Как будто я ненастоящая. Дочь нарцисса. Опыт преодоления травмы

Несколько лет назад мой отец оставил комментарий под моей фотографией в социальной сети. Так он сообщал миру и мне – кто я для него. И будто извинялся перед миром за моё существование. Вот этот комментарий:

«Идея человека может быть выражена двумя вариантами: нормальным мужчиной, или наоборот, женщиной. И хотя первый вариант считается правильным и успешным, всё же второй вариант пытается эту аксиому оспорить просто из эпатажа.»

Я родилась неправильной. Должен был родиться мальчик – продолжение гениальности отца. А получилась я – «наоборот», ошибка. Попытка «оспорить аксиому из эпатажа».

Сашик – так он сам себя называл, уменьшительное от Александр – запретил называть себя «папой». Все называли его только Сашиком. Даже его родные дочери. Для меня он всегда был не меньше, чем Демиургом – творцом реальности, который создавал свой шедевральный мир, причём порой буквально из ничего. Душа же у Демиурга была, на самом деле, хрупчайшая и невероятно ранимая. Думаю, что эта хрупкость отражалось в том числе и в таком детском самоназвании – «Сашик». Внутри него словно была огромная зияющая дыра. Он всю жизнь строил замок из интеллекта и не мог быть «папой», потому что внутри него самого не было примера доброго отца.

Он был человеком выдающегося ума, глубоко погружённым в философию, искусство и литературу. Своими руками он мог сделать всё: от портрета из снега до постройки дома в пустыне, от мебели и посуды до барельефов и скульптур из камня, дерева, глины. Он обладал острым аналитическим мышлением и создал собственную парадоксальную систему ценностей. Я была проектом в его системе. Проектом, который не удался.

Он хотел, чтобы я умела читать в три года. Чтобы прочитала Библию в пять лет, как Кристиан Хейнекен или Рекс Стаут. Однажды бабушка прислала мне в подарок куклу. Я хотела скорее открыть посылку, прыгала от нетерпения. Но Сашик сказал, что откроет коробку только если я прочитаю, что находится внутри. И написал слово «кукла» на спичечном коробке. Но я не могла сложить буквы «к» и «л» подряд и понять слово. Я мучилась, билась в истерике, рыдала, валялась по полу. Не могла прочитать. Он не отдал мне коробку. Мне было очень плохо. Сашик всегда подменял безусловную любовь условием. Счастье нельзя было получить, не заслужив. Тем более, если ты – девочка. Я была не просто не мальчиком, а слишком обыкновенной, обычной девочкой.

Однажды он смастерил из металлических пластинок что-то вроде ксилофона – учил меня различать звуки по высоте, дрессировал мой слух, чтобы в будущем сделать из меня маэстро, которым бы он мог гордиться. Я должна была повернуться спиной и слушать звук звенящей пластины, по которой он ударял длинным гвоздём. Если я определяла пластину неправильно, он щёлкал меня резиночкой за ошибку. Если же угадывала – щелчка не следовало. Когда мне исполнилось пять лет, он отдал меня в музыкальный кружок на скрипку. Но у меня не было музыкального чутья и исполнительского дара. Я просто пиликала на скрипке. Так и не освоила приём вибрато. Второй Паганини не получился. Проект был провален.

Я была его черновиком, который не удался, он бросал меня, как зашвыривают в корзину для бумаг неудачный набросок. Но в отличие от неодушевлённых бумаг, живой человек, отброшенный в «корзину», стремится вернуться к своему автору и чрезвычайно страдает от невозможности стать если и не «чистовиком», то хотя бы черновиком, который по-прежнему чистят, правят, улучшают – черновиком, в который верят.

Я была «наоборот». Неправильным вариантом человека. И всю жизнь пыталась доказать, что имею право существовать.

Сашик сочинил сборник сказок, специально написанных так, чтобы через абсурд и метафору задевать глубочайшие, часто болезненные струны психики. Он писал их для себя, но они – про меня и мою жизнь. Про детство, которое не успело пройти свои этапы. Которое было сбито, как хрустальная сосулька.

СОСУЛЬКИ

Когда Лузарю стукнуло семь лет, он стал ходить в школу, по ходу сбивая сосульки с водосточных труб. В школе всё оказалось не так, как он представлял себе в глубоком детстве: страус никогда, никогда не засовывает голову в песок. Да и солнце не всегда восходит на востоке. Раза два в году оно восходит на западе, если набюдать восход на Венере.

