Кречет. Чужой курс
- -
- 100%
- +
Спускаясь, я ещё раз показал на самолёт и на себя. Саар ответил тем же жестом, не добавив к нему ничего, что я сумел бы перевести. Ни обещания вернуть машину, ни отказа я не получил. Зато, когда попросил обойти левый борт, мне не помешали.
Проверку закончил сам. Закрыл фонарь, провёл ладонью по тёплой обшивке и пошёл к проходу. За спиной люди, которых я ещё не мог уверенно называть людьми, продолжили закреплять мою машину рядом со своими находками.
У прохода я заметил, что правая перчатка испачкана кровью. Совсем немного, полоска возле большого пальца. Снял её: на коже была неглубокая ссадина, которую раньше не чувствовал. Вероятно, задел край панели, когда тянулся к размыкателю. В кабине для таких подробностей хватало более срочных задач.
Саар остановился рядом. Я поднял ладонь, показывая, что ничего серьёзного, но он уже позвал второго. Тот принёс прозрачный футляр и открыл его передо мной.
Я не взял предложенный маленький цилиндр. Показал на повреждённое место, затем на свою кожу и на Саара, пытаясь объяснить разницу. Он посмотрел на цилиндр, на меня и убрал средство. Вместо него достал белую подушечку в закрытой оболочке.
С перевязочным материалом договориться оказалось легче, хотя сперва я всё равно воспользовался салфеткой из собственного набора. Саар наблюдал без обиды. Подал раскрытую упаковку, придержал край, когда я одной рукой не сумел его поймать. Через минуту всё закончилось.
Я показал целую ладонь, сжал пальцы и улыбнулся. Он ответил короткой фразой, в которой я различил только собственное имя. Пожелание здоровья, замечание о моей ловкости или просьба не пачкать стены — перевод мог подождать.
Открытую упаковку я понёс к ближайшему углублению в стене. Саар поймал мой локоть до того, как я успел её бросить, и указал на другую ёмкость. В первой лежали одинаковые небольшие детали. Я извинился по-русски и убрал мусор туда, куда показали.
За всё время знакомства он пока ни разу не попросил меня сделать что-нибудь трудное. Выйти из кабины. Поесть. Не зацепиться за стену. Выбросить упаковку в правильное место. Я умудрялся превращать каждую просьбу в переговоры. Саар лишь проверил повязку взглядом и снова повёл меня к жилым помещениям.
На обратном пути Саар остановил меня возле небольшой стеновой ниши. Указал на сумку, затем на закрывающуюся секцию. Я прижал сумку ближе. Он посмотрел на мои руки и вернулся к уже знакомой пластине.
Над ней возникло изображение ножа. Потом он показал на мой бок. Резак я забрал из кабины, когда выбирался наружу, и крепление действительно было хорошо видно. Неожиданно все приятные выводы о хозяевах корабля пришлось отложить.
— Не отдам, — сказал я, сам понимая, что начать разговор хуже почти невозможно.
Саар не двинулся. Показал на нож, на нишу и развёл руки. Я видел инструмент, предназначенный для разрезания ремней и тонких элементов при аварии. Он мог видеть вооружённого незнакомца, который с подозрительным упорством ходит по кораблю.
Я медленно снял резак с крепления. Не выдвигал лезвие, держал за закрытый корпус. Саар опустил плечи — или мне захотелось это увидеть. Когда я положил инструмент в нишу, он закрыл секцию, затем сразу открыл её и отступил.
Я посмотрел на него. Достал резак. Он не помешал. Убрал обратно. Саар коснулся небольшой пластины у двери и показал такую же на внутренней стороне. Потом вложил в мою ладонь короткую съёмную деталь.
Проверку мы повторили ещё раз. С деталью ниша открывалась, без неё — нет. Мог ли Саар открыть её другим способом, я не знал. Сейчас мне предлагали убрать выступающий предмет и оставляли возможность забрать его самому. Этого было больше, чем я ожидал минуту назад.
Я сложил туда резак и часть тяжёлого снаряжения. Бумаги, часы и небольшой запас воды оставил при себе. Ключ убрал в карман, предварительно убедившись, что карман действительно застёгнут.
— Договорились, — сказал я.
