Доктор Ланской: Тайна озера Корсино

Водопад… холодный… даже ледяной… потом теплые руки и крики… знакомые лица, привычные окрики и оскорбления… смешки, упреки и ирония…

Феликс это уже все где – то слышал…

Он помнил, как отец его нес от водопада. Запомнил, как матушка неделю выхаживала куриным бульоном и настойками, а потом память подкинула картинку медицинского кабинета отца, где над Феликсом склонился сам Аристарх Герченев и… и еще кто – то…

Мужчина, довольно молодой, со светлыми волнистыми волосами, слегка бледным, но относительно молодым лицом, с синяками под глазами, крючковатым носом и соколиными глазами. Маленький Феликс не знал его, а взрослый — и подавно. Однако он смотрел в эти голубые чистые глаза — и ощущал тепло.

Не от чувств… а от чего – то знакомого… как будто… кто – то родной…

— Феликс!

— Доктор!

Вдох… потом второй… затем кашель — и выплеснувшаяся из легких вода. Феликс подавился, закашлялся, потом кое – как открыл глаза, увидел над собой сиреневое сумеречное небо, которое заслоняли серые тучи, постепенно скрывая красоты ясного небосвода, а потом его взгляд упал на фигуру справа.

Лида…

Она сидела рядом в своем пальто и коричневом платье, а по левую руку остался Киприан, который еще раз с силой ударил в грудь — и Феликс, согнувшись, выплюнул остатки проточной воды с привкусом камышей и кувшинок, после чего поднял взгляд на канцелярского главу.

— Что вы творите? — прошипела Лидия, приподняв голову Феликса.

— Я знаю, что делаю. И я увидел то, что мне было нужно.

— Нужно?.. Вам?..

Доктор, трясясь от холода, перевернулся на бок, привстал и, оказавшись на ногах, оперся на руку Лидии.

Киприан также придержал врача, но Феликс, взглянув на Драгоновского со злобой, потребовал:

— Объяснитесь.

— Это тяжело будет, — Киприан не пытался быть елейным. Впервые доктор увидел его суровое лицо. — Но если просто: я только что увидел того, кто спас вам жизнь много – много лет назад. И того, кто помог вашему дару раскрыться раньше шестнадцати лет. И у меня есть все основания полагать, что и вы, и я только что узрели двух ваших отцов: одного приемного, а второго — биологического.

Повисла неловкая пауза, за которую и Феликс, и Лидия успели переглянуться, задать друг другу немой вопрос о здравомыслии Драгоновского, поле чего вновь обратить свои взоры к главе Канцелярии.

Но Киприан, спокойно вынеся их взгляд, лишь коротко улыбнулся, сбросил свое пальто и, набросив на мокрую рубашку доктора, посмотрел в глаза Ланского.

И в следующую секунду отшатнулся, словно что – то увидел в двух сверкающих лазурью омутах.

И вдруг Феликс, не выдержав, развернулся на каблуках своих туфель, и молча направился п дорожке сада к замку.

Он не желал говорить с Киприаном, а видеть главу Тайной Канцелярии у доктора и вовсе не было сил. Холодный ветер с гор пронзил его тело, казалось, дойдя до самых костей, после чего Феликс, остановившись на лестнице, оглянулся.

Сад шумел, кусты гнулись под порывами ветра, деревья монотонно покачивались, около прудов собрались утки с лебедями, а вороны противно закаркали, словно обсуждая что – то важное перед грядущей грозой, уже надвигающейся с востока…

Феликс нередко запирался в своих покоях, чтобы побыть в одиночестве и просто подумать о волнующих его вопросах, но после инцидента в саду и поведения Киприана, доктору не хотелось никого ни видеть, ни слышать. Открыв свой любимый портвейн, стащив с кухни несколько бокалов со льдом и выпросив у Франчески свой любимый тирамису, Ланской просто уселся перед камином, забросил ноги на пуфик — и закинул голову на спинку дивана.