Но всё-таки Лузарю казалось, что главному в школе его пока не научили. И не собираются. Потому что учителя, да и вообще взрослые – главные. Они – настоящие. А Лузарь чувствовал себя пока не совсем настоящим и из-за этого хотел скорее стать взрослым.

Однажды Лузарь заметил в аптечном киоске пузырёк с надписью: «Таблетка от детства». Он купил пузырёк на сэкономленные деньги и дома съел таблетку.

Утром Лузарь проснулся, хотя и в своей квартире, но не в той, что была в детстве. С радостью он понял, что в школу идти не надо. Зато надо идти на работу. Лузарь пошёл на кухню, где его поджидало ещё несколько радостей. Первая – это его жена, Люська с первой парты, уже приготовила завтрак. А вторая – ему удалось без труда проскочить тяжёлое и тревожное время образовывания семьи. Дети тоже сели завтракать. Глядя на них, Лузарь почувствовал себя более настоящим, чем в детстве. А точнее, более важным, значительным, но по – прежнему ненастоящим.

Он поспешил на работу. Привычно проходя мимо трубы, Лузарь заметил небольшую сосульку. Но сбивать её было несолидно, да уже и не хотелось. Тут какой – то школьник подошёл к трубе и замахнулся на сосульку портфелем. Острая жалость пронзила Лузаря.

– Не сбивай! – вскричал он.

Но было уже поздно. И без того короткая жизнь блестящей сосульки проскочила важный этап таяния и с хрустальным треском закончилась на асфальте.

«Детство кончилось с незабываемым треском», – почувствовал Лузер.

Ключевое ощущение моего детства – словно я на экзамене, а все взрослые (а впоследствии и сверстники во дворе, и продавцы в магазине, и кондуктор в трамвае и все окружающие меня люди, а позже и коллеги по работе и даже мои собственные дети) – это комиссия, экзаменующая меня в каждый момент моей жизни. За ошибочное поведение неизбежно наказание.

У нас дома на стене был специальный гвоздик, на котором висела белая проволока – тонкая, сложенная пополам. Сашикин инструмент правосудия надо мной, оставлявший синие шрамы на моих ногах. Сашик бил молча. За всю его жизнь я ни разу не слышала, чтобы он повысил голос. Он никогда не кричал. А если я была виновата (взяла без разрешения яблоко, поставила не на место что-то из вещей, взяла в руки что-то не принадлежащее мне, сказала неправду, нарушила обещание) – мне полагалось «дать ремня». Сашик неторопливо снимал с гвоздика проволоку и говорил тихим ровным голосом: «Тебе полагается ремня». И в зависимости от тяжести преступления я получала большее или меньшее число ударов проволокой. Удары он наносил, сохраняя невозмутимое спокойствие. Это было что-то вроде необходимой медицинской процедуры, которой я боялась больше всего на свете, но которую считала справедливой и неизбежной.

Сашик считал, что маленькое человеческое существо отличается от животного тем, что умеет себя контролировать. Когда у меня родились собственные дети, он остро осуждал использование памперсов, считая их первой ступенью к деградации личности и уничтожению человеческого начала в человеке. Он был убеждён, что самоконтроль начинается с акта опорожнения. В младенчестве, стоило мне обмочиться или испачкаться – он бил меня. На улице отламывал ветку от дерева и бил прямо в коляске. Дома, когда я стала чуть старше и могла стоять, ставил меня голой в ванну и бил там. И не разрешал маме меня пожалеть. Он говорил ей: «нельзя, чтобы Сашик был злой, а мама добрая, так ребёнок сойдёт с ума».

Помимо ремня, меня наказывали запретом входить в его комнату. И вот однажды, в период такого запрета, позвонила бабушка, мамина мама. А телефон стоял в комнате Сашика. Мама сказала мне, что для разговора с бабушкой я могу войти. Мне было так странно переступать порог этого «храма отца», где царил его величественный мир, его особый приятный запах – смесь табака (он курил трубку) и крепкого чая, шахматная доска на кровати с замысловато расставленной задачей, которую он решал, книжная полка. Запах ума, интеллекта.

Я переступила порог. И на меня обрушился град ударов проволокой. Я нарушила запрет входить. Я заорала от боли и шока. Он бил ещё сильнее. Я упала от боли на пол, но всё ещё находилась в пределах его комнаты. Он продолжал бить. На мгновение мне показалось: если замолчу, он остановится. Я задержала дыхание, замолкла, терпя удары. Но это не сработало. Значит, мой крик настолько был невыносим, что теперь ничего не исправить, даже если замолчу. Я поняла: надо убраться за порог. Скорее. Я выползла, удары прекратились. На ногах – синие шрамы. Мама не защищала меня. Она никогда не била меня. Но и не защищала.

