Муравьиный мед. Кодекс предсмертия. Книга первая

– До конца пути оберегать будешь? – переспросила рабыня.

– До конца, – кивнул Зиди, пряча пойманный кошель за пазуху. – Пока не отпустит. Пока в безопасности твоя хозяйка не окажется, оберегать буду. Если узнаешь, что не уберег, значит, погиб я, не сомневайся. И на конец пути не загадывай, он ведь и не в Деште может случиться. А ну как тетка ее куда отправится? Может быть, дорога чуть короче или чуть длиннее окажется. Как даст она мне знать, что выполнил я работу, так и расстанемся. Подумает пусть только… в последний раз. Вернуться-то уж не удастся. Дороги мне назад нет.

– Так и ей тоже, – кивнула рабыня.

– Что ж, – нахмурился Зиди. – Я клятву не забуду. Но и хозяйка твоя пусть о договоре помнит. В тайне хочет имя оставить? Я буду звать ее Рич. По-бальски это значит «дочь». Пусть она подойдет.

– А была ли у тебя когда-нибудь дочь? – потемнела лицом рабыня.

– Считай, что до Дешты она у меня есть, даже если и решит немного покомандовать названным отцом, – усмехнулся баль и повернулся к тонкой фигурке, замершей у крупа коня. – Открой лицо, Рич, а не то перепутаю тебя с кем-нибудь в толпе.

Замерла рабыня, поднесла ладони к лицу, стиснула кулаки, зажмурилась, словно не к хозяйке ее, а к ней самой обратился Зиди. Не принято у молодых сайдок показывать лицо мужчинам. Все равно, что раздеться донага – лицо показать. Позор не смоешь, но и увидевшему жизни не будет, если родственники прознают. Только видно и впрямь отчаялась знатная сайдка. Мелькнули черными птицами быстрые ладони в тонких перчатках. Упал платок. Разбежались по плечам густые темные волосы. Темноваты что-то для сайдки. Не стянуты узлом – значит, не обманули, девчонка еще. Вновь взлетела одна из черных птиц, и пальцы откинули прядь со лба.

Зиди застыл в седле. Язык прилип к гортани у старого воина. Никогда в жизни не видел он такой красоты. Ни губ, ни кожи, ни линий удивительного лица не мог рассмотреть – утонул в глазах. Голоса лишился.

– Забирайся на лошадь позади меня да держись крепче, – с трудом выдавил баль, когда незнакомка вновь набросила платок на голову.

Не забралась она на лошадь, взлетела. Юркнула ловким зверьком на круп, обхватила тонкими руками воина за бока, захлестнула ноздри нежным запахом, прижалась к спине упругой грудью. Только не о дивных прелестях молодости подумал Зиди. Зубами заскрипел от боли в едва начавшей заживать спине. Обернулся к рабыне, не скрывающей слез.

– Рабы от хозяев плачут, а не за них. Утри слезы!

– Не рабыня я уже! – Женщина даже не подняла рук. – И не о доле рабской плачу. С девчонкой прощаюсь! Я ж ее с колыбели нянчила. Как дочь она мне!..

– Ну вот, дубиной по голым ребрам, – вполголоса выругался Зиди. – Надели на путника золотой колпак и тут же оплакивать начали. Так ведь не путника, а колпак жалеют…

Стражники в воротах Зиди проверкой не удостоили. Старший только скользнул взглядом по двум биркам в кулаке баль – деревянной вольной и медной рабской – и махнул рукой: проезжайте. Решетка главных ворот с полудня не опускалась – вереница пеших и колесных торговцев пусть и поредела изрядно, но и теперь еще продолжала разматываться в предвечернюю дымку. Не обратила внимания на отпущенного раба стража, только Зиди все заметил. И силуэт бегущей лошади – знак дома Рейду на кованых нагрудниках, и цепкий взгляд старшего, скользнувший по мешкам, поясу без оружия и хорошей лошади, и такой же взгляд его напарника, пробежавший по тонкой фигурке на крупе. Не смотрят так сайды на чужих женщин. За такой взгляд можно и плетью глаз вышибить. Вот только во всякой схватке, тем более со стражником Скира, виноватым всегда пришлый окажется, а уж заковать бывшего раба в прежний ошейник – нечего делать. Стерпел Зиди. Лицом потемнел, но стерпел. Отметил только про себя: торговца сладостями, что хрипло выкрикивал у ворот положенные призывы, как ветром сдуло. В то же мгновение, как он лицо баль рассмотрел. Вот он, вестничек, слетел с жердочки.