Саар повторил последний звук, явно не пытаясь выговорить слово целиком. Затем указал на грудь и произнёс своё имя. Я тоже назвался. Возможно, со стороны это выглядело так, будто мы знакомимся в третий раз. На деле разговор сделал для знакомства больше, чем предыдущие попытки нарисовать Солнечную систему.
Возле стола сидел ещё один член экипажа. Он поднял взгляд, когда мы подошли, и сделал рукой короткий жест в мою сторону. Саар ответил. Незнакомец подвинул свою посуду, освобождая место, хотя я вовсе не собирался садиться рядом.
На пластине перед ним двигалось изображение светлого помещения. В глубине я разглядел маленькую фигуру с непропорционально большой головой. Она приблизилась и помахала рукой. Член экипажа ответил, изменив голос настолько заметно, что я остановился.
Я не знал, смотрю ли запись или прямую связь. Не мог уверенно назвать маленькую фигуру ребёнком. Но интонация взрослого была настолько узнаваемой, что для неё не потребовался словарь.
Саар тронул меня за плечо и повёл дальше, оставляя собеседнику его разговор. Я пошёл сразу. Смотреть дольше было бы невежливо в любой понятной мне трактовке.
В коридоре пришлось остановиться. Никакой новой опасности не возникло. Просто чужой голос, обращённый к маленькой фигуре на экране, внезапно напомнил, как отец разговаривает с братом, когда тот приезжает помогать. Брат давно взрослый, а отдельные интонации всё равно остаются теми же.
Саар подождал рядом. Не задавал вопросов — или задавал, но я не сумел их выделить. Я вытер ладонью лицо, хотя слёз не было, и показал, что можно идти.
У стола он вернул мне пластину с изображениями. На ней оставались вода, еда, дверь и наши лица. Я коснулся знака, который уже несколько раз сопровождал благодарность, и посмотрел на Саара. Он задержал взгляд, затем ответил своим привычным наклоном головы.
Не уверен, что знак означал именно спасибо. По крайней мере, в этот раз мне не принесли дополнительный стакан.
Мы ещё немного повозились с картинками, но надолго меня уже не хватило. Внимание распадалось. Я дважды забыл, какой из нарисованных кружков означал Землю, а какой — место, где он меня подобрал. Саар убрал пластину с изображениями, указал на мои глаза и приложил руку к боку головы.
Кажется, предлагал отдохнуть. На этот раз я спорить не стал.
Меня отвели в маленькое помещение с широкой лежанкой. У дальней стены находилась углублённая секция с гладкой крышкой. Её назначение оставалось загадкой, и я пока выбрал не экспериментировать. Саар поставил принесённую воду возле входа, показал на открытый проход и ушёл.
Дверь не закрылась.
Я проверил её снаружи, потом изнутри, нашёл достаточно места, чтобы сидеть спиной к стене, и положил сумку под руку. На часах прошло меньше половины суток с момента, когда я читал сообщение брата. Я представил, как объясняю ему пропущенную субботу, и впервые за всё время ощутил такую усталость, что не смог закончить мысль.
* * *
Проснулся я от собственного рывка. Несколько секунд казалось, что ремни ослабли и меня уводит от кресла. Потом ладонь нащупала край лежанки, глаза нашли высокий потолок, и тело постепенно согласилось с тем, что кресла здесь нет.
Дверь оставалась открытой. Из коридора доносился негромкий разговор и сухое постукивание. Я сел, посмотрел на часы и понял, что спал меньше двух часов. Ощущение было такое, словно пропустил целый день.
Вода стояла на прежнем месте. Живот не болел, голова тоже — кроме обычной тяжести после сна в снаряжении. Я сделал ещё несколько глотков, ослабил воротник и занялся бытовой задачей, от которой не избавляли ни космос, ни первый контакт.
В углублении у стены оказался складной элемент, назначение которого стало чуть понятнее после осмотра. Я осторожно коснулся края. Поверхность отозвалась светом. Сразу убрал руку и прислушался: за дверью ничего не изменилось. Ещё одна попытка открыла крышку.
Позвать Саара было бы разумно. Объяснять ему причину — неизбежно. Я вышел в коридор и нашёл его за два поворота: он стоял перед открытой секцией в стене, придерживая одной рукой узкий блок. Увидев меня, не бросил работу. Что-то сказал человеку рядом, закрепил блок, только потом повернулся.