Сашик ходил тихо и бил молча, и я боялась, что он подкрадётся ночью и даст мне ремня. Я ощущала себя ошибочной и перманентно виноватой. С раннего возраста я усвоила: моё ощущение, моя мысль – любое что-то моё – не может быть верным. Все верные ответы есть у всех других людей, кроме меня. А самые верные только у Сашика. И если мне удавалось достичь какого-либо даже незначительного успеха, он специально выходил ко всей семье (и хорошо, если бы были какие-нибудь гости дома) и начинал приписывать мои достижения моей сестре и хвалить её при мне. «У Танюшки с первого раза получилось грести в вёсельной лодке, да так ловко!» – говорил он. Тогда как это у меня получилось, а у неё – нет. Я воспринимала эту подмену за истину: мой успех – случайность. Я его не заслуживаю. И если бы я посмела возмутиться (не говоря уж о том, чтобы присвоить себе что-то чужое – будь то вещь или успех) – белый тонкий ремень со свистом обрушился бы на меня.

В сказках Сашика живёт девочка, которой не верят. Но девочка решается рассыпать муку на пол, чтобы доказать: то, что она чувствует, – реально, ей не приснилось.

Я пишу эту книгу. Это моя мука на полу.

ТЫГЫДЫЧ

Ночью Майха проснулась от того, что по полу кто-то ходил: тыгыдыч-тыгыдыч-тыгыдыч. При лунном свете она никого не разглядела, а вылезать из-под одеяла было опасно.

Утром она рассказала маме про тыгыдыч, но та ей не поверила:

– Тебе это приснилось. Никто проникнуть в комнату не мог.

– Может, на самом деле мне всё приснилось? – вздохнула Майха, – но я ведь слышала тыгыдыч! Трудно жить, когда тебе не верят.

И перед сном она насыпала на пол ложку муки.

Ночью опять пришёл Тыгыдыч. Майха слушала его тыгыдычный топот, а потом высунула из-под одеяла ногу. И Тыгыдыч подошёл и погладил ей чем-то пятку. Может, хвостом.

Утром Майха обнаружила на полу следы Тыгыдыча на рассыпанной муке. Значит, ничего ей не приснилось! Тыгыдыч настоящий!

И Майха взяла вечером в постель флакон морковных духов. А когда ночью снова пришёл Тыгыдыч, она высунула из-под одеяла руку с флаконом и позвала шёпотом:

– Тыгыдыч!

В темноте Тыгыдыч подошёл к руке, и Майха быстро облила его духами. Тыгыдыч фыркнул и убежал.

На следующее утро Майха пошла гулять. Только она села на свой велосипед, как мимо неё проехал мальчик на велосипеде, а за ним остался сильный морковный запах. Майха помчалась в погоню. Мальчик изо всех сил крутил педали, сворачивал на разные улицы, но Майха не отставала, её велосипед был быстрее. Наконец, она догнала его, стукнула колесом в колесо, и мальчик упал вместе с велосипедом. Майха остановилась рядом и спросила:

– Тыгыдыч! Зачем ты ночью ходишь в мою комнату?

– Это не я! – возразил он, – Почему ты решила, что это – я?

– Если кто-то выглядит, как Тыгыдыч, ведёт себя, как Тыгыдыч и пахнет, как Тыгыдыч, значит, он – Тыгыдыч!

– Ладно, я больше не буду, – мальчик встал, сел на велосипед и уехал, а Майха укоризненно смотрела ему вслед.

Сейчас моей старшей дочери шестнадцать лет. И я горячо сожалею о многих проявлениях моего раннего материнства, когда голос Сашика ещё не был осознан мной до конца и звучал во мне как руководство. Помню, как из меня вырывалась самая жестокая фраза, какую может сказать родитель ребёнку: «Я с тобой не разговариваю». Именно так наказывал меня Сашик. Это наказание не оставляло синих шрамов на ногах, но было ещё страшнее. Это было психологическим убийством. Однажды – мне было около пяти лет – я не помню, за какую вину (кажется, за обман), он отказался со мной разговаривать. И перестал замечать меня. Его игнорирование моего существования и молчание со мной, и категорический запрет входить в его комнату продолжались год. Год! Он подчёркнуто уделял внимание при мне моим младшим сёстрам. Общался на кухне с ними и с мамой, или же они все вместе могли зайти к нему в комнату посмотреть мультик. Маленький телевизор имелся только в его комнате, и смотреть мультики можно было только с его разрешения, в исключительных случаях.