– Меч мне нужен и лук, – чуть слышно пробормотал Зиди, проезжая под надвратной башней, – и кольчужка, хоть плохонькая, не помешала бы.

Для себя бормотал, а все одно почувствовал на мгновение, как тонкие руки сильнее обхватили бока, прижалось крепче юное тело.

А за воротами торопился вечер. Порожние крестьянские возы съезжали с городского холма, гремели по бревнам моста, тянулись по прибитой холодным дождем грунтовке, не поднимая пыль, а размешивая мерзлую грязь. Справа, начиная от дозорных башен, тянулось неровными проплешинами выкошенное жнивье, островками торчали закутанные в солому ягодники, серели в сумраке стянутые жердями стога. Слева лежала кочковатая луговина.

Зиди оглянулся, еще раз вдохнул нежный запах попутчицы, что исходил от нее как свет от ночной лампы, пригляделся к освещенным последними лучами Аилле башням танов, спицами торчащими над величественным городом, отпустил неслышное проклятие с губ и ударил пятками в бока коня. И побежала, понеслась под копыта повядшая придорожная трава. На востоке в паре лиг темной лентой начал разматываться лес, над ним поплыли белые с розовым вершины пока еще близких гор. С запада поля обрывались в море. Только и оно уже готовилось спрятаться за холмами и деревьями.

Была бы воля, хватанул бы плеткой по крупу и гнал бы, пока лошадь в пыль не повалится. Ласский мост проскочил бы, пока вестники дома Креча или дома Рейду до постов доберутся, поменял бы лошадь, до Омасса домчался. Потом и Борку миновал бы, а там уж – рощами да перелесками пешком. Пусть попробуют отыскать преследователи бальского охотника. Какого там охотника, калеку седого. Отыщут, как нечего делать, отыщут. Эмучи-то отыскали? Или он и не прятался?

Деревенька открылась за первым же косогором, за ней шумел постоялый двор. Конь только разогрелся, когда Зиди, придержав повод, направил его между плетеных изгородей, над которыми возвышались крытые дерном кровли приземистых хижин. Скрип колес, топот лошадей, утомленная ругань возчиков, которые торопились к близкой площади и уличным жаровням огромного постоялого двора, остались в стороне. Конг не разрешал торговцам задерживаться в городе на ночь, оттого и образовалась в лиге от древних стен стоянка для купцов и мелких торговцев, поднялись бесчисленные шатры и палатки, которые, впрочем, хозяева начнут складывать уже завтра. До будущей весны их ведь еще и зачинить надо, некоторые новыми заменить.

Только утреннее дело делается утром, а пока можно послушать тягучие сайдские песни, которые разносятся на многие лиги, полюбоваться на древний танец, когда дюжина или две большеруких крестьян и рыбаков сходятся в круг и, развернувшись внушительными животами наружу, выкидывают такие коленца ногами, что иноземцы лишь головами качают. Впрочем, какие теперь иноземцы? Еще две недели назад торговцы ушли в Дешту. А других чужаков в Скире и не бывает никогда. Один вот только Зиди – иноземец, а многочисленные рабы Скира словно вовсе не люди.

Старый воин, стараясь не коснуться попутчицы, неловко сполз с коня, подхватил повод и, приминая колючий бурьян, уже в темноте вывел всадницу к раскидистому дереву. В каких-то двух-трех сотнях локтей темнела громада постоялого двора, горели костры, ржали лошади, звучали песни и гремели бубны. Но звуки словно теряли силу в полосе непролазного кустарника, и у дерева царила тишина.

– Майчу, – донесся с коня нежный голос, и Зиди вновь застыл столбом, как тогда, когда первый раз увидел лицо спутницы. – Дерево снов.

– Знаю, – рассердился на себя за неловкость баль. – Я предупредил яригова отпрыска, чтобы сразу, как подъедет, сгрыз пару листков, не то уснет.

– Вот он и спит, – усмехнулась Рич.

– Соль ему в семя! – пробурчал Зиди, раздвигая бурьян.

В темноте лениво обрывала ветви запряженная в узкую телегу дряхлая лошадь. В телеге спал молодой безусый Яриг, ни одной чертой не напоминающий собственного отца. Одноглазый, хоть и возраст имел, судя по всему, немалый, ни складки на лице не заработал, разве только тонкие морщинки на висках и у губ. А сын его вряд ли собственную молодость за хвост ухватит. Парень крепкий, конечно, и голова у него на месте, да вот работает она не постоянно, а с перерывами. Может быть, слишком широкие щеки молодой Яриг наел?