На потолке, как и обычно, метались бежевые пятна от света огня, занавески колыхались от приоткрытой двери балкона, в помещении пахло сыростью, сладкой патокой, а также этой дурацкой фиалкой, которую откуда – то притащила зимой Лида и начала выращивать у него на подоконнике…

Выпив уже пятую порцию портвейна и закинув в рот слайс лимона, посыпанный сахаром, доктор лишь с горечью посмотрел на стоявшую на каминной полке фотографию.

Прошлая весна… Люксембург… Тогда Лидия защитила свою магистерскую степень. И Феликс стоял рядом с ней как некая тень демона, который уже приготовился схватить свою жертву. Бедный, с тенями под глазами, слегка сгорбленный и с совершено равнодушным взглядом…

А рядом с этой фотографии стоял красивейший портрет Жизель, на котором она была запечатлена уже в последние годы жизни. Тощая, с впалыми щеками, позеленевшей кожей, мутными глазами цвета болота, поредевшими волосами, которые с трудом удалось уложить бигудями в высокую прическу, с жемчужным ожерельем на тонкой шее и серыми губами, на которые ей нельзя было наносить помаду.

Два мира… два… две реальности…

Феликс вновь выпил, но закусывать не стал. Ему хотелось забыться, хотелось просто отстраниться от всего. Не слышать голоса Драгоновского, не знать Столицы Троелунья, не быть знакомым со Штильцем и Шелоховым, не знать, что в замке теперь живет Миша…

Ланской поставил бокал на столик около дивана, после чего обессиленно сполз на подушку и, съежившись, как при остром аппендиците или коликах в толстом кишечнике, стал смотреть на всполохи огня.

Пламя танцевало перед ним, успокаивая и плавно перенося в далекие времена, когда рядом с ним была Жизель. Она танцевала с ним на приемах в своем кремовом платье, на ее коже сверкали дорогие подарки из восточных стран, в мочках ушей и на шее девушки красовались дорогие украшения из золота и платины, а улыбка заставляла всех мужчин вокруг желать Феликсу скорейшей смерти, дабы побыстрее занять место подле вдовы…

— Почему ты не приходишь? — вдруг шепнул в пустоту доктор, закрыв глаза. — Неужели… ты до сих пор… не простила?..

Феликс еле сдержался, чтобы не крикнуть что – нибудь от отчаяния, накатившее на него как волна на берег, но вдруг услышал, как в дверь постучали.

Сначала он хотел кинуться, чтобы все убрать и впустить гостей в нормальную обстановку, но вместо этого промолчал. Если слуги — уйдут, ибо без разрешения им было нельзя входить, а если Лидия…

Дверь открылась.

Лида.

Феликс нехотя встал и, протерев глаза, посмотрел на вошедшую девушку.

Ильинская, в своем зеленом платье, которое шуршало при движении фижмами, осторожно подошла к доктору и, присев в кресло около дивана, с укоризной посмотрела на накрытый столик.

— Пить в одиночестве — первая ступенька к алкоголизму.

— Не переживай, от пары стопок не сопьюсь, — усмехнулся Ланской, приняв вертикальное положение и вновь протерев лицо. — Что – то случилось?

— Да.

— Ну?

— Господин Драгоновский хочет вас завтра снова увидеть. Он остался на пару дней у…

— Можешь ему передать мой прямой посыл пятым лесом и двенадцатой дорогой в эротическое путешествие, — протянул Ланской. — Еще что – то?

— Его сиятельство просили меня узнать у вас, все ли хорошо.

— В плане?

— Он боится за ваше «ментальное» состояние после выходки Драгоновского.

— Тоже можешь передать, что все хорошо.

Феликс вновь взял бутылку портвейна и, налив себе, вдруг поднял взгляд на Лидию. И девушка, зная, где доктор держит сервиз, быстро принесла себе элегантную тонкую рюмочку, из которой бы даже ворона, выпившая полностью все содержимое, не почувствовала бы ни толики градуса.

— Уверена? Ты же мешаешь обычно с лимонадами?

— Если уж вы изволили грустить, то хотя бы вы будете сие делать не в одиночестве.

— Наглость — второе счастье, — улыбнулся Феликс, налив и Лидии.

— Скорее — средство поддержки особо отчаявшихся начальников, — поддержала девушка.

Они чокнулись — и оба выпили.

И через несколько секунду Феликс уже еле сдерживался, чтобы не рассмеяться в голос, когда увидел, как Лидия, подавившись напитком, начала откашливаться и дышать ртом, словно выброшенная на сушу рыба.

— Носом дыши и закуси, — Феликс насилу сунул в рот Лиде лимонную дольку, после чего, когда Ильинская успокоилась, закупорил бутылки с портвейном и спрятал его в бар.

Но вместо него, порывшись в запасах, отыскал подаренную в Париже другом из медицинского закупоренную бутылочку настоящего французского вина.

— Нельзя же градус понижать, — усмехнулась Лида, но уже поставила два бокала.

— А мы взлетели не так высоко, — Феликс схватил зубами мерзкую этикетку на горлышке и, со всей силы потянув, наконец – то содрал с бутылки обертку, выплюнув бумажку в сторону. — Штопор принесешь?

— У вас привычка такая?

— Чего?

— Вы что обертки от шампанского зубами вскрываете, что тут портите себе зубную эмаль.

— Да, привычка со студенчества.

Феликс быстро справился с пробкой и, налив себе и Лидии, отставил бутылку в сторону.

— За что? — уточнил доктор.

— За ваше королевское терпение, — улыбнулась Ильинская. — Поверьте, тот же Драгоновский на вашем месте уже бы рвал и метал. А вы так гордо ушли из сада, что его сиятельство еще минут десять отходили от шока.

— Ничего, это иногда полезно.

— Постоять в саду в шоке?

— Нет, подумать. Но и шоковая терапия иногда приносит эффект.

— За это и выпьем, — вдруг сказал Лида.

— Поддерживаю. За мое терпение ради шокового эффекта для пациента.

— До дна.

Они вновь чокнулись бокалами — и отпили.

Поскольку Феликс почти не пил вино, для него оно все было как немного забродивший виноградный сок со спиртовой горчинкой, зато на лице Лиды доктор сразу увидел блаженство. Но оно и не удивительно — Феликс знал свою ассистентку слишком хорошо, чтобы вытаскивать не то вино из бара.

Ильинская расслабилась, села более вальяжно в кресле, после чего подперла рукой голову. Она смотрела то на огонь в камине, то на доктора, а сам Феликс, вдруг кое о чем вспомнив, встал с дивана и, дойдя до своего рабочего стола, достал пергаментный конверт.

Протянув его Лидии, Феликс лишь улыбнулся и, посмотрев на девушку с нежностью, сказал:

— Я забыл тебе его отдать… не подумай ничего дурного…

— Что случилось? — за секунду напрягшись, уточнила Лидия.

Она с осторожностью и страхом приняла конверт, но, как только увидела наименование министерства, откуда пришел документ, а потом быстро достала три бумаги с приказом, не поверила. Она несколько раз перечитала, потом подняла взгляд на Феликса, стоявшего неподвижно, и вдруг вскочила, бросила бумаги на диван — и обняла доктора.

Прижавшись к горячему телу Ланского, Лидия не смогла сдержать слез. Она сжала пальцами рубашку на спине Феликса, уткнулась носом в ворот и услышала хвойный оттенок одеколона доктора. Самый родной для нее, самый любимый…

— Лида…

— Спасибо, — прошептала девушка, — спасибо…

Феликс набрался решимости — и тоже обнял Лидию, прижав ее голову к груди и уткнувшись носом в пахнущие новыми цветочными шампунями волосы девушки, вдруг ощутил давно забытое чувство тепла. Ильинская была ему никто по статусу, но вдруг ему до скрежета зубов захотелось оставить ее подле себя.

— Ты свободна… И наш с тобой контракт скоро…

— Феликс.

Он замер.

Лида не называла его по имени никогда. Так как за десять лет работы привыкла, что работает с доктором только на коммерческой основе и называет его только так, как того требует этикет. И его имя с ее уст слетало только в официозном тоне или недовольном, но никак не в таком.

Он осторожно отстранился — и увидел в ее глазах и радость, и суровость, и решимость, и нежность, и благодарность. Ланской и не знал, что человеческий взгляд мог такое выражать в целом, однако, смотря на то, как Лидия медленно разжимает пальцы и отпускает его рубашку, а потом осторожно касается горячими пальцами его ледяным щек, заставило Феликса слегка склониться к девушке.

Доктор в жизни целовал многих… И куртизанок, и приличных эскортниц, и светских львиц, даже княгини были в его списке соблазненных на один вечер дам, однако никто из тех дам не вкладывал в обычные поцелуи ничего более сокровенного, чем механический ритуал.

Лидия же, коснувшись его своими сладкими, испачканными в клубничном бальзаме и вине, губами, подарила доктору нечто большее, чем просто благодарность.

— Лида…

— Я могу доработать до конца контракта?

— Если хочешь, — кивнул доктор, зачем – то поправив ее воротничок на платье.

— Хочу.

— Мне считать это официальной подписью?

— Да. А это, — она вновь притянула его к себе и поцеловала, оставив на губах доктора свой клубничный бальзам, — печатью.

— Тогда мне надо подписать договор.

— Доктор! Что вы…

Она кричала?

Нет…

Лидия прожила с Ланским на Земле, среди обычных людей, слишком долго, чтобы стыдиться или противиться тому, чего сама желала столько лет. Порой, грозя доктору или отчитывая его за что – то, Лидия просто вспоминала свою предыдущую жизнь, с которой давно попрощалась.

В том прошлом, где она сбежала в тринадцать из дома и была возвращена в пятнадцать и где в шестнадцать уже переспала с каким – то молодым доктором с юга страны, ее осуждали и называли падшей женщиной, а в этой — она была просто прислугой и ассистенткой, любовницей без срока давности и вечной ожидающей в очереди на руку и сердце Феликса.

Но прожив в мире людей и познав новые законы, Лидия была даже рада быть вечной невестой. Так было бы проще всем: Феликс бы не ограничивался, а она не переживала бы по поводу каждой профурсетки, с которой бы Ланской делил постель.

Мерзко, громко и даже немного неприлично, но так нужно для двоих.

Феликс не мог сказать, что как – то страдал от отсутствия интима в своей грешной жизни, однако никогда бы не стал использовать Лидию как бесплатную девочку для утех. Нет… Он всегда интересовался, подводил, иногда намекал даже на свои действия, и смотрел на реакции Ильинской.

Странно, но он желал ее… желал целовать тонкую длинную шею с выступающими синими венками, хотел прикасаться к выступающим косточкам ключицы, утопать в аромате итальянских сладких духов и нанесенного на тела перед сном лосьона с ароматом роз… Ланской желал Лиду так, как желают парни в закрытых гимназиях следящих за порядком на кухне или в ванных комнатах девушек, и смотрел так, как никакой курсант ни одного корпуса бы не посмел взглянуть на даму сердца, проходящую за чугунным забором его учебного заведения.

Была ли Лидия лучше Жизель?

Пожалуй, и так… Ильинская начала рано, закончила плохо, потом сбежала — и начала заново, уже набив свои шишки и познав, что такое «хорошо» и «плохо».

Она знала его болевые точки, могла управлять как его, так и своим телом, чтобы их танец в темноте под одеялами не был бесполезной и шумной возней, а становился танцем.

Так танцевать не могли даже всполохи пламени, которое вскоре потухло, оставив в камине дотлевать лишь раскаленные угли. Ветер усилился, шторы заколыхались сильнее, создавая эффект больших крыльев, которые то укрывали двоих тенью, то открывали для света луны.

Феликс отдал большую часть одеяла Лидии, чтобы не простыла в своей ночной рубашке, а сам, раскинувшись на кровати, не мог отвести взгляда от девушки, уснувшей у него на плече. Ей никак не мешали сигареты, которые доктор вдруг закурил, поэтому Ланской, оставшись во мраке один на один с собой, посмотрел в глаза той, кому клялся много десятилетий назад в вