Кречет. Чужой курс
- -
- 100%
- +
В голову пришло, что на Земле сейчас должны готовить поисковые борта. Время после потери связи уже вышло далеко за рамки обычной паузы. Последняя точка, расчётный сектор, проверка аэродромов. Возможно, кто-то смотрит на ту самую зелёную линию возвращения, которую я убрал со своего экрана.
Я не знал, сообщат ли семье сразу. Надеялся, что не сразу, и тут же понимал, что никакого правильного срока для подобного звонка не существует. Всё, что я мог для них сделать, сводилось к тому, чтобы продолжать сидеть в герметичной кабине, экономить запас и не пропустить чужие огни.
Пять минут закончились. Я вернулся к камерам. Две точки больше не различались; на их месте было слабое пятно. Оно могло уйти в сторону, повернуться или исчезнуть за другим предметом. Я сохранил запись и не стал её подписывать словом «корабль».
* * *
Через два часа с небольшим после исчезновения Земли внешняя камера потеряла несколько ориентиров справа. Большое тёмное пятно закрывало звёзды и увеличивалось. Я не сразу поверил, что вижу новое событие: до этого камеры успели несколько раз предложить надежду на уровне нескольких пикселей. Увеличил изображение, вернул общий вид и проверил, не разворачивается ли сам самолёт.
Вращения почти не было. Объект приближался самостоятельно.
Я открыл полный резервный обзор, хотя это увеличивало расход. Впервые за всё время дополнительная энергия уходила на задачу с наблюдаемым результатом. По двум камерам стало заметно, как меняется положение тёмного края. Борт начал оценивать сближение и выдал предупреждение, не окрашивая его в красный: для уверенной оценки не хватало расстояния.
— Без автоматического уклонения, — сказал я. — Только сопровождение.
Подтвердил запрет отдельно. Ни самолёт, ни я не знали, что именно происходит. Но автоматическая попытка защититься от большого объекта, который, возможно, пришёл нас спасать, могла оказаться последним неправильным действием.
Я подготовил два коротких импульса для гашения вращения. Больше в распоряжении всё равно почти ничего не было. В атмосфере за запасом скорости и высоты стояли десятки возможных решений. Здесь мой опыт сжался до выбора момента, когда следует убрать руку с управления.
Корабль поворачивался. Название уже напрашивалось, хотя я по-прежнему не мог доказать его принадлежность или назначение. Стало видно, что разные части корпуса темнеют по-разному. На одной свет лежал ровно, на другой распадался на полосы. Где-то торчали рамы, где-то поверхность казалась новой, а рядом шёл участок с неровными краями.
Я искал признаки, которые мог бы узнать: флаг, номер, знакомую форму антенны. С таким же успехом можно было искать номер дома на горном склоне. Ничего человеческого в уверенном смысле слова я не нашёл.
Собственное отражение мешало видеть. Я уменьшил свет в кабине ещё на одну ступень и прижал ладонь к краю панели, закрывая блик. На мгновение передо мной остались только чужая поверхность и несколько тихих строк прибора.
Всё, что до этого я читал про первый контакт, начиналось слишком далеко от настоящего ощущения. Книги оставляли герою возможность спросить, выстрелить, убежать, договориться. Я пока мог только включить огни, сообщить о себе и надеяться, что по другую сторону тоже существует причина не ломать найденный аппарат.
Проверил, что фонарь заперт. Убедился в готовности подачи через маску. Нож оставил в сумке: доставать его перед существами, способными построить такое, не хотелось по множеству причин.
Маяк закончил очередное сообщение и начал паузу. Я включил передачу вручную.
— Аварийный аппарат, — сказал я в передатчик. — На борту один человек. Требуется помощь.
По длинной стороне корпуса прошёл свет, задержался на моём крыле и погас. Я прижал язык к нёбу, пытаясь заставить пересохший рот работать.
— Борт, запись наружного обзора. Не прерывать.
— Запись ведётся.
Я знал, что ведётся. Хотелось услышать голос, который хотя бы понимает мои слова.
От большого объекта отделилось что-то маленькое. В первое мгновение показалось, что в нас летит обломок. Потом оно замедлилось и осталось сбоку от фонаря, удерживая расстояние с точностью, недоступной свободно летящему куску металла. На его поверхности открылись два светящихся кружка.
