Мертвые тоже скачут

Глава 1

Я подошла к окну и уставилась через него на хмурую улицу. Небо было безрадостно серым, деревья почему-то казались грустными, а сама улица – пустынной. То есть там были люди, они сновали туда-сюда с туго набитыми сумками или мусорными мешками и глядели себе под ноги усталыми глазами, но все равно меня не покидало чувство одиночества и пустоты вокруг. Возможно, если бы вместо этих затюканных жизнью лиц я видела беззаботно играющих детей и слышала веселое пение птиц, что более соответствовало летнему утру выходного дня, понурое настроение меня бы покинуло. А так… Ничего не радовало. Даже то, что завтра мой день рождения. Раньше я любила веселиться, отмечать праздники, раздавать чуть хмельные улыбки сидящим со мной за одним столом и получать их, но сегодня я отчетливо поняла: ничего этого я не хочу. На то были причины: мой внезапно испортившийся вследствие непонятно каких внутренних гормональных перемен характер стал виной ссоры с матерью, бабушкой, возлюбленным, лучшей подругой и парой других друзей. Короче, всех, с кем я общалась по жизни. Оградив себя от своего обыденного окружения, я поняла, что отмечать праздник хочу только наедине с самой собой, в тишине, темноте и одиночестве, возле распахнутого во влажный сумрак вечера окна.

Я действительно его открыла, словно репетируя перед завтрашним днем, как это будет, и высунула свой нос наружу, но нечаянно движением локтя задела горшок, и бедный кактус полетел с третьего этажа вниз, прямо на крыльцо подъезда.

– Черт!

Выругавшись, я понеслась вон из квартиры, молясь, чтобы никто не додумался в секунду виртуозного полета колючего растения выйти из дома и умереть под ударом тяжелого керамического горшка, потому что сама выбежала из комнаты, даже не доглядев, чем увенчалось само падение; слетела с лестницы и открыла дверь, машинально зажмурившись от возможной встречи с жертвой кактуса, но таковой не обнаружилось. Поблагодарив Бога, я присела на корточки и стала собирать остатки горшка в руку, думая, а куда же деть сам кактус, который по счастью совсем не пострадал, как тут кто-то задел меня чем-то по нижней, оттопыренной части туловища.

Вспыхнув, я живо обернулась, желая наградить наглеца отборными словечками, но наткнулась на смущенно покрасневшего дядечку лет пятидесяти, хиленького, лохматого, обросшего щетиной и узенькой бородкой, наполовину седой, и поняла, что мужичок просто пытался подобраться к двери, но не рассчитал свои габариты, о которых, вероятно, думал, что они еще меньше, чем было на самом деле, и задел меня ногой, чего теперь чрезмерно стыдился.

– Простите, ради бога! – кинулся он извиняться. – Это не то, что вы подумали!

– Я ничего и не подумала, – мило улыбнувшись, соврала я, подвинувшись от двери, чтобы дядя мог наконец проникнуть в подъезд.

– Вам нужна помощь? – учтиво предложил он.

– Нет, спасибо, – моментально ответила я. Может быть, помощь мне бы и не помешала, но, во-первых, мы с мужчиной были незнакомы, стало быть, он сказал это из вежливости, во-вторых, подобным образом я отвечаю на все проявления заботы не задумываясь, в этом суть моего характера, я привыкла полагаться только на себя и, когда мне начинают давать советы либо помогать, принимаю это почти за оскорбление. То есть получается, люди считают, что без них я справлюсь с поставленной задачей хуже или вообще не справлюсь, а это ущемляет мое достоинство. Конечно, нельзя быть такой гордой, но ничего с собой поделать не могу. Мне часто говорят, что любовь к колючим растениям – следствие колючего характера. Не знаю, может, и так, ежиков и розы я, кстати, тоже обожаю.

Мужчина скрылся в подъезде, я же стала бороться с болью, причиняемой колючками моим ладоням, зная, что растение нельзя оставлять здесь. Расколотый горшок десятком секунд ранее я спровадила в рядом расположенную урну. Наконец кое-как кожа приноровилась к кактусу, и мы с ним вдвоем отправились домой.

Уже поднимаясь по лестнице, я сообразила, насколько неосмотрительно с моей стороны было бросать квартиру открытой. Ну ладно, я отсутствовала очень недолго, а из посторонних вошел только один человек, да и то, может, он живет здесь, я же не всех жильцов знаю, в самом деле. Короче, паника меня отпустила, но, открыв дверь в свою квартиру, вдруг обнаружила, что я здесь не одна.