Это почему-то успокоило. Мой спаситель не провёл всё время возле двери, наблюдая за диковиной. У него был корабль с собственными заботами.
Объяснение заняло меньше времени, чем я опасался. Саар принёс пластиковое кольцо, показал на углубление и демонстративно отошёл. Когда я вернулся в коридор, уже ждал возле стола. Взгляд у него был совершенно серьёзным. Я постарался ответить таким же.
— Когда-нибудь я выучу ваш язык, — сказал я. — И мы оба сделаем вид, что этой беседы не было.
Он протянул мне новую упаковку, на которой светился другой знак. Рядом поставил небольшую порцию содержимого и указал на неё, потом на меня. Я достал последний открытый земной рацион. Еды в аварийном запасе ещё хватало, но в какой-то момент всё равно предстояло решить, что делать дальше.
Съел маленький кусок. Мягкая масса была тёплой, с непривычным сладковатым привкусом. Саар не стал подкладывать добавку. Мы просидели некоторое время, возвращаясь к воде, изображениям и нескольким выученным словам.
В соседней комнате кто-то смеялся. Я различал голоса лучше, чем раньше: один говорил низко и почти без пауз, другой отвечал коротко, с щёлкающим концом фразы. На стене возле стола появилась картинка, несколько фигур двигались по ярко освещённой площадке. Саар глянул на неё, издал недовольный звук и убрал.
Что это было — новости, соревнование, чужая реклама, — я не знал. Но впервые увидел, как он реагирует на вещь, не имеющую отношения ко мне. До этого экипаж существовал в моей голове главным образом как неизвестная сила, которая может помочь или навредить. Теперь у этих существ обнаружились свободные минуты и причины сердиться на изображение на стене.
Потом свет над столом изменился. Саар сразу поднялся. Другие тоже начали расходиться, не торопясь, но без прежних пауз. Он показал на мою комнату и сделал уже знакомое движение ладонью вниз. Я пошёл.
У лежанки появились два широких ремня. Саар показал, как они соединяются, проверил, что я могу расстегнуть их сам, и оставил дверь открытой. Я не знал, готовятся здесь к манёвру, к работе или просто считают нужным пристегнуть непонятливого пассажира. В любом случае протестовать против ремней было бы странно человеку, который привык летать только в них.
Я сел и затянул поясной. Второй перекинул через плечо. Замок оказался удобным, но выпуск я всё-таки попробовал ещё раз. Саар терпеливо дождался, пока я закончу, и ушёл.
Несколько минут ничего не происходило. Потом пол ощутимо дрогнул, а открытый проход осветился белым. Я не успел встать: свет изменился ещё раз и погас.
В узком окне у противоположной стены коридора оставались звёзды. Их рисунок был другим — или мне так показалось после вспышки. Я всмотрелся, пытаясь найти хотя бы две знакомые точки, и не нашёл. Ни сильной перегрузки, ни привычного разгона не было.
Я проверил часы. Стрелка двигалась как прежде. Где бы мы сейчас ни оказались, для неё никаких особых условий не возникло.
Корабль продолжал жить, как будто произошедшее не требовало отдельного обсуждения.
Я хотел домой. Пока это желание не давало ни направления, ни способа добраться. На завтра у меня имелась более скромная задача: выучить достаточно слов, чтобы наконец спросить, куда мы летим.
Глава 4. К людям
Саар разбудил меня, постучав по косяку. Я открыл глаза и несколько мгновений пытался вспомнить, почему потолок такой высокий. Потом увидел его лицо, руку на дверном проёме и сумку, которую всю ночь прижимал локтем.
Саар дождался, пока я сяду. Показал на коридор, затем поднёс ладонь к глазам, словно предлагал посмотреть. Я кивнул и начал собираться.
Я умылся водой из оставленной ёмкости и разобрал вещи. После вчерашних объяснений часть бытовых приспособлений уже не пугала, но пользоваться всем подряд я пока не решался.
Я забрал резак и оставленное снаряжение из ниши. Саар дождался, пока я проверю сумку, и сначала повёл меня к самолёту. Машина стояла на отдельной раме, рядом лежала наша вчерашняя платформа. Никаких снятых панелей я не увидел. На носовой стойке оставалась знакомая метка из нескольких светящихся знаков.
