесь бывают только в мае, и то недели две, не больше.

Густо-синее небо. Безупречное, ни единого белого комочка. Опрокинутое над вкусно-изумрудной степью, покрытой новорождённой травой длиной в женский ноготь.

Ольга Андреевна с удовольствием вступила босыми ножками в нагретый солнцем янтарный квадрат паркета. Отдернула тюлевую занавеску, скрипнув кольцами по проволоке. Надавила узкой ладонью на ручку балконной двери; открыла, впустив в комнату непривычно чистый, без единой пылинки, сквознячок.

Совсем немного дней пройдёт, и беспощадное монгольское солнце убьёт зелень, превратив её в грязно-жёлтый пыльный ковёр. Сводящий с ума вечный ветер пустыни Гоби будет гонять мутные клубы, покрывая мелким серым прахом всё вокруг.

А небо выгорит до рвотно-блёклого оттенка старых сатиновых трусов.

Сзади раздался зевок и противный скребущий звук. Лёгкое воздушное настроение мгновенно сгинуло.

Ольга оглянулась и поморщилась.

– Коля! Ну, сколько тебя просить! Не чеши свои… причиндалы свои. При мне.

– Отставить нытьё. Подумаешь, какие мы нежные – муж хозяйство при них чешет. Иди лучше борщу согрей, я жрать хочу. И балкон закрой, дура, пылища же налетит.

– Подожди немножко. Помнишь, ты только майора получил… В семьдесят восьмом году? А, не важно. Мы в санаторий поехали, в Адлер. Чемоданы даже не стали заносить, побежали на берег. Было утро, такое свежее! И море. Синее-синее. Вот подойди, погляди – небо сейчас такого же цвета, как тогда море. Прямо дежавю какое-то. И ты меня ещё тогда обнял, так нежно. И сказал…

– Слушай, хватить трындеть, а? Жрать, говорю, давай.

Ольга Андреевна с грохотом захлопнула балконную дверь. Стремительно пронеслась на кухню, давя подкатывающие к горлу слёзы и стараясь не слушать доносящееся вслед шуршание газеты и злобное бормотание:

– Это ж надо, слов каких нахваталась – «дежавю»! Ёрш твою! Графиня, понимаешь…

Дорогой друг!

Извини, что мешаю тебе продолжать чтение. Ты удобно устроился (или «устроилась»? Ах, тогда тем более нет мне прощения, но я всё же рассчитываю на твоё снисхождение, прелестная незнакомка!) в кресле или на любимом, продавленном непосредственно под твоё туловище диване… А может, тебя болтает сейчас в вагоне метро и ты одной рукой держишься за отполированную миллионами ладоней стальную трубу, а другая служит пюпитром для этой книги. Тебя раскачивает вместе с плотно прижатыми давкой соседями, глаза ловят прыгающие строчки, ни одна сволочь не уступит место, тебе и так нелегко. Ты уже настроился на роман, ты предвкушаешь удовольствие (а как же?!), и тут бесцеремонно встреваю я и отвлекаю тебя от начатого процесса. Но я имею на это право! Я на всякий случай этот опус написал.

Просто хочу рассказать тебе одну обыкновенную историю, пока не забыл. Она не имеет никакого отношения к сюжету данной книги, в ней не содержится второго дна (я подозреваю, что у этого произведения и с первым-то дном напряжёнка, и вместо финала у него – вообще обрыв. Но не буду забегать вперёд) или многозначительных намёков, а вот – поди ж ты! – хочу её тебе поведать. Не сердись, не считай меня треплом или каким-то любителем обломов. Прости меня и немножко потерпи. Пожалуйста!

Жил-был на свете один генерал. И даже не просто генерал, а генерал-лейтенант. Злые языки утверждают, что он прямо так и вылупился в реальность – в расшитом золотом мундире, с двойными широкими красными полосами лампас на штанах, такого же цвета самоуверенной мордой и ничем не ограниченным хамством. Некоторые романтики и гуманисты робко надеются, будто у него когда-то была юность, а может, даже детство (отрочества у него точно не было – вы можете представить себе прыщавого генерала, измученного поллюцией? Я – не могу). У меня нет на этот счёт однозначного мнения, поэтому первую часть биографии генерала оставим за кадром.