…В прихожей, совершенно растерянный, поджидал меня недавний бородатый мужичок. Кактус из моих рук повторно выпал.

– По какому праву?!.. – возмущение не дало мне договорить фразу до конца.

– Только не подумайте чего! – забубнил напуганный вспышкой моего гнева незваный гость и замахал руками. – Я звонил, никто не подошел, смотрю – дверь приоткрыта, испугался, мало ли чего приключилось с хозяевами?

– Понятно, – поставила я руки в боки, не собираясь менять гнев на милость. – Так вы к кому пришли и зачем?

– Вы Екатерина Михайловна Любимова? – робко спросил меня дядя, и мне показалось, что в случае положительного ответа он разрыдается, до того напряженным был его взгляд, а подбородок начал мелко трястись.

Почему-то мне вдруг стало жалко этого человека.

– Да, я, – ответила уже спокойнее и произнесла с намеком на любопытство: – А вы кто?

– А я… – Одинокая слеза и впрямь покатилась по его лицу. – Я… Катенька… Я отец твой.

Это был удар. Удар такой силы, что, клянусь, подними я к тому моменту несчастный кактус, сто процентов выронила бы его снова.

Здесь стоит рассказать про мою семью поподробнее. Отец бросил нас с матерью, когда мне было всего три года, и с тех пор я его не видела. Поговаривали, что он снова женился и вроде бы даже завел себе еще детей. Но никто точно из нашего окружения этого не знал. Однако его отец, мой дедушка, остался с нами в трудную минуту и помогал моей маме и бабушке с воспитанием ребенка до той минуты, пока не скончался. Бабуля же моя к тому времени была в разводе и даже подбивала клинья к деду, но он остался к ней равнодушен. Впрочем, в его оправдание я скажу, что дед был абсолютно нормальным, тогда как мою горячо любимую бабусю нормальной не назовешь. Она очень молодится, требует от людей обращаться к ней лишь по имени, причем от меня тоже, то есть никаких тебе «ба» – Рита, Ритуля, Марго. Одевается и красится она тоже не соответствующе своим годам, которых ей, кстати сказать, никто и не дает. Она с тех пор меняла многих поклонников, но замуж так и не вышла.

Так вот, новоявленный папаша простер ко мне ручищи и заявил:

– Катенька, какая большая-то стала! Сколько тебе уже, восемнадцать, поди?

– Вообще-то, двадцать один завтра стукнет, – нахмурилась я. – Но это не суть важно. Зачем пришел?

– Как зачем? – расстроился мужчина, назвавшийся скромно – отцом. – Повидать тебя, доченька!

– Ой, ну ладно, – скривилась я, так как не терпела, когда меня принимали за конкретную дуру. – Восемнадцать лет не видел, теперь вдруг захотелось! Слушай, я не первый день на свете живу. Отвечай, чего тебе надо?

Мой разгневанный тон сбил папашу с толку. Он опустил руки и не то обиженно, не то растерянно надул губищи.

– Ой как-то… так сразу… Может, чаю выпьем, а? Кать?

– Не будет тебе чаю. Надо тебе что?

Мужчина совсем расстроился, присел на краешек тумбочки, сложил ладони между колен, опустил голову и, собравшись с духом, горько-горько проговорил:

– Драгоценности мне нужны. Те, что дед оставил.

– Понятно.

Я про это что-то слышала. Вроде отцу перешла по наследству фамильная драгоценность, хранившаяся до того у деда. После его смерти моего отца и своего мужа Михаила Геннадьевича мама ни разу не видела, потому не было возможности это передать. Завещание дед оформил на свою единственную внучку, так что все его три копейки и однокомнатная квартира достались мне. Отец оспаривать завещание не стал. Квартиру, в которой мы жили, вместе с дедовой мы обменяли на эти достаточно шикарные для семьи достатком едва ли выше среднего трехкомнатные апартаменты, в которых проживали до сих пор. Драгоценности тоже остались у нас, однако я часто слышала, будучи маленькой и прислоняя ухо к двери в кухню, как мама с бабушкой на тайных вечерних посиделках гадали, придет ли отец за фамильными украшениями или нет и что они станут делать в случае, если все-таки придет.