Я обошёл истребитель. Люки закрыты, фонарь заперт. Контрольная запись борта сохранилась. Возле правого крыла остановился второй член экипажа, провёл ладонью над меткой и отступил, предоставив мне место.
Я коснулся самолёта, потом собственной груди. Саар вывел на пластине ту же машину, рядом — условную фигуру человека. Он изменил расположение изображений и показал на широкий тёмный кружок с огнями.
— Нас куда-то передают?
Он не понял. Я повторил жест: человек, самолёт, вместе. Саар оставил обе картинки рядом. Это могло означать что угодно, начиная от согласия и заканчивая просьбой наконец перестать двигать ему рукой перед лицом. По крайней мере, самолёт пока был цел.
Дальше мы пошли в помещение с длинной прозрачной стеной. За ней на черноте космоса ярко горели звёзды. Несколько членов экипажа сидели полукругом, почти не двигая руками. Перед одним появлялись и гасли короткие световые знаки. У другого над подлокотником медленно поворачивалась объёмная фигура. На обычную рулевую рубку это походило только тем, что все смотрели примерно в одну сторону.
Я задержался у входа, пока Саар не указал, где можно встать. На полу возле прозрачной стены шла тонкая полоса. Переступать её я не стал.
Корабль медленно разворачивался, и из-за края стены выплыло местное солнце — ослепительно белый огонь. Прозрачная поверхность потемнела вокруг него, сохранив остальное изображение.
На фоне света проступила огромная конструкция. Сначала я различил три разнесённых кольца, соединённых тёмными перемычками, потом разглядел тёмный цилиндр внутри колец и длинные боковые ответвления. Между ними двигались точки. Одна такая точка прошла ближе, приобрела корпус, ряды огней и оказалась отдельным кораблём.
Я машинально сравнил его с нашим. Ничего полезного не вышло: расстояний не знал. Однако общий масштаб всё равно становился понятнее. Места между кольцами хватало целому потоку аппаратов, и поток не выглядел тесным.
На внутренней стороне ближайшего кольца светились узкие полосы. Они разделялись на этажи, уходили за поворот и снова появлялись вдалеке. Я не мог сказать, что там находится, но представить движение человека от одного конца к другому уже получалось. Дорога заняла бы время. Много времени.
— Эрант, — произнёс Саар. Я повернулся к нему.
— Красиво, — сказал я и развёл рукой перед стеной. — Только адрес длинный получится.
Он проследил за жестом и коснулся виска. Между нами появилась схема конструкции. На ней вспыхнула одна маленькая отметка. Возможно, место, куда нас вели.
По другую сторону от станции висели широкие блестящие плоскости. Их края почти исчезали, когда менялся угол света. Они заслоняли часть белого огня, оставляя позади себя тёмные участки конструкций. На одном из ближних участков я различил движение нескольких аппаратов. Для чего всё это построили, можно было лишь гадать.
Вид завораживал. И злил: передо мной находилось столько вещей, о которых хотелось спросить, а весь словарь пока состоял из десятка слов и нескольких непроверенных догадок.
По мере сближения на корпусах проходящих судов стали различимы следы ремонта, потемневшие участки, длинные закрытые секции. Гладких тоже хватало, но наш корабль перестал выглядеть единственной вещью во Вселенной, которой уже пользовались. Я поймал себя на облегчении. Среди отполированных чудес ему было бы как-то неуютно.
Мы вошли в тень одной из конструкций. За прозрачной стеной медленно проплыл ряд огней, движение остановилось. Саар подождал, пока у выхода сменится знак, и повёл меня обратно.
После стыковки у истребителя уже стояли двое в другой одежде. Один прикладывал небольшую пластину к метке на стойке, второй наблюдал. Саар обменялся с ними несколькими фразами, после чего показал мне изображение самолёта. Возле него появилась новая отметка.
Я не стал делать вид, что понял. Указал на себя и на машину, дождался, пока на изображении их снова соединят линией, и запомнил знаки возле рамы. Если меня лишали самолёта, способов помешать всё равно не было. Но хотя бы отличить его площадку от соседней я хотел.