Мне хотелось отвернуться. Я заставил себя смотреть. Предмет медленно обошёл самолёт сверху, задержался над правой частью корпуса и опустился к носу. Никаких видимых двигателей я не разглядел. Это говорило только о качестве моего обзора, а не об отсутствии двигателей.
— На борту один человек, — повторил я. — Мне нужна помощь.
В передатчике было тихо. Маленький предмет развернулся ко мне плоской стороной. По ней пробежала цепочка огней — слишком быстро для простого сигнала, который я мог бы уверенно повторить. Я поднял руку и держал её так несколько секунд.
Огни изменились. За ними могла стоять реакция на движение, а мог продолжаться прежний цикл. Я не стал приписывать ему понимание. Положил руку обратно, затем снова поднял. Предмет отодвинулся и ушёл под нос, где его потеряла передняя камера.
В кормовом обзоре обнаружился второй. Он двигался вдоль стабилизатора, не касаясь поверхности. Два согласованно действующих механизма. Большой корпус позади. Я мог придумать для этой картины несколько земных слов, но ни одно не делало её земной.
Борт выдал предупреждение о внешнем воздействии на измерительный тракт. Я потребовал показать последствия. Часть каналов на короткое время зашумела; питание, давление и дыхание оставались стабильны. Неизвестные аппараты то ли изучали нас, то ли мешали случайно. Включать что-нибудь мощное в ответ мне было нечем, а стрелять из аварийного комплекта — не по чему и незачем.
Пальцы всё равно нащупали застёжку сумки возле бедра. Я заметил это движение и убрал руку. Оно не имело отношения к управлению ситуацией, зато хорошо показывало, насколько плохо я с ней справлялся внутри.
Маленькие аппараты отошли одновременно. На большом корпусе между двумя линиями огней возникла тёмная щель. Она расширялась, пока не стала заметно больше моего самолёта.
Я снова проверил остаток воздуха и энергии. Запаса ещё хватало, чтобы какое-то время сидеть здесь. Хватало ли его, чтобы дождаться другого корабля, не знал ни я, ни борт. Впрочем, предложение выбирать пока никто не делал.
Когда нас потянуло внутрь, первое предупреждение дал не акселерометр, а камера: край раскрытого проёма пополз относительно носа. Я попробовал оценить относительную скорость и сразу получил слишком большой разброс. Внутри светились полосы, за которые борт цеплялся как за неподвижные ориентиры. Неподвижными они могли и не быть.
— Сопровождать только кромку. Поправку не вводить.
Машина подтвердила. Я держал руку на управлении, но не шевелил ею. Если неизвестная сила вела нас аккуратно, бороться с ней короткими импульсами значило добавить вращение. Если собиралась разбить об край — я всё равно успел бы сделать совсем немного.
Правое крыло прошло близко к выступающей секции. Внутри всё сжалось. На камере расстояние выглядело меньше, чем на схеме. Я уже приготовился к касанию, но самолёт мягко сместился, сохранив положение. Выступ остался снаружи.
Только теперь стало ясно, насколько огромным был открытый отсек. У дальней стены лежала изогнутая конструкция, похожая на оторванную часть кольца. Рядом помещалось что-то многогранное, обмотанное широкими полосами. Мой самолёт между ними выглядел слишком новым и слишком целым.
Нас повернуло вдоль свободного пространства. С пола поднимались опоры, но до корпуса не доставали. Я дождался, пока движение замедлится, открыл механический выпуск шасси и следил за камерой: до поверхности ещё оставался просвет. Стойки вышли и зафиксировались. Хорошо, что им для этого не требовалась родная атмосфера.
Первое касание получилось едва заметным. Затем появился вес — небольшой, непривычный после невесомости. Я не увидел ни вращения отсека, ни манёвра, который мог бы это объяснить, и отложил вопрос. В течение последних часов у меня накопилась целая очередь вопросов, которым предстояло постоять.
Большая створка двигалась медленно. Полоска звёзд становилась уже, пока совсем не исчезла. По правде говоря, я думал, что испытаю облегчение, когда перестану видеть открытый космос. Вместо этого стало тесно: теперь я находился внутри чужой машины, о которой не знал вообще ничего.