И вот они все вместе там, с Богом-отцом, в его мире. А я – исторгнутая из рая грешница. Мне нельзя к ним. Я не существую. Меня нет. Я – ничто. Моя жизнь была поставлена на паузу. Мама вела дневник и зафиксировала дату. Ровно через год день в день Сашик заговорил со мной, я была воскрешена! Он пошёл со мной гулять и рассказывал мне сказки, показывал место своей работы. Он был очень добрым тогда. Думаю, он верил, что за год я очистилась и стала достойным его произведением. Но очень скоро он понял, что чуда не произошло. Люди не меняются.

Привычка жить так, будто меня нет, укоренилась во мне с детства. Моя боль, мои эмоции – кажущиеся, ошибочные, их нельзя принимать всерьёз. Многих людей в жизни я оттолкнула от себя, не понимая, на что они обиделись и почему дистанцировались. Разве можно какие бы то ни было мои слова или действия принимать всерьёз и верить им? Но осознание моей видимости для мира пришло ко мне только сейчас.

Истерзанная одиночеством в браке, я ушла от мужа. Я пишу эти строки, понимая, что нет ни единого близкого человека, которому я могу дать прочитать это. У меня нет друзей. Я не умею дружить. Не выдерживаю близости и сама ломаю начинающиеся добрые взаимоотношения, убегая от них. Потому что если ты видима – тебя могут вычеркнуть. Стереть. Игнорировать. Безопаснее быть невидимой. Но когда ты невидим – ты одинок. Даже среди людей.

Самый сложный вопрос для меня сейчас: кто я? С детства я научилась исчезать под разными масками: идеального студента, идеального работника, идеальной жены-функции, идеальной мамы. Маски делают всё правильно. Маски получают благодарности, дипломы, похвалы. Но под маской – незнакомое мне существо, не имеющее отношения ко всему, что делает маска. Даже если маска делает это великолепно – написанные мной научные работы для конференций ещё в школьные годы, благодарности родителей за педагогические достижения в работе с их детьми, подготовленные мной лауреаты международных фестивалей – всё это не имеет отношения к моему истинному я, спрятанному за фасадом.

Маска существует. А я? Кто я? Я не вижу себя. Я исчезла.

Сашик так всегда стремился к грандиозности! Но при этом он был глубоко одинок и отстранён. Он написал сказку про это. Про человека, который прячется под кустом на самой оживлённой улице. Видит всех – но его никто не видит. Живёт с людьми – но в абсолютном одиночестве. Это был он. И это стала я.

РАКИТОВЫЙ КУСТОК

На Маскарадной улице в самом оживлённом месте рос большой ракитовый куст. И некто Сол, мальчик, забирался под этот куст и подолгу сидел под ним. Он любил уединяться в таких местах, откуда он всех видит, а его – никто. Мимо него проходили разнообразные люди, и никто из них даже не догадывался, что под кустом сидит Сол и разглядывает всех в своё удовольствие, сам же оставаясь незамеченным.

Однажды, когда Сол сидел, как обычно, под кустом, на улице появился усталый, припадающий на заднюю ногу волк. Он направился прямо к кусту и привычно пролез между ветвями. Обнаружив, что он здесь не один, волк не выказал своей досады, а равнодушным голосом спросил:

– Отслеживаешь подконтрольную ситуацию?

– Да, – подумав, ответил Сол, – контролирую себе, никого не трогаю.

– Понятно, – сказал волк, спрятав, наконец, свой розовый язык, – А почему ты занял позицию под кустом? Чтобы не привлекать лишнего внимания?

– Да, – подумав, сказал Сол, – лишнего.

Волк подпёр голову лапой и долго вглядывался в Сола, в себя и прохожих. Затем удовлетворённо произнёс:

– Примечательно! Вот я превратил тебя… какое бы тут лучше подобрать слово… в невзрачного. Можешь выходить из куста. Ты больше не привлечёшь ничьего внимания. Говоря по-волчьи, ты стал практически невидимым.

Сол выбрался из куста и зашёл в магазин «Мир». Он взял коробку «Лунных» конфет и встал в очередь. Когда Сол подошёл к кассе, он показал кассирше конфеты и произнёс:

– «Лунные».

Но уже следующий за ним покупатель вытеснил Сола из очереди, как будто перед ним никто не стоял, и начал рассчитываться. Сол во второй раз встал в очередь, но история повторилась. Никто в «Мире» не замечал его присутствия. Тогда Сол сам положил деньги в кассу и вышел.