И совершенно не важно, какая у него была фамилия. Все его помнят по прозвищу как Фотографа. Необычное прозвище для военачальника, не правда ли? Но абсолютно верно отражающее суть данного субъекта.

Несмотря на бесконечные тайные и явные войны, выпавшие на долю нашего Отечества, генерал не имел боевого опыта. Вышестоящие начальники просто не посылали его в районы боевых действий. Клеветники ехидно заметят, что это происходило по причине непроходимой тупости генерала, а также отсутствия у него тактического, стратегического или ещё какого известного науке вида человеческого мышления. Но я уверен, что заоблачных высот руководители слишком ценили Фотографа и не рисковали им из-за такой мелочи, как война.

Потому что не было этому генералу равных в искусстве драть, метать громы и молнии, показывать кузькину мать и всяческими иными способами приводить несчастных подчинённых в изумление. Как только в неком Н-ском полку происходило едва заметное снижение воинской дисциплины или даже только намёк на возможное таковое снижение в будущем, там немедленно оказывался Фотограф. Немедленно! Мне даже кажется, что он всегда находился неподалеку от ВСЕХ воинских частей страны одновременно, но я понимаю, что сие невозможно по причине несоответствия законам физики.

Хотя… Что такое какие-то там преходящие законы мироздания в череде сменяющих друг друга взрывающихся Вселенных по сравнению с вечностью Воинской Дисциплины? Мелочь, глупость, пылинка на блестящем хромовом голенище.

Итак, генерал подъезжал на чёрной «Волге» к контрольно-пропускному пункту Н-ского полка и начинал орать. Первым делом он всех снимал. Сначала снимал с наряда дежурного по этому самому КПП; потом, пройдя на территорию, снимал с должности первого встреченного командира роты, потом снимал погоны с любого подвернувшегося майора. Потом снимал с командира бедного Н-ского полка ранее наложенное взыскание и немедленно вешал на него другое взыскание, гораздо более тяжкое… Ну и так далее. Через час все офицеры и прапорщики, не успевшие спрятаться в каптёрке своей казармы, оказывались откуда-нибудь снятыми. За это пристрастие к съемкам его и называли Фотографом. Мне думается, что он втайне мечтал достичь скорости 24 снятия в секунду и заслужить тем самым бессмертного определения «Кинооператор», но малая плотность жертв в погонах на квадратный метр воинской части не позволяла добиться такого уникального со всех сторон результата.

Весь этот роковой час генерал орал не переставая. Мне лично, тогда гвардии старшему лейтенанту, приходилось отпаивать техническим спиртом пострадавших в очередном стихийном бедствии и деликатно расспрашивать дрожащих, плачущих от ужаса людей, но никто из них не мог дословно вспомнить, какие именно сентенции изрыгал Фотограф, – пережитый шок начисто отбивал память. Рассказывают, что один отчаянный прапорщик, начальник радиоузла, записал крики генерала на портативный кассетный магнитофон «Легенда-404». Запершись в своем кабинете и выпив для ясности восприятия полстакана, он включил плёнку и услышал первые сакральные вопли Фотографа:

– Какие, тля, бордюры! А где поребрики?! Кто так траву красит, если картошка не чищена?! Как вы тут материалы съезда КПСС читаете, с расстёгнутой пуговицей!..

Никто в точности не знает, что произошло впоследствии. Совершенно седой прапорщик был обнаружен утром дежурным по полку. Всё выглядело так, будто выломавшая крышку «Легенды» кассета выстрелила в прапорщика узкой магнитной плёнкой, крепко примотавшей бедолагу к стулу. Хищной коричневой ленте чуть-чуть не хватило метража, чтобы дотянуться до горла и задушить храбреца насмерть. Абсолютно белые, без зрачков, глаза уставились на дежурного, серые губы прошипели:

– Чур меня, чур! Быти сему городу пусту, быти сей стране в огне, покуда не явится Скрепер! Чур-чур-чуров, чур вас всех! Выше, ниже – журавля вижу! Хохол на башке, паразиты в кишке! А там быти погибели и без пламени!