Задумчиво почесав бровь, я сказала:

– Цацки, конечно, твои, я бы с радостью избавилась от лишнего груза, отдав их тебе, но вот незадача: представления не имею, где мама это все добро хранит. Сам понимаешь, дело там было темное в связи с их появлением, вроде как наши предки чуть ли не у самих Голицыных увели их из-под княжеского носа, соответственно, никаких документов на владение этими ценностями ни у кого из нас никогда не было и в помине, поэтому мама старается держать язык за зубами.

– Конечно, доча, – улыбнулся Михаил Геннадьевич уголками губ, – я все понимаю, потому что сам интересовался этой историей в детстве. Если хочешь, я тебе могу рассказать полную…

– Не стоит! – подняла я руку, словно останавливая бегущую на меня лошадь. – Не хватало мне еще задушевной беседы с тобой, трогательных воспоминаний о твоем детстве и любопытных подробностей наших семейных тайн. Мама сейчас в командировке, она вернется через неделю, в воскресенье. Тогда и приходи.

– Нет, доча, ты не поняла! – замахал руками папаня, поднимаясь. – В том-то и дело, мне они нужны сейчас. Именно сейчас.

– К чему такая срочность? – никак не могла я взять в толк.

Во время двукратного произнесения слова «сейчас» гость выглядел так, словно его жизнь висела на волоске и положительный исход зависел лишь от этого самого «сейчас». А коли не сейчас, исход всенепременно будет отрицательным. Однако мне казалось в тот момент, что папаша преувеличивает экстренность ситуации.

– Понимаешь… – Он снова присел на краешек тумбы для обуви, причем в этом движении была такая безысходность, такая горечь, что я не могла уже играть роль стервозной незнакомки с собственным отцом:

– Ну что расселся в прихожей? Разувайся, идем пить чай.

– Ты какой чай предпочитаешь? Или, может, кофе?

– Ой, я люблю зеленый. С жасмином. Но, вообще, как тебе удобнее. Что такое? – испугался сидящий на табурете перед столом Михаил Геннадьевич моих взлетевших бровей.

– Да нет, ничего… – выдохнула я, потянувшись за чайником. – Просто я тоже люблю зеленый с жасмином. У нас никто, кроме меня, его не пьет. Ни мама, ни бабушка.

– А, понятно, – улыбнулся отец. Почему-то улыбки у него выходили какие-то пугливые, осторожные, будто он их украл и боялся лишний раз продемонстрировать. Неужели я так запугала его в нашу первую после стольких лет встречу? Он теперь даже улыбаться боится. В то же время, чего другого он ожидал? Он нас бросил, когда я была совсем маленькой, алименты не платил, не навещал и не присылал открытки. Как я должна была его встретить? Пасть к нему в объятья с громкими криками «Папочка пришел!»? – Мне так приятно, что у нас есть что-то общее. Я сейчас по-настоящему почувствовал себя твоим отцом.

– Зато я не почувствовала себя твой дочерью, – огрызнулась я, однако ощутив, что внутри что-то все же дрогнуло. Действительно было что-то родное в том, что он предпочитает такой же чай, как и я. И в том, как он сморит на меня, тоже определенно вырисовывается что-то родственное и близкое. Тем не менее я не могла так быстро растаять.

Отец вздохнул в ответ на мою реплику, но ничего не ответил.

Мы стали пить чай с печеньем, и я наконец спросила:

– Ну что там за история?

Оказалось вот как. Михаил Геннадьевич Любимов сильно проигрался в карты (почему-то факт, что папаня у меня завзятый азартный игрок, совсем меня не удивил) одному человеку, а долг этот по немыслимым для меня законам чести и морали считается чуть ли не священным. Почему-то отец рассчитывал выиграть и ставил на кон то, чего с собой у него не было. Чем раньше он отдаст долг, тем быстрее оправдается в глазах ближайшего общества. Самое интересное, что денег у него на данный момент нет вообще, потому он, собственно говоря, и сел за игровой стол – надеялся выиграть.

– Чем ты себе на жизнь зарабатываешь? – прервала я рассказ хмурящегося родственника. – Только не говори, что игрой!

– Ну, по-разному бывает… – смущенно отозвался он. Вообще говоря, отец выглядел очень подавленным и пристыженным. Густые брови над маленькими впалыми глазками продолжали хмуриться, точно мужчина пытался вспомнить причины, по которым пал так низко, дрожащие пальцы нервно перебирали волоски разношерстной бородки. – Я вроде как сантехник.