Зиди вздохнул, прижал ладонью немудрящий кинжал на поясе парня, второй рукой нащупал подбородок, запустил каменные пальцы под челюсть и сильно нажал. Парень мгновенно проснулся, дернулся, но не закричал. Все та же широкая ладонь крепко запечатала рот, да и вторая не позволила кинжал выхватить.

– Тихо, – прошептал баль, хотя про себя выругал сына трактирщика самыми крепкими словечками. Не пошла наука впрок. Что толку, что научился ножом или кинжалом владеть, если ума не хватает слушать и запоминать? Хорошо еще хоть местом не ошибся.

– Тихо! – внушительно повторил уже почти в полной темноте Зиди и отпустил парня.

Тот облегченно выдохнул, спрыгнул с жалобно скрипнувшей телеги и радостно поймал повод коня.

– Держи, – протянул ему Зиди халат Ярига. – А вот и монетка, как договаривались. Как обратно будешь добираться?

– А чего тут добираться? – не понял сын трактирщика, натягивая халат и торопливо карабкаясь в седло. – Тут рядом, я мигом!

– Можно и мигом, если жизнь не дорога, – кивнул Зиди, поеживаясь от стылого вечернего воздуха и снимая мешки с коня. И прошептал озадаченно свесившемуся из седла парню. – К западным воротам правь, и не трактом, а овощным проселком. Западные ворота запирают на ночь: постучишь, пару медяков бросишь, – откроют, не обеднеешь. На тракте искать меня будут. На твоей лошади и в твоем халате – именно такого и будут искать. Не для разговора. Чтобы убить. Понятно?

– Понятно, – испуганно прошептал сын трактирщика и неловко послал лошадь через бурьян.

– Я здесь, – с заметной усмешкой прошептала в темноте Рич.

– Слышу, – недовольно буркнул Зиди.

Ведь тенью с седла слетела – он, бальский охотник, ни звука не услышал. Впрочем, опять он за старое. Какой он теперь бальский охотник? Калека и больше никто. Вот только рука то и дело рукоять меча ищет. Или мех с вином?

– Оружие есть? – спросил Зиди, оглянувшись на пышущие искрами костры.

– Поделиться с тобой, баль? – уже с другой стороны прошептала Рич. – Или не почувствовал, каким оружием я к тебе прижималась?

«Вот ведь выторговал попутчицу на свою голову! Какое у тебя может быть оружие? Кинжальчик с ореховой рукояткой для вытаскивания косточек из фруктов или стилетик для заколки волос?» – раздраженно подумал Зиди.

– А у меня вот нет. Поедем дальше на этой телеге. Воняет слегка, потому что кожа на телеге чуть подпорчена, но придется знатной сайдке потерпеть.

– Ты думаешь, от тебя лучше пахнет? – мгновенно ответила Рич.

«Шило вместо языка!» – оторопел старый воин, но вслух другое сказал:

– Ничего. Надеюсь, эта вонь не привлечет врага, а отпугнет. Садись на телегу, да возьми одеяло, на котором этот недоумок спал, закутайся.

Тень молча скользнула к повозке.

– Да, – добавил Зиди, ухватив лошадь под уздцы. – Там, в мешке, лепешки. До утра перекусить не удастся, так что ешь.

Есть Рич не стала. Закутавшись в кусок ветхой ткани, который у зажиточного сайда и язык не повернулся бы одеялом назвать, она легла на дно телеги и затихла.

«И то ладно», – подумал баль, ведя лошадь по спящей деревне. Будь он один, сейчас завернул бы к постоялому двору, смешался с толпой, а там или сменил лошадь, или телегу. Одеждой бы разжился, чтобы вовсе не отличаться от перетерпевшего летнюю крестьянскую долю сайда. Только с девчонкой о постоялых дворах пока придется забыть. Как бы с дорогой не пришлось распрощаться. Хотя банька все же не помешала бы. Пусть не сайдская каменка, а земляная яма, травой выстланная, как в бальском лесу. Впрочем, до баньки ли теперь? Снег, того и гляди, выпадет.

За плетеным забором приглушенно заворчала собака, но Зиди, приложив палец к губам, негромко свистнул, пробормотал присказку, которую еще в родной деревне вдолбил ему в голову старик-колдун, и с усилием вытащил из земли кол. Изгородь вздрогнула, но устояла. «Вот, чем тебе пока сражаться придется», – мелькнула в голове невеселая мысль. Деревянный-то меч не просто так пришлось на арене оставить, обвинил бы тан Креча бывшего раба в краже. Да и к чему теперь Зиди деревянный меч? Он против дурака годен, а в схватке с настоящим воином не всегда и стальной поможет. Что касается ошейника с клеймом дома Креча, хоть на камни его бросай, хоть на ворота вешай – все равно не простил бы Седд бывшего раба. Не таков он, самый гордый тан в Скире.