Но эта мрачная и таинственная история никак не повлияла на карьеру Фотографа, которого, наоборот, забрали на повышение в Москву. Перед ним распахивались великолепные перспективы, однако не ко времени грянул путч в августе 1991 года, который генерал, естественно, поддержал. В самый разгар событий он храбро, в одиночку, вышел перед веселой грохочущей толпой с трёхцветными флагами и, выкатив глаза, зарычал:

– Р-р-разой-дись! Р-р-разорю!

Толпа захохотала совершенно уже нагло, а приблизившийся щупленький студент-очкарик сочувственно спросил:

– У вас всё в порядке, дяденька? Может, помочь чем?

Генерал растерялся, ощупал лампасы (на месте!), потом снял и осмотрел фуражку (в порядке), по очереди скосил глаза на погоны – вышитые золотой нитью звёзды никуда не делись. Уверенность вернулась, распёрла широкую генеральскую грудь, и он, набрав побольше воздуха, привычно заорал:

– Я вас снимаю! Всех! Снимаю!

И тут началось чистое светопреставление. Лица, флаги, разноцветные болоньевые куртки соединились в какой-то гогочущий, невозможно наглый хоровод, весело выкрикивающий крамольные слова:

– Ха-ха-ха! Это ж Фотограф! Демпрессе – привет, где мундир раздобыл?

– Все улыбнитесь и скажите «сы-ы-р», нас снимают!

– Дедуля, давай к нам, нам только клоуна не хватает для всеобщей радости!

Генерал тихо повернулся, побрёл по лужам, не разбирая пути. Дошел до здания Министерства обороны, махнул пропуском перед носом напуганного уличным шумом солдатика из охраны. Поднялся в кабинет. Сел за широкий, как страна моя родная, стол.

И умер.

Глава первая. Культурный шок

Вентилятор гудел пожилым шмелём, безрезультатно перемешивая горячий пыльный воздух затхлого кабинета. Жаркий монгольский август восемьдесят восьмого года никак не кончался.

Начальник кадров политотдела армии потянулся, хрустнул затекшей шеей. Потёр переносицу с красным шрамиком от дужки очков, устало вздохнул. Денёк выдался нелегкий – с утра, как на нерест, шли бирюзовым потоком молодые лейтенанты в золотых крылышках погон. Пришло время выпускников военно-политических училищ, и каждого надо было отсортировать, пристроить в нужную клеточку – вакансию. Не забывая при этом о просьбах друзей из гарнизонов («Петрович, ты уж мне подбери сопляка получше, а за мной не заржавеет») и – главное! – прямых указаний по поводу «блатных».

Одного такого капризулю «с волосатой лапой» только что удалось впихнуть на непыльную должность в дом офицеров, хотя барчук не оценил усилий и ныл, что «он не клоун, на концертах кривляться». А хочет он в редакцию армейской газеты, потому что чувствует в себе небывалый талант и тягу к журналистской славе.

Полковнику даже пришлось построжать голосом и справедливо заметить, что лейтенант на Мурзилку похож ещё меньше, чем на клоуна, так что придётся начать карьеру в гарнизонном храме культуры. А заметки тискать в газету там ему никто не помешает, так что и мировая писательская популярность никуда от него не денется. Повеселевший генеральский сыночек отправился в штабной узел связи, чтобы, вопреки всем правилам, сообщить в Москву папе по недоступному простым смертным прямому каналу о первом офицерском назначении.

Кадровик брезгливо обнаружил погибающую в остатках холодного чая синюю муху, отставил стакан. И сипло крикнул:

– Следующий! Есть ещё кто?

Дверь застенчиво открылась, в кабинет проник юный офицер, сияющий пуговицами на новеньком мундире.

– Товарищ полковник, курсант… ой… виноват. Лейтенант Тагиров прибыл для дальнейшего прохождения службы.

Начальник хмыкнул. Унижение, недавно испытанное при распределении «позвонкового» салаги, требовало немедленной компенсации. Худющий чернявый лейтенантик отлично подходил для этой роли.

– Курсант, ты. Зелень травяная. Садись, летёха. Посмотрим, что тут для тебя есть.

Густо покрасневший Марат присел на заскрипевший разбитый стул и замер в ожидании.

Полковник раскрыл личное дело в желтой картонной обложке. Почитал, продолжая скептически похмыкивать.

– Ишь ты, красный диплом, золотая медаль… А чего в Забайкальский округ тогда рапорт написал? Ехал бы себе в Германию служить.