Я решила уточнить:

– Вроде как или сантехник?

– Сантехник, – закивал он. – Такая работа – то густо, то пусто. В поселке нашем лишь одно домоуправление, вот в нем я и числюсь. Все, кто мог, уже ванны и унитазы себе поменяли, остальным не по средствам. Последний месяц вообще – мертвый период. Кручусь как могу.

– Постой, а где ты живешь-то? – По последним слухам, папан пребывал в нашем городе. А город у нас довольно крупный, не столица, конечно, но поселком явно не назовешь.

– В Валищево. Знаешь? Сорок восьмой маршрут туда идет.

Я кивнула.

– Один живешь-то? – Его черед кивнуть. – А как же баба твоя?

– Ну… Разбежались, – покраснев, выдал отец секреты личной жизни и отхлебнул из чашки остатки холодного чая. – Уже полтора года как.

– А детей-то не нажили?

– Не нажили, – с сожалением ответил Михаил Геннадьевич.

– Ладно. – Несмотря на мое «ладно», мне было странно и даже неприятно услышать такой ответ. Все же я часто думала об отце, кто он, что он, и все время представляла вокруг него, такого большого, высокого и сильного, целую ватагу орущих детишек, оправдывая тем самым его нежелание общаться со своей первой дочерью – нехватка времени. А все оказалось не так. И он не такой. – Ну давай дальше.

А дальше ничего и не было. Он вспомнил, что дед оставил ему фамильные драгоценности, которые сбагрить в такое общество, где так и крутятся барыги и бандиты, – самое благое дело. В чем-то он прав, возникни у нас такая проблема – в банк же эти цацки не понесешь. Антикварам страшно, мало ли, арестуют еще нас за незаконное хранение такой исторически ценной вещицы (я не читала Уголовный Кодекс, но, как мне казалось, по закону эту вещь, как и клад, положено сдать государству; хотя кто же, с другой стороны, выкопанное государству-то отдает? Я вот в свое время не отдала), а больше продавать некому. И все равно, мне жутко не нравилось то, что драгоценности (кстати, я даже не знаю, что они собой представляют, но воображение рисует что-то непременно зеленое: в отличие от многих представителей слабого пола, бриллианты меня никогда не будоражили, я нахожу их приевшимися и безынтересными, тогда как изумруды поистине великолепны), так вот, драгоценности, столько поколений бережно хранившиеся в семье Любимовых, помнившие столько исторических событий, побывавшие в таких знатных величественных руках (повторюсь, про Голицыных сведения не достоверные, но тем не менее с некоторой долей вероятные) должны стать платой за игру в карты какому-нибудь алкашу… Я понимала, что никогда их носить не буду, но они реально заслуживали иной участи – как минимум радовать глаз прихожан музея в чистенькой праздничной витрине.

– А кому ты должен-то?

Почему-то мой вопрос вызвал легкое раздражение:

– Да какая разница? Смысл в том, что я должен их отдать. – Затем взгляд его помягчел, он вспомнил, с кем имеет дело – с дочерью, перед которой сильно виноват. – Катюш, пойми, это очень срочно. Этот человек не любит ждать. На меня могут обрушиться крупные неприятности. – Он подался вперед и, понизив голос, зашипел: – Возможно, даже смерть.

– Боже! – не удержалась я от восклицания. Куда он пытается меня втянуть? И куда он сам по собственной неосмотрительности вляпался? И это мой отец? Ну и ну. Честно говоря, я сама слыву в кругу знакомых и друзей самой отпетой авантюристкой, так чего тут удивляться поведению отца? Одной загадкой меньше: раньше я все время гадала, в кого же я такая уродилась.

– Дочь, мне нужна твоя помощь! Позарез! Мне не к кому больше обратиться.

Воистину, падающие кактусы – к несчастью и хлопотам! Но делать нечего. Я поднялась и пошла в комнату звонить матери.

Невзирая на нашу ссору, она ответила вполне доброжелательно:

– Да, Кать.

– Мам, тут это… Короче… ЧП.

– Само собой. Если ты первая соблаговолила мне позвонить, здесь явно без ЧП не обошлось. – Мать была совершенно права. Почему-то после ссоры первая я никогда не подхожу, даже зная свою вину. Ужасный характер, пора его менять на фиг. – Так что там?

– Там… Там… – я долго не могла проговорить это. – Отец пришел.

– Кто? – решила она, что ослышалась.