Зиди положил кол в телегу, мельком глянул на свернувшуюся полумесяцем тень, поднял глаза к небу. Облака ползли темной пеленой, скрывая и звезды, и голубой диск осенней Селенги, но на западе не до конца растаяла полоса заката, и ночь еще не стала кромешной. По тракту тащились последние подводы, щелкали бичи, всхрапывали лошади, подгоняемые проголодавшимися хозяевами. Баль присел на край телеги, вытянул по спине вожжами обидевшуюся лошадь и влился в редкий поток.

Стражники настигли повозку ближе к утру, когда и небо и дорога вновь из черных стали серыми. Только придорожные кусты да приблизившийся лес упорно сдерживали ветвями лоскуты ночи. Аилле еще только собирался выползти из-за гор, когда за спиной раздался стук копыт.

«Не успели», – подумал Зиди, бросив взгляд на лес. Конечно, не бальские чащи, но все равно лес – знакомый, родной, готовый скрыть и защитить. Пяток лиг не дошли, можно было бы раньше свернуть на неровный, заросший бурьяном луг, сократить путь, но к утру лошадь и по ровной-то дороге едва тащила повозку. Правильно сказал Яриг, за каждым поворотом будет старое животное смерть выглядывать. Только нет на этой дороге поворотов, до Ласса почти сотню лиг тракт идет прямо до переправы через своенравный Даж. Все дороги там сходятся, никто из путников Ласс не минует. Там враг должен был ждать Зиди. Впрочем, сколько теперь у него врагов? И двух десятков лиг за ночь не прошли, а вот уже первая стычка. Или обойдется?..

Не обошлось. Три всадника настигали одинокую повозку. Что такое двадцать лиг крепким коням? И три раза по двадцать способны пройти за день, а если гнать не жалеючи, и до Ласса к вечеру доберутся. Только зачем гнать, если вот она добыча? Или не признают?

– Рич, – позвал Зиди негромко.

– Что, баль? – донесся насмешливый голос. – Не отпугнул твой запах погоню? Или именно по запаху и отыскали нас?

– Лежи, не шевелись! – зло бросил Зиди.

Баль натянул на уши колпак, поднял воротник нищенского халата, оглянулся на неподвижный силуэт Рич под ветхой тканью, всадников разглядел. Трое. Первым торопил коня старший дозора, что у ворот взмахом руки дал проезд Зиди, за ним следовали еще двое. Один из них тот юнец, который обжигал взглядом Рич, другой постарше. Он единственный руку на рукояти меча держал. «Этот самый опасный», – решил про себя Зиди.

– Как сквозь землю провалился! – еще издали послышался недовольный голос молодого. – Всю ночь верхом, до костей продрог. Я ж говорил, что повозка это. Следы того коня еще у постоялого двора исчезли!

– Ничего, – отрывисто бросил старший. – Наше дело тракт проверить, да Роллу доложить. Тан в Лассе ждать будет, дальше Скочи не двинется, пока кишки баль наружу не выпустит.

– Так нам его что, живым брать? – возмутился молодой.

– Свою жизнь береги, дурак! – процедил третий стражник, придерживая коня.

– Отчего шапку вонючую с головы не дерешь, урод? – прогремел голос старшего. – Или давно в упряжи вместо коня не ходил? Сейчас попробуешь! Сам телегу потащишь!

Скрипнула цепь, булава взлетела и обрушилась на голову еле живой лошади. Подогнулись узловатые ноги. Только и успела выдохнуть коняга, повалилась в пыль. Оглобли уперлись в землю, телега заскрипела, перекосилась и замерла. «Вот и добрались», – отстраненно и холодно подумал Зиди. Давно он не испытывал этого чувства. Словно не с ним все происходит, а с кем-то другим, а он только наблюдает из укрытия, как время песчинками из ладони сыплется. А когда-то это ощущение уже с кожей срастаться начало, пока не почувствовал, что надолго его не хватит, и сам не подставил колено под скользящий удар секиры. Думал, что все, наглотался холода – так нет же, все вернулось. Сначала обожгло на арене, когда вышел против обезумевшего от крови дикаря, и вот опять…