– Я решил сначала куда потруднее, товарищ полковник.

Кадровик мелко захихикал.

– Значит, имеем в наличии идеалиста, хи-хи-хи. Ничего, тут тебе быстро мозги вправят, научат Родину любить. Куда бы тебя подальше-то… Поедешь в Чойр, на армейскую ремонтную базу. Поезд туда днём, двенадцать часов – и ты на месте. Иди в третий кабинет, получишь предписание и тугрики на билет. Свободен, романтик, хи-хи-хи.

Сначала надо долго пить чай с молоком и молчать при этом. Громко глотать и отдуваться – признак хорошего тона. Женщина принесла пиалу с обжигающим подсоленным напитком, поклонилась, подала двумя руками. Приезжий из Чойренского аймака[1] уважительно принял посуду тоже двумя руками, поглядел на плавающие по желтой поверхности пятна жира и приступил к процессу.

А зачем торопиться? Пусть европейцы суетятся, размахивают руками и бегут куда-то. Их надо пожалеть, несчастных. За ежедневными хлопотами бестолковая жизнь пролетает мгновенно и никчемно. Потомки Чингисхана не спешат, поэтому никогда не опаздывают. Время – это не маленькая точка для ничего не значащей встречи. Время – это плавный речной поток. Как только твой конь сделал первый шаг на пути – ты уже, считай, приехал в конечный пункт. А когда именно это произойдёт, совершенно не важно.

Жители просторов Гоби смотрят на мир прищурившись, чтобы он не смог сразу весь ворваться в мозг и внести смятение в душу. Вселенную надо потреблять постепенно, небольшими глотками, чтобы не обжечь нутро. И тогда ты сможешь понять её истинную суть, смысл движения звёзд и язык степного ветра.

Потом женщина принесла водку в фарфоровых стопках, первому подала владельцу дома, что в Улан-Баторе. Старик окунул в ёмкость безымянный палец. Трижды сбрызнул в сторону юга – в знак почтения к духам огня. Потом свою долю уважения получили воздух, вода и умершие предки.

И только тогда, после первого глотка согревающей и бодрящей дух крепкой жидкости, можно начинать разговор. Сначала надо поинтересоваться, здоров ли собеседник, благополучны ли его родные, в порядке ли скот – крепкие кони, терпеливые верблюды, несмышлёные овцы…

Да, именно так! И совершенно не важно, что нет у гостя из Чойра никакой скотины. Если не считать начальства. А вместо верблюда или коня давно уже используется что-нибудь с мотором.

Учитель наконец покончил с ритуалом и заговорил о насущном:

– Мир меняется. Но сейчас он вообще похож на облако, которое гонит ветер. Облако, которое само не понимает, каким оно будет через мгновение, какую форму и цвет обретёт.

Гость склонил голову в знак признания мудрости, а про себя подумал: «Достал уже дедушка своими сказками, скорее бы к делу переходил». Старик будто услышал его и сказал главное:

– Словом, скоро Советскому Союзу кранты. В смысле конец.

– Это… Это откуда такие сведения? – ошарашенно спросил чойренец.

– Оттуда, – Учитель показал скрюченным подагрой пальцем вверх.

Гость осторожно взглянул на покрытый трещинами, давно некрашеный потолок и шепотом уточнил:

– В смысле в Центральном Комитете Монгольской народно-революционной партии такие мысли бродят?

– Тьфу на тебя, – разозлился хозяин, – да и на твоих коммуняк заодно. Это расшифрованное откровение преподобного Бхогта-ламы. Видел он камень белый, который не смог смыть коричневый поток, не сумела разбить звёздная, в полоску, молния. Но монолит сам вот взял, крякнул и рассыпался на пятнадцать частей. Так что всё, два-три года максимум.

– И когда этот… Бэ-э-б-хогта-лама такое сказал?

Хозяин не на шутку рассердился:

– Идиота кусок! Дурак тебя понюхал! Это в университете тебя так учили? Любому школьнику известно, что Бхогта-лама ещё не родился.

– А как тогда… Ладно. – Гость предпочёл сменить тему. – И что теперь, америкосы всех подомнут?

Старик пожал плечами.