Датчик наружного давления ожил. Значение росло, затем остановилось. Я проверил, нет ли утечки из нашей кабины. Давление внутри не изменилось, запас дыхания тоже. Воздух пришёл снаружи.
Две фигуры показались возле бокового прохода. Я включил переднюю камеру, увеличил изображение и сначала разглядел только светлые оболочки, длинные ноги и одинаковое движение голов в мою сторону. Походка была слишком уверенной для того, кто впервые видит запертый неизвестный аппарат.
Я поправил ремень. Рука снова легла возле замка фонаря и осталась там. Торопиться с открытием я не собирался.
Глава 3. Первый контакт
Я сначала посмотрел на руки. Длинные, с явно различимыми пальцами. Затем на головы. У того, кто шёл первым, шлем был прозрачным, и лицо за ним не позволило мне сохранить ни одной удобной версии.
Серо-голубая кожа. Крупные тёмные глаза, тяжёлые верхние веки, узкие подвижные линии по бокам шеи. Он приблизился к кабине и остановился. Сидя в кресле над землёй, я привык смотреть на людей сверху. Теперь почти не пришлось опускать голову.
Пальцы сжали ручку управления. Я разжал их по одному. Существо за фонарём подняло раскрытые ладони и замерло.
Мне хотелось проверить лицо ещё раз: найти шов, маску, человеческие глаза под чужой оболочкой. Ничего такого я не увидел. Оно смотрело на меня внимательно и, насколько я мог судить, без спешки.
Второе существо вынесло небольшой предмет. Над ним появилось изображение моего самолёта, затем фигура в кабине. Высокий показал на неё, на меня и сделал движение к замку фонаря.
Я покачал головой. Он опустил руку.
Второй поднял свой прибор к прозрачной части фонаря. Я выставил ладонь, и он остановился, не касаясь стекла. Тонкая полоса света прошла по кабине; над прибором появилась моя фигура с несколькими цветными участками. Пришлось просидеть неподвижно ещё минуту. Только когда участки стали одного цвета, существа снова заговорили между собой.
Рядом с изображением сменились знаки. Ни один ничего мне не говорил. Я указал на дыхательное соединение у шлема. Высокий посмотрел, обменялся несколькими звуками со вторым и снял собственный шлем.
Сам по себе этот опыт доказывал только то, что он умеет здесь дышать. Я включил внешний пробоотборник. На проверке атмосферы машина сохранила знакомую обстоятельность: давление, кислород, примеси, пороговые значения. По тем веществам, которые борт мог определить, непосредственной угрозы не было. Неизвестные микроорганизмы и биологию хозяев он не оценивал.
Я оставил свой шлем закрытым и открыл фонарь. Перевёл дыхательный контур на наружный воздух через фильтр, сделал несколько осторожных вдохов. Ничего необычного не почувствовал. Только после этого отстегнул маску, оставив шлем на голове. Воздух пах нагретым металлом; запах смешался с привычным запахом кабины, и происходящее стало окончательно настоящим.
Высокий заговорил. Низко, с мягкими гортанными звуками. Я не понял даже, где закончилась фраза.
— Тимофей, — сказал я и коснулся груди. — Человек.
Он попытался повторить первое слово. Затем приложил ладонь к себе.
— Саар.
Похоже на имя. Я повторил, он снова произнёс тот же звук и слегка наклонил голову. Для проверки словаря у нас было маловато материала, но пока я решил считать его Сааром.
Снаружи к борту придвинули платформу. Высокий отступил от края и показал на неё. Я проверил, что сумка закреплена, взял аварийный резак и вылез из кресла.
Ноги слушались хуже, чем хотелось. Платформа оказалась твёрдой, и я ощутил собственный вес. Каким способом здесь обеспечивали это ощущение, выяснить было не у кого. Я просто постоял, держась за край кабины. Затем снял шлем и взял его под мышку.
Саар следил за моими движениями. Когда я спустился, он указал в сторону широкого прохода. Я не двинулся. Показал на самолёт, затем на себя.
— Со мной. Это тоже.
Он повернулся к машине, развёл руки и повторил жест приглашения. Обещал ли он сохранить самолёт, не понял. Я мог остаться возле него или уйти с теми, кто только что дал мне воздух.