В длинном переходе нас остановили перед закрытой дверью. За прозрачной перегородкой сидело серо-голубое существо в светлой одежде. Саар что-то передал ему, и рядом с его лицом на панели появилась моя фигура со знакомыми цветными участками. Существо показало на запястье, затем на небольшую выемку передо мной. Я положил туда руку. Над кожей прошла светлая полоса; из щели выдвинулась трубка в запечатанной упаковке. Существо на себе показало, как в неё выдохнуть. Я повторил.
Саар спокойно ждал. Дверь открылась лишь после того, как сидевший за перегородкой просмотрел результаты и коснулся панели.
Воздух здесь был прохладнее корабельного. Впереди раздавались голоса — несколько одновременно, с разным ритмом и тембром. Проход расширился, и я оказался среди движущейся толпы.
Первым мимо прошёл коренастый незнакомец в рабочем жилете. Его кожа казалась тёмной и шероховатой, а пальцы — слишком толстыми для маленького предмета, который он держал. Следом женщина с узким лицом остановила тележку и сердито что-то сказала человеку впереди.
Человеку.
Он обернулся на её голос. Обычное лицо, волосы, щетина, раздражение, которое не требовалось расшифровывать по незнакомым мышцам. Я двинулся к нему раньше, чем успел составить фразу.
— Извините. Вы по-русски говорите?
Мужчина посмотрел на меня, затем на Саара. Ответил. Я услышал незнакомый набор звуков.
— English?
Он повторил, медленнее. Я попробовал ещё раз, уже сам понимая, что смена громкости не поможет. Женщина с тележкой снова окликнула его и нетерпеливо махнула рукой. Мужчина оглянулся, затем повернулся ко мне, немного помедлил, словно подбирая слова, но лишь развёл руками и пошёл за ней.
Я остался посреди прохода. В голове ещё держалось короткое, почти детское облегчение: нашёл своих. Оно не успело превратиться даже в полноценную надежду.
Саар тронул меня за рукав и показал на боковой коридор. Я пошёл за ним. От того, что впереди снова были человеческие лица, проблема языка никуда не делась.
Нас приняли за стойкой в небольшом помещении. Мужчина с тёмными волосами выслушал Саара, посмотрел на меня и вывел на столе изображение головы. За ухом загорелась точка; от неё потянулись тонкие линии.
Я сразу покачал головой.
— Погоди. Сначала объяснение.
Он заговорил, указал на изображение, на себя, затем на меня. Саар стоял сбоку и не вмешивался. Я повторил отказ, показал на ухо и на рот.
— Не понимаю.
Мужчина остановился. Несколько секунд смотрел на изображение, затем убрал его и куда-то отправил сообщение. Я увидел только движение губ и короткий световой знак возле стола.
Женщина пришла минут через десять. На ней была светлая одежда, на груди — несколько цветных линий. Она принесла раскрывающуюся рамку с мягкими накладками. Сначала надела её на себя, положила руку на стол и посмотрела на появившиеся изображения. Они менялись, когда она произносила слова.
Потом рамку сняла. На коже не осталось следов. Женщина указала на меня, вопросительно подняв ладонь.
Это всё ещё не было объяснением. Но между точкой, которую собирались поместить внутрь головы, и предметом, который можно снять руками, имелась существенная разница. Я взял рамку, осмотрел края, приложил одну накладку к запястью. Ничего не произошло. Женщина терпеливо повторила на себе положение у виска и за ухом.
Я разрешил надеть устройство. Когда она потянулась подправить накладку, задержал её руку и сначала поправил сам. Она отступила. Хорошо.
Передо мной появились простые картинки: чашка, ладонь, открытая дверь. Женщина показывала на предмет и ждала. Я называл его. Если картинка повторялась, повторял слово. Потом начались действия. Взять чашку, поставить, подвинуть. На одном задании я сказал «отдать», хотя она, видимо, ожидала «взять». Мы оба потянулись к одному предмету и остановились.
Женщина рассмеялась беззвучно, показала действие ещё раз и убрала предыдущий результат.
Через полчаса у меня заболели глаза. Я снял рамку. Никто не стал надевать её обратно. Мне дали отдохнуть, принесли воду в запечатанной ёмкости и что-то спросили. Я смог указать на значок, который уже несколько раз видел рядом с водой.
На следующем подходе устройство впервые произнесло русское слово.
— Больно?
Я так резко поднял голову, что накладка съехала.
— Нет. Устал.