– Эй! – радостно воскликнул спрыгнувший с коня юнец. – Да у него тут…

С тем и замолчал навсегда. Откинул ветхую ткань, уперся мелким взглядом в бездонные глаза, да так и застыл на короткое мгновение, пока летела быстрая кисть со стальным жалом к открытому горлу. Дозорный, что подъехал к Зиди, чтобы сдернуть колпак с непокорного или глухого крестьянина, повернул голову к молодому и поплатился. Булава-то на ременной петле висела, кисть захлестывала, чтобы не выскользнуло оружие после удара. Оно и не выскользнуло. Выдернуло хозяина из седла, когда сомкнулись бальские пальцы на короткой цепи. А там уже короткий нож нашел прореху в нагруднике и кольчуге, точнее пробил их широким лезвием. Дрянная сталь – такая и от стрелы не убережет, а уж от крепкого удара никакой защиты не даст. Третий стражник выдернул меч, да только сразу же коня разворачивать стал. Оттого видно и дожил до седин, что запах смерти всегда загодя чуял. И в этот раз чутье его хоть не обмануло, да не спасло. Полетел вслед деревянный кол, подшиб коню задние ноги, завалил его на бок. Знал бы воин, как баль на оленей охотятся, чтобы шкуру зверю не портить, медленно бы отступал, прикрыл бы лошадиные ноги мечом и не хрипел теперь, пытаясь сапог из стремени вытащить. Зиди не торопясь подошел к воину, поднял кол, дождался, когда тот вскочит на ноги, оставив один сапог под крупом бьющего по пыли передними ногами коня, отвел в сторону отчаянный взмах меча и одним ударом проломил седому голову. «Не тот это противник, – усмехнулся про себя баль и себя же укорил. – Подожди, Зиди, и тот не заставит себя ждать.» Рано, слишком рано пришлось пролить кровь. А девчонка-то не сплоховала. Стилет короткий, на две ладони поперек, но не для забавы выкован, боевой.

– Лошади! – обернулся Зиди и тут же начал стягивать с плеч крестьянское платье, чтобы переодеться.

Предупредить хотел, чтобы лошадей поймала, а Рич уже и так стояла возле телеги, удерживала под уздцы обоих коней.

«Вот так и надо на нее смотреть, издали, – подумал Зиди. – Чтобы в глазах ее не тонуть».

Едва Аилле поднялся над горами, как путников на дороге уже не было. Телега осталась с грузом вонючих кож, лошадь, то ли убитая, то ли собственной смертью умершая, потому как припорошила пыль отметину на кауром лбу, да труп на телеге в платье, что Зиди с себя снял. Баль намотал вожжи на скрюченные судорогой пальцы, да, поморщившись, приложился булавой по мертвому лицу, чтобы товарищи седого стражника не узнали. Всего и осталось, что погрузить тела на одну лошадь, а добитую ударом кола третью привязать к упряжи второй. Отвел их Зиди с дороги в сторону, оставил у придорожного куста, вернулся к повозке, тяжело опустился на здоровое колено и принялся из пыли комки крови выбирать да в грязную траву отбрасывать. Рич, с которой он с утра и словом не перемолвился, приложила пальцы к вискам, махнула рукой в сторону уже невидимого моря, сказала негромко:

– Дождь.

И то верно: наползали, клубились тучи навстречу поднимающемуся Аилле. Значит, о следах можно не беспокоиться. Жаль только промокнуть придется, выдержит ли тонкое существо холод и сырость?

Зиди захрустел сапогами по подмороженной с утра траве, махнул рукой в сторону леса и протянул девчонке снятый с командира стражников теплый плащ. Взяла молча, опустив черные ресницы. Легко забралась на коня, что тащил мертвое, освобожденное от упряжи животное, закуталась в плащ, посмотрела на Зиди выжидающе, но с насмешкой.

– В лес придется уходить, такое дело, – то ли ей, то ли самому себе объяснил баль. – Это воины из дома Рейду были. Может быть, пока до Ласса доберемся, их еще не хватятся? Только не один тан дома Рейду хочет моей крови, другие враги еще опаснее будут. Я уж не говорю о тех, которые на твои поиски бросятся.

«А ведь бросятся! – подумал Зиди. – Неужели смирятся с потерей такой красоты?»

Рич ничего не ответила на его слова.

– Значит так, – продолжил старый воин. – Коня убитого оттащим за косогор, найдем место, где бурьян гуще, и бросим. Трупы же придется прятать в лесу, а до него еще пара лиг. Надо трогаться, скоро повозки на дороге появятся, как бы не заметили нас.

И вновь она даже не кивнула в ответ.

– Пошли тогда, – Зиди взял под уздцы сразу обеих лошадей, неслышно проклиная себя последними словами.

«Вот ведь болтун! Всегда болтуном был и болтуном умру!»