– Отец, – терпеливо повторила я.

– Чей отец?

– Мам, ну как это чей? Мой, естественно!

– Боже! – повторила меня мама и, по-моему, лишилась сознания.

– Мам! Все в порядке?

– Что он так и сказал? Отец? Так и представился?

– Да, да!

– Вот жизнь… Ну и как этот козел поживает?

– Мам, козлу нужны драгоценности, что оставил нам дед.

– Ни фига себе! Какой на хрен камень? Камень уже положили, теперь надо асфальтировать!

– Чего? – несказанно удивилась я.

– Я не тебе, мы тут дорогу прокладываем. Вот что, пошли ты его к черту. Столько лет они ему были не нужны, а теперь нате положите! – Я объяснила ситуацию, раскрыв все видимые причины возникновения у отца желания завладеть несметным богатством немедленно. – Так, он снова за старое! Когда я выходила за него замуж, он перестал играть, я думала, что отучила его от этой гадости! Может, он еще и пьет?

– Мама, я не знаю, пьет ли он, но я знаю, что через пару минут у меня закончатся деньги на телефоне. Давай ближе к делу. Отдаем ли мы ему ценности, и если да, то где это добро припрятано.

– Послушай, Кать, после смерти деда мы нашли только часть. Серьги и перстень. Они сейчас хранятся в ячейке на вокзале. Запомни, ячейка номер 189, код 666000666.

– Какой дурацкий код, – не удержалась я от высказывания.

– Спасибо, я сама придумала. Отдай ему то, что там есть, думаю, любой долг это покроет. Пока.

– Пока.

Появившись в кухне, я увидела весьма занимательную картину: папаша робко мыл чашки в раковине мыльной губкой. Обернувшись через плечо, спросил:

– Ну как там Ирочка?

– Велела послать тебя к черту, – громко выдала я и, пронаблюдав эффект – Михаил Геннадьевич опустил нос, предвкушая поражение, – добавила: – Но после того, как отдам тебе цацки.

Отец обрадовался, на небритых щеках появился легкий румянец.

– Спасибо, дочка.

Он начал от нечего делать потирать озябшие худенькие ручонки, я, глядя на сей процесс, вспомнила мамины слова и выдала невпопад:

– Ты, случайно, не алкоголик?

Он вздрогнул, удивившись.

– Нет, что ты. – Посмотрел на свои ладони. – Просто холодно здесь, вот они и дрожат.

Да, чего это я? На улице прохладно, а окно в комнате так и осталось открытым нараспашку. У меня и самой на ногах образовалась гусиная кожа. Надо его закрыть.

– Ладно, жди меня здесь. Я сейчас соберусь, и мы поедем забирать драгоценности.

– Ага.

Сейчас растянулось на два часа. Это все женщины так долго собираются, или я одна такая? Почему-то колготки все время рвутся в момент их натягивания, с запасными происходит то же самое, а других запасных, начиная спешить, в панике уже не можешь отыскать. Любимую юбку приходится менять на джинсы или брюки, но оказывается, что приготовленная кофточка с ними не смотрится, а остальное мятое и нужно гладить. А что не мятое, то не подходит к тем туфлям, которые подходят к джинсам и брюкам. А вот с юбкой и кофточка отлично смотрится, и босоножки уж очень к ней подходят, да вот беда – третьей пары колготок что-то нигде не видно. И вот приблизительно по этому же сценарию происходят все мои каждодневные сборы.

В итоге я напялила-таки джинсы и нарядную блузку в полоску, наплевав на то, что верх с низом не составляет гармонии. Ничего, туфли на шпильке положение исправят.

Дальше я начала краситься. Все, как положено: тональный крем цвета загара, черная подводка для глаз, темно-серые тени, тушь, блеск для губ… а где же он, блеск… а, вот он… но он не подходит к этим теням… а где у меня другой блеск, тот, что посветлее и порозовее?..

Отец смиренно ждал меня, сидя на краешке дивана, и ни разу не прокомментировал мои длительные сборы.

Потом я принялась пальцами распутывать свои вьющиеся от природы длинные каштановые волосы. Можно, конечно, попытаться расчесать их крупнозубчатой расческой, но для этого их еще нужно намочить.

Наконец я была готова.

– Ну что, поехали?