Пауза. Потом из динамика прозвучало:
— Остановка. Отдых.
Не голос с Земли, даже интонация неправильная. Но впервые после катастрофы кто-то снаружи кабины ответил мне так, что я понял ответ.
Я закрыл глаза. Женщина больше ничего не спрашивала, пока я сам не взял рамку.
Дальше дело пошло быстрее, хотя до разговора оставалось далеко. Устройство путало «можно» и «хочу», с отрицаниями требовало повторения. Когда я показал на часы и спросил, сколько времени мы занимаемся, оно предложило мне купить вторые. Мужчина за столом, всё ещё ожидавший окончания процедуры, не понял, почему я засмеялся.
— Подождите. Я ещё не понимаю, что вы предлагаете, — сказал я и показал ему значок остановки.
На этот раз перевод сработал достаточно хорошо. Мужчина кивнул, а женщина убрала изображение головы с точкой, которое он снова попытался открыть.
К вечеру я мог сообщить, что меня зовут Тимофей, что мне нужны сон и еда, что самолёт надо сохранить и что домой я хотел бы вернуться живым. С последним переводчик справился странно: Саар посмотрел на меня с тревогой, и пришлось повторить, что здесь меня никто не убивает.
Меня отвели в небольшую комнату в соседнем коридоре. На двери мужчина оставил несколько простых значков, один из которых означал помощь. Он показал, как вызвать женщину с рамкой, и дождался, пока я повторю.
Саар принёс мою сумку. Я попытался спросить, уходит ли он. Устройство выдало нечто про открытую дверь. Саар, подумав, нарисовал на пластине корабль, станцию и несколько чередующихся светлых и тёмных полос. Потом указал на себя и соседний коридор.
Кажется, пока оставался. Я протянул руку. Саар посмотрел на неё, затем осторожно сжал ладонь. Я кивнул и отпустил.
* * *
На следующий день рамка встретила меня собственным именем. Ударение она поставила не туда. Я произнёс имя ещё раз, и рамка повторила правильно.
Сначала мы повторяли вчерашнее. Затем женщина стала вводить более сложные действия: разрешить, отменить, ждать, подписать. Каждый смысл проверяла несколькими примерами, иногда нарочно неверными. Я ловил ошибку, она подтверждала правильный ответ, и устройство сохраняло очередную связку.
— Это… обучение? — спросил я, когда оно наконец начало собирать короткие фразы.
— Совместное, — ответила она через паузу. — Ваш язык неизвестен. Нужно соответствие слов и…
Последнее слово исчезло. Вместо него появились две картинки, на которых разные люди думали об одной и той же чашке.
— Понятий?
— Да. Вы выбираете понятие. Называете. Система сравнивает повторения.
Я коснулся накладки.
— Она видит, о чём я думаю?
Женщина подняла палец, попросила подождать и изменила изображение. На нём выделились короткие промежутки рядом с заданиями. Всё остальное было пустым.
— Здесь — выбранный ответ. Только во время задания. Полный… внутренний разговор не читается. Воспоминания не извлекаются.
Фраза прошла с двумя остановками. Я повторил её своими словами, заставил подтвердить каждый спорный участок и снял рамку.
— Сейчас?
Женщина покачала головой. Результатов больше не было.
Я снова надел устройство. Оно попросило показать чашку. Хорошо. Хотя бы поведение соответствовало объяснению.
Между сеансами мы сравнили время. Я показал ход секундной стрелки, затем полный оборот и подписал знакомые мне длительности, включая сутки и год. Женщина сопоставила их со своим отсчётом. Через некоторое время прибор научился переводить интервалы в мои минуты. Станционный суточный цикл оказался близок к нашему. Его происхождение я оставил на потом: хотелось наконец понять, когда следующий приём пищи.
К середине дня я начал задавать вопросы, на которые ждал ответа со вчерашнего утра. Мужчина со стойки вернулся к нам, представился Леном Тарисом и объяснил, что занимается временной регистрацией прибывших. Его участок относился к имперской администрации.
— Как называется станция? — спросил я.
— Эрант. Сарфонская Империя.
Я повторил оба названия. Первое слышал от Саара, когда он показывал конструкцию впереди корабля, но тогда не знал, относится звук к месту или к предстоящему действию. Теперь Тарис вывел адрес целиком и указал на нужную строку.