Остался бы — что дальше? Сесть обратно и дождаться, когда закончится питание? Пришлось признать, что у сомнений сейчас больше оснований, чем практической пользы.
Я записал на камеру борта стоящих передо мной существ, площадку и ближайший проход, затем выключил внешние потребители. Машина осталась под охраной собственной закрытой кабины, бесполезной против техники, сумевшей втащить её сюда без троса. Всё равно защёлка щёлкнула успокаивающе.
Саар повёл меня по широкому коридору. Двери открывались без прикосновения. Иногда он перед этим на мгновение останавливал взгляд; иногда створки расходились ещё до нашего приближения. Датчики, удалённое управление, что-то встроенное в одежду — вариантов хватало. Я отметил эту особенность и перестал искать ручки.
На полдороге Саар остановился возле узкого прохода. Перед ним по полу зажглись полосы, и он выставил руку поперёк прохода. Я затормозил раньше, чем успел решить, запрещают мне идти дальше или просят переждать.
Из бокового отсека появилась длинная платформа. На ней лежал обломок с зубчатым краем, закреплённый так низко, что один зуб почти касался пола. Платформа прошла без звука мотора; слышно было только, как поскрипывает что-то в креплениях. Саар дождался, пока последний выступ скроется за поворотом, опустил руку и двинулся дальше.
Я посмотрел на погасшие полосы. Первое здешнее правило движения оказалось доступно без переводчика: если тебе перекрывают дорогу рукой, прежде чем обижаться, полезно оглянуться.
В коридоре нас обошёл ещё один член экипажа. Ни оружия, ни знаков, похожих на земные погоны, я не заметил. На рукаве его светлой оболочки темнело широкое пятно, а в руках он нёс предмет с несколькими жёсткими отводами. Он обменялся с Сааром короткими фразами, посмотрел на меня и задержал взгляд на шлеме.
Я машинально прижал его к боку. Незнакомец показал на крепление возле моего плеча. Потом коснулся собственного воротника и что-то сказал медленнее. Это не помогло.
— Снимать не хочу, — сообщил я. — Спасибо за заботу, если это она.
Саар вернулся на шаг, указал на торчащий разъём и провёл ладонью вдоль стены. Разъём действительно выступал далеко. Я спрятал конец соединения под ремень. Оба сразу потеряли к нему интерес.
От этого небольшого недоразумения стало неловко. Я уже успел представить попытку отобрать часть снаряжения, а меня, похоже, всего лишь предупреждали, что я сейчас зацеплюсь. Паранойя имела основания, но работала с чрезмерным усердием.
У следующей двери Саар остановился и произнёс несколько слов. Створка открылась. Я невольно посмотрел на его рот, затем на проём. На самолёте я сам только что разговаривал с автоматикой; здесь это казалось гораздо более тревожным. Возможно, потому, что приказ открыть дверь исходил не от меня.
Саар заметил задержку и отступил, оставляя проход свободным. В комнате никого не было. Я сначала разглядел второй выход, потом стол и скамьи. Именно в таком порядке.
Саар принёс прозрачную ёмкость и закрытую упаковку. Сам вскрыл другую, отломил кусок светлой массы и съел. Я благодарно кивнул, но достал свой аварийный рацион.
Он посмотрел на пакет у меня в руке, затем на оставленную еду. Я приложил ладонь к животу и покачал головой. Объяснение вышло неточным, зато он не обиделся: подвинул чужую упаковку в сторону и сел напротив.
Вторая скамья была рассчитана на его рост. Мои ноги не доставали до пола. Я заметил это только после того, как перестал проверять все двери одновременно.
— На переговорах важнее всего правильно выбрать высоту стула, — сообщил я.
Саар медленно наклонил голову. Потом посмотрел на мои ботинки, встал и принёс низкую подставку. Я поставил на неё ноги.
— Спасибо. Вот теперь я представляю державу.
Он, разумеется, не понял слов. Но я впервые улыбнулся ему, не проверяя прежде, как близко лежит резак.
Когда я закончил есть, Саар принёс плоскую тёмную пластину. Она лежала на столе без опор, но изображение над ней держалось вертикально. Сначала возникла моя фигура возле самолёта. Потом — лицо, слишком похожее на меня, чтобы считать его случайным рисунком.