– А нам без разницы. Сейчас, впервые за много веков, у Монголии есть шанс обрести настоящую независимость. Не прыгать из феодализма в социализм, минуя капитализм, под присмотром московских товарищей. И не кормить вечно голодных китайских оккупантов. А жить своим умом. Но тут надо постараться, чтобы северные соседи поскорее ушли, а южные не успели занять их место. Сначала поссорить, потом помирить. Подобно мудрой обезьяне на дереве, которая сверху смотрит на драку львицы и тигрицы, швыряя в них орехи. А потом, когда могучие хищницы устанут, медленно-медленно спускается вниз и всех…

Учитель так энергично жестами изобразил, как именно должен поступить обезьян, что у гостя сам собой отпал вопрос, почему женщина-прислужница моложе хозяина лет на сорок.

– Я всё понял, Учитель, – чойренец склонил голову на этот раз совершенно искренне, – разрешите приступать?

– Да погоди ты, торопыга. Быстро только крысы ложатся. Пекинцы все силы приложат, чтобы подставить советских. У них же есть агентура на Чойренской советской рембазе? Должна быть, обязательно. Будут человеческие жертвы, без них никак. Но ни китайцы, ни русские не смогут одержать верх в этой схватке. Победителем должен стать наш народ. В другом откровении Бхогта-ламы сказано, что явится в твой аймак Посланник Океана и поможет осуществлению плана.

– Ничего не понимаю, – растерянно сказал гость, – прорицатель и о наших проблемах знал? Рассказывал о Чойре? О нашем ближайшем будущем?

Старик недовольно покачал головой:

– Когда же ты поймёшь, что обо всём, что произойдёт в мире, давно сказано. Надо лишь уметь слушать шёпот звёзд и журчание Млечного Пути, несущего вкусное молоко небесному верблюжонку.

Окончательно сбитый с толку, чойренец почесал тонкую переносицу. Всё-таки набрался смелости, спросил:

– А вот про морского посла я не понял… У нас же в Монголии моря нет! Откуда он возьмётся?

– Я сказал – «Посланник Океана»! – раздражённо рявкнул Учитель. – Что непонятно?!

– Если честно – всё, – тихо сказал гость.

– Значит, не пришло твоё время понять, – внезапно успокоился старик. – А придёт тогда, когда назначено высшим планом. Кстати, о планах. Словом, покумекай, набросай программу своих действий, утверди у меня. Не забудь, что в трёх экземплярах.

– Ага, понял. А ещё два экземпляра кому? – почему-то шепотом спросил гость.

– Туда. – Старик потыкал пальцем в потолок. – И туда, – показал им же в пол.

Чойренец охнул и почувствовал, как ужас ледяным скорпионом карабкается по позвоночнику.

От штаба до центра Улан-Батора Марат добирался на рейсовом автобусе. Аборигены доставили массу разнообразных впечатлений, пугая специфическими запахами и оглушительно громкой речью с непередаваемыми горловыми звукосочетаниями типа «грх» и «жгрд». Удивляла и странная привычка скапливаться многоголовым клубком в одном углу транспортного средства, чтобы на остановках выдираться из него с гоготом и криками. И в последний момент вываливаться на улицу, обдирая локти и колени о захлопывающиеся створки дверей.

Зато налицо было преимущество принятых у местных халатов перед пиджаками и плащами – пуговицы в такой давке не обрывались по причине их банального отсутствия.

Тагиров с облегчением вырвался из автобуса на остановке «Площадь Сухэ-Батора» и огляделся.

Ветер гнал по каменным плитам просторной площади разнокалиберный мусор. Мавзолей из серого и красного мрамора был копией того, что стоит в Москве. Лейтенант сориентировался и двинул к центральному универмагу «Дэлгур».