Михаил Геннадьевич смущенно кивнул, порозовев от удовольствия (пытка ожиданием закончилась, приблизив его тем самым на целый шаг к заветным драгоценностям), и мы вышли из дома. Дождавшись автобуса, которые я терпеть не могу (особенно, битком набитые, как сейчас), поехали на вокзал, где и находились камеры хранения.

Выйдя из автобуса, направились к нужному зданию. По пути я посчитала своим долгом предупредить папаню:

– Ты поосторожнее с ними обратно уезжай. Здесь полным-полно всяких воришек, они наблюдают за вещами, которые граждане достают из ячеек, и следуют за ними до первого темного переулка.

Отец посерьезнел, подумал и ответил:

– Я тогда на такси обратно поеду.

– Правильно, – обрадовалась я его решению. Все-таки пусть драгоценности принесут такую малую пользу, как спасение жизни Михаила Геннадьевича, чем их захапает какой-нибудь ловкий прохиндей грабитель, который впоследствии решит, что это подделка, и сбагрит их за сто рублей, а то и вовсе преподнесет своей второсортной даме – «мамзельке» – на день Святого Валентина. Или на другой какой праздник, что наступит раньше.

От входной двери к камерам, расположенным в полуподвальном помещении, вела старенькая лестница. Внутри было почему-то еще прохладнее, чем на улице, но возможно как раз оттого, что мы попали в подвал. Две смежные стены были заполнены стальными ящиками, кажущими миру только свой фасад с кодовой панелью и номером, написанным от руки простой шариковой ручкой на клейкой полоске белой бумаги, защищенной на всякий случай сверху слоем прозрачного скотча.

Я стала озираться по сторонам, выискивая нужный номер или хотя бы близкий к нему, чтобы знать, от чего плясать.

– Что мы ищем? – спросил отец.

– Ячейку под номером 189.

Тут сбоку открылась дверь подсобного помещения, оттуда выплыл очень рослый худой парень лет двадцати и угодливо поинтересовался:

– Чем-нибудь могу помочь? Вам положить или забрать?

– Нам забрать, – дружелюбно отозвалась я, парень понял, что не нужен, и удалился восвояси.

Камер было слишком много, а номер был написан слишком мелко, чтобы вот так сразу, с первого взгляда отыскать то, что нужно. Где же она, сто восемьдесят девятая ячейка?

– Нашел! Вот она, – ткнул Геннадьевич вверх. – Эх, зря парня отпустили! Он бы нам достал.

Да уж. Я оглядела рядом стоящего мужчину, своего отца. Он был ниже меня, притом что я отнюдь не баскетболистка: сто шестьдесят семь сантиметров. Хотя у меня каблуки… Короче, выходило так, что доставать придется мне.

Я подошла поближе, простерла вверх руку и набрала код, едва видя сами цифры. Дверца щелкнула и распахнулась. Мы с отцом нервно осмотрелись: никого поблизости не было.

– Давай, доча! Быстрее! – подгонял он меня. – А то придут эти твои воры!

Можно подумать, «эти мои воры» только нас и ждали! Но что удивляться, я же сама его запугала по дороге.

Встав на мыски, я просунула ладонь в нутро ячейки. Пальцы нащупали ткань плотного мешочка, в котором лежало что-то округлое. Я потянула это на себя, в последний момент мешочек вырвался из руки и упал на пол. Веревочки были завязаны неплотно, потому от удара о пол оттуда выкатился золотой перстень с огромного размера зеленым камнем. Надо же, как мне и рисовалось: изумруд! От этого дивного совпадения челюсть у меня непроизвольно отвалилась.

В этот миг подсобная дверь вновь отворилась, папаша, не теряя ни секунды, наклонился и схватил вырвавшийся из объятий жесткой ткани перстень и мгновенным движением засунул себе в карман. Но боюсь, эти действия мало что могли изменить, и парень, вышедший из подсобки, успел увидеть предмет фамильной драгоценности. Тем не менее я наклонилась и подняла с пола мешочек, в котором нащупывалось еще что-то квадратное с двумя выпуклостями, грозно на него, парня, посмотрев, мол, шли бы вы себе. Парень опустил взметнувшиеся брови на место (большой изумруд сам по себе огромная редкость, так он еще и блеснул так, что чуть не ослепил нас), затем демонстративно повернулся и вышел, поднявшись по лестнице, из помещения на улицу.

– Ну вот, – расстроился отец. Даже чересчур расстроился, по-моему, ничего такого уж страшного не произошло. – Как думаешь, доча, он все видел?