Я замер. На изображении были даже царапина на шлеме и залом у левого плеча. Значит, нас успели записать достаточно подробно. Ничего удивительного в самом факте съёмки не было; меня смущала лёгкость, с которой чужая техника уже распоряжалась моим видом.
— Тимофей, — повторил я, коснувшись груди.
Саар произнёс имя за мной. На пластине появились несколько знаков. Он показал на себя и снова назвался. Его портрет встал рядом с моим.
С третьей попытки я понял, что он ждёт повторения. Произнёс «Саар». Он поправил один звук, я попытался ещё раз. На Земле мне хватало проблем с отдельными английскими фамилиями; тут к фамилиям добавилась совершенно чужая гортань.
Следом он вывел ещё несколько лиц. Такие же крупные глаза, серо-голубая кожа, отличия в форме головы, которые я пока замечал плохо. Провёл рукой вдоль всего ряда и произнёс короткое слово. Я повторил его приблизительно: «талари».
Саар коснулся своей груди, указал на лица, затем на человека на противоположной стороне изображения. Может быть, это было название его народа. Может быть — экипажа. Я не стал делать вид, что разобрался, и просто повторил звук ещё раз.
Моя очередь вышла хуже. Я сказал «человек», показал на себя, потом нарисовал пальцем в воздухе несколько условных фигур. Пластина поймала движение и превратила его в неровные светлые линии. Я от неожиданности замер. Саар тоже посмотрел на них — и, кажется, понял рисунок даже меньше, чем я ожидал.
— Ладно. Художника на первом контакте не предусмотрели.
Он ответил негромким грудным звуком. По контексту это мог быть смех, но с контекстом у нас пока было плохо.
Я попросил пластину жестом. Саар передвинул её ко мне и показал, как убрать изображение. Получилось со второго раза. На пустом поле нарисовал круг, ещё один круг поменьше и человечка на большом. Затем изобразил самолёт и стрелку.
Саар долго смотрел. Потом добавил точку возле самолёта и вопросительно поднял голову. Я кивнул, хотя не был уверен, с чем соглашаюсь. Через несколько секунд он соединил маленький круг с нашим кораблём.
Мне пришлось всё стереть.
Если объяснять положение Земли столь же успешно, спасатели вполне могли отвезти меня к ближайшей круглой детали. Я достал из аварийной сумки блокнот и короткий карандаш. На бумаге, по крайней мере, линии появлялись именно там, где я намеревался их оставить.
Нарисовал Солнце, орбиты, Землю с Луной. Без масштаба: честный масштаб оставил бы на странице почти одну пустоту. Саар склонился над блокнотом. Я указал на третью орбиту и на себя. Потом на самолёт и поднял руки, показывая, что оказался здесь неожиданно.
Саар взял свою пластину. Над ней возникла объёмная россыпь светящихся точек, между которыми тянулись линии. Он поворачивал её, останавливался возле отдельных узлов, смотрел на меня. Я не мог выбрать ни одного.
Неприятное открытие состояло в том, что я не умел объяснить дорогу домой даже на хорошем русском. Знал названия, общие расстояния, место Солнца в нашей галактике настолько, насколько это знает человек, любящий смотреть на звёзды. Для навигатора, стоящего совершенно неизвестно где, этого могло не хватить.
Я раскрыл ладони. Саар некоторое время ещё двигал карту, затем погасил её. Никакой раздражённости я не заметил. Он придвинул воду и дал мне время.
Сказать «дал время» было, возможно, слишком смелым переводом неподвижности. Но я решил принять именно его.
Воду следовало проверить. Запас из самолёта оставался, однако рассчитывать на него бесконечно я не мог. Я вынул небольшую пробирку из аварийного набора, капнул реагентом в пробу и дождался результата. Проба позволяла проверить лишь несколько известных примесей. Пластина Саара за это время сменила несколько изображений; он наблюдал за моими действиями с явным интересом.
Я показал пробу, свою бутылку, затем жестом попросил другую чистую ёмкость. Он принёс сразу три. Я выбрал самую маленькую и сделал один глоток. Вода не имела заметного запаха, вкус тоже ничем не удивил.
Саар потянулся к оставленной упаковке еды. Я остановил его ладонью, показал на живот и изобразил ожидание. Он убрал упаковку обратно. Не спорил, не обижался, не пытался доказать, что его кухня самая безопасная в известной ему Вселенной.