Походил по полупустым этажам, присмотрел сувениры – глиняные, ярко раскрашенные маски кривляющихся злобных буддистских духов. Решил, что обязательно купит младшей сестренке кожаную куртку, когда поедет в отпуск, – в Союзе таких не достать. И погрустнел – до первого отпуска было ещё неимоверно далеко…

Погулял по городу, случайно набрёл на большой книжный магазин. Зашел внутрь и остолбенел, раскрыв рот и даже не пытаясь собрать в кучу разбежавшиеся глаза…

Милый читатель, счастливый житель третьего тысячелетия! Способен ли ты себе представить, какой жуткий печатный голод царил в Советском Союзе? Можешь ли ты вообразить, что мы переплачивали книжным спекулянтам и в пять, и в пятьдесят раз? Как мы рыскали по букинистическим магазинам! Как мы всей страной собирали макулатуру – вплоть до использованных трамвайных билетов и серой оберточной бумаги из-под развесной селедки! Чтобы потом, протащив в руках через полгорода тяжеленные пачки и отстояв неимоверную очередь, обменять вторсырьё на заветные разноцветные талончики, по которым потом можно было купить в магазине чудесные, желанные книги. Запах новеньких, в плотных обложках, томов был самым прекрасным на свете! Так пахнет кожа любимой. Или играющий пылинками солнечный лучик…

Ошарашенный Марат стоял посреди торгового зала. На полках теснились вожделенный Валентин Пикуль и царственный Морис Дрюон, захватывающий Жюль Верн и романтичный Стендаль…

Тома «Всемирной литературы» и толстые, в мягких обложках, «Классики и современники» из дефицитнейшей серии…

Без очередей! Без талонов!

Тагиров горько вздохнул. Денег было в обрез, только на дорогу, да и неизвестно, когда выдадут аванс в новой части.

Расстроенный, вышел на улицу. Закурил.

Сбоку, воровато оглядываясь, подошел абориген и заговорщически зашептал:

– Кампан[2], кухан надо? Хороший кухан! Дешевый, сорок тогрог всего!

Марат наморщил лоб. Что же он имеет в виду? А, это книжный жучок-барыга и предлагает, видимо, роман Юрия Тынянова «Кюхля» про друга Пушкина Вильгельма Кюхельбекера! Произведение классное, но дорого что-то. Хотя денег всё равно нет…

Стараясь выглядеть максимально солидно, Тагиров кашлянул и объяснил:

– Друг, что же ты так много заряжаешь – сорок тугриков? Вон, в магазине, трёхтомник «Хождения по мукам» Толстого – двадцать восемь только!

Монгол непонимающе вылупился и схватил лейтенанта за рукав:

– Почему толстый?! Хороший кухан, молодой!

Марат отмахнулся и пошел к вокзалу.

Лейтенант протомился на вокзале у окошка кассы добрый час. Оно было закрыто без всяких объяснений. Наконец дождался жующую кассиршу, получил билет в третий плацкартный вагон и пошел в буфет чего-нибудь перекусить. Однако загадочные запахи и непривычный вид еды, густо усиженной жирно блестящими насекомыми, заставил бегом выскочить на улицу и быстренько забить рвотные позывы сигаретой.

Наконец, подали состав под посадку. Вдоль перрона метались толпы местных с мешками. Они бегали от вагона к вагону и что-то вопили. Солидные проводники, сплошь мужчины за сорок в белых нитяных перчатках, игнорировали просьбы и вопросы соплеменников, напоминая гордым окаменевшим видом памятники партийным деятелям.

Марат подивился экзотическому способу посадки и пошел искать свой плацкарт. И уже через пять минут очень захотел присоединиться к растерянной толпе.

После второго вагона шёл сразу седьмой. Потом четвертый, потом три подряд без номеров. Окончательно добил лейтенанта вагон под номером «ноль».

По платформе важно прогуливался какой-то железнодорожный начальник в сияющем нашивками и значками мундире. Он сквозь зубы что-то приказывал проводникам, и те меняли таблички с номерами вагонов на другие, такие же нелогичные, запутывая ситуацию ещё больше… Всё это походило на какую-то идиотскую игру, имеющую целью свести с ума несчастных пассажиров.

– Что, новенький, обалдеваешь потихоньку?

Сзади подошли два капитана-лётчика в выгоревшей форме. Марат обрадовался землякам больше, чем в раннем детстве Деду Морозу.

– Да вот, не могу свой вагон найти, номер «три».

– Подумаешь, задача. Отсчитывай от паровоза третий и садись.

– Так там номер «семь» висит!

– Фигня, поменяют. Нам тоже туда, пошли.

Капитаны оказались отличными ребятами. Угостили разведенным спиртом и терпеливо разъяснили Тагирову накопившиеся вопросы.