Снаружи всё было, как в магазине. Прохожие наталкивались на него, не замечая. Через голубей приходилось перешагивать, ибо никто и не думал разлетаться при его приближении. И Сол, вместо того, чтобы распинать их по небу, где им и место, а пух и перья разметать по тротуару, терпеливо перешагивал через птиц.

Сол подошёл к своему дому. Во дворе сидели его друзья и спорили, кто из них самый скромный.

Аля громко доказывала:

– Я такая скромная, что у меня даже нет зеркальца!

– Это-то что, – перебил её Гик, – а вот я всегда стремлюсь занять последнее место!

– Да, моя скромность не бросается в глаза, – заявил Тит, – но зато перед смертью я напишу на своей могиле: «Здесь лежит Тит, он всегда играл второстепенную роль в своей жизни».

– А я вообще невидимый, – громко сказал Сол. Но никто не обратил на него внимания.

– Я невидимый, невидимый! – ещё громче кричал Сол, но без малейшего успеха.

«Видимо, я стал ещё и неслышимый», – подумав, решил он.

Незаметно прошло время. Однажды на улице Сол столкнулся с чудесной принцессой, которая его не заметила. Сол брёл за ней следом до самого её дома, а затем быстро зашёл вместе с ней в её квартиру.

Там он прожил с принцессой многие годы, съедая по утрам половину её завтрака. Принцесса с удивлением смотрела на сковородку, не понимая, куда делась половина яичницы, но подчёркнуто не замечала Сола.

Солу нравилось забиваться под кровать и подолгу лежать там, выставив одну ногу на ковёр. Дети сразу научились перешагивать эту ногу, не спотыкаясь. Всё же иногда принцессе казалось, что за ней кто-то наблюдает. Тогда она начинала мыть посуду, напевая при этом:

– Счастье и радость

в стране эльдорадость.

Солу от этого становилось одиноко и тоскливо, и однажды он ушёл от принцессы куда глаза глядят и оказался у знакомого ракитового куста. Старый волк уже давно лежал здесь, в многолюдном уединении, высунув розовый язык. Сев под ветками, Сол стал наблюдать за прохожими и думать, что он, наконец-то, на своём месте. Волк спросил:

– Зачем ты вернулся? Всё-таки хочешь стать заметным?

– Нет, – подумав, ответил Сол.

«Уже достаточно, что ты меня замечаешь», – подумал он.

Белая проволока на гвоздике, молчание, невидимость, психологический садизм, замаскированный под «воспитание», применённый к маленькой девочке – это ещё не весь Сашик. Ведь помимо этого он был Богом, защитником, творцом. И я не могла не восхищаться им. Даже когда он бил меня. Даже когда делал меня невидимой. Он был источником травмы, но он был и источником смысла.

Однажды я пришла домой из школы и рассказала ему, что учительница нас била линейкой по голове. Сашик был возмущён до такой степени, что на утро пошёл в школу со мной, вызвал учительницу в коридор и резко её отчитал: «Вы почему моего ребёнка ударили по голове?» – Учительница смутилась и сказала: «я не по голове, я по попе». И тогда Сашик возмущённо спросил: «А вам будет приятно, если вас по попе?», и шлёпнул учительницу ладонью по заду. Учительница была полная, и вся, как желе, затряслась от ударной волны. Я стояла рядом и хорошо помню это. Я ничуть не стыдилась Сашикиного поступка, а чувствовала себя защищённой. Сашик будто хотел сказать: «Это мой объект, я его создаю, и никто не смеет портить мою работу». Мама же после этого в школу заходить стеснялась.

Он защищал меня не потому, что любил. А потому что я принадлежала ему.

Божественность Сашика заключалась ещё и в том, что он создавал свою реальность буквально из ничего. Он был творцом своей особенной вселенной. В четырнадцать лет он покинул родительский дом – взбунтовался против тирании отца – и отправился строить свой уникальный мир. Он овладел несколькими строительными специальностями: крановщик, сварщик, штукатур-маляр. Любимейшей и основной его специальностью стала профессия каменщика. Всюду, где бы он ни устраивался работать, он быстро обретал репутацию высококлассного мастера. Его ценили и за него держались. Сашик был мускулистый, крепкий, красивый человек с пронзительными голубыми глазами. Летом он обязательно много загорал, забираясь на крышу дома или уходя куда-то далеко в открытое поле. Его тело всегда было бронзового оттенка.