Мы снова занялись словами. Вода получилась сразу, «ещё» — после небольшой путаницы, «нет» оба поняли достаточно быстро. С «позже» пришлось повозиться. Саар воспринял мой жест как просьбу отодвинуть стакан подальше. Я повторил движение, он отодвинул ещё. В конце мы оба смотрели на стакан у противоположного края стола.
— На сегодня с философией всё, — сказал я. — Вернёмся к существительным.
На этот раз его грудной звук сопровождался заметным движением уголков рта. Я позволил себе считать, что он смеётся.
После еды я попросил вернуться к самолёту. Точнее, нарисовал крыло, указал на дверь и встал. Саар вздохнул — или издал похожий звук — и поднялся следом. По тому, как он сначала взглянул на оставленную пластину, я решил, что у него имелись и другие занятия.
В грузовом отсеке возле машины работали двое. Один стоял под правым крылом, второй двигал невысокую опору. Я остановился у входа, почувствовав знакомый толчок в животе. Любой человек, которому дорог самолёт, неприятно реагирует на чужие руки под открытой панелью. Здесь рук было достаточно, а права задать хоть один вопрос у меня не было.
Панель, к счастью, оставалась закрытой. Опору подводили под длинную раму, на которой собирались разместить весь самолёт. Я обошёл нос и увидел, что стойки уже охвачены широкими креплениями. Один из работавших показал на них, потом на меня и сделал ладонью движение вниз.
Я не понял. Он повторил. Саар поставил меня сбоку от крыла, указал на пол и удержал ладонь у моего плеча. Стой здесь — это было достаточно вероятно.
Рама поднялась вместе с самолётом на несколько сантиметров. Переднее колесо едва заметно повернулось и остановилось в своём углублении. Работающие следили за креплениями, а не за мной. Понадобилась почти минута, чтобы я поверил: они не раздевают машину на детали у меня на глазах. Просто размещают её так, как умеют.
Я дождался, пока движение закончится, и попросил подойти. Саар убрал руку. Люки оставались закрытыми. Никаких следов на кромках я не нашёл; над новой меткой возле стойки задержался дольше, чем следовало.
— Это что? Номер? Владелец? Цена?
Метка ничего не ответила. Саар вывел изображение самолёта и показал рядом несколько знаков. Объяснение стало красивее, но понятнее — ненамного.
Я полез в кабину и увидел остаток заряда. После выключения основных потребителей расчёт стал спокойнее, хотя держать машину в готовности долго всё равно не получилось бы. Сохранил очередной журнал, отключил уже ненужный маяк и отдельно проверил блокировку экспериментального контура. Убедился, что защита записи не слетела при переходе на экономный режим.
Климов бы первым делом потребовал полный массив. Не мои впечатления, не удачные картинки, а все измерения подряд. Я вызвал состояние регистратора и несколько секунд смотрел на номер изделия. Шестьдесят один. Знакомый индекс, единственный здесь адрес, который я мог назвать без оговорок.
Снизу тихо постучали по борту. Я выглянул. Саар показывал на руку, потом на мою голову; по его лицу было трудно понять, зовёт он меня выйти или спрашивает о самочувствии. Я поднял большой палец, вспомнил, что этот знак может ничего не значить, и добавил кивок.
На соседней площадке включился механизм. Под корпусом длинного обломка разошлись тонкие опоры, и я сразу убрал взгляд. Паук размером со стол был бы скверной новостью. Устройство с похожим силуэтом хотя бы не обязано было проявлять самостоятельный интерес к человеку.
Саар заметил движение, посмотрел туда же и сказал что-то короткое. Я не стал объяснять. В резюме представителя человечества на данный момент и так имелось достаточно слабых мест.
Из кабины я забрал бумажную карточку полёта. Она была закреплена сбоку, электронное задание дублировало её по необходимым пунктам. Теперь лист мог пригодиться хотя бы как образец моей письменности. На нижнем краю стояли утренние подписи, среди которых я сразу нашёл размашистую климовскую.
Я сложил карточку так, чтобы не повредить текст, и убрал в сухой отсек сумки. Телефон остался на Земле, фотографий семьи с собой не было. Приходилось беречь то, что оказалось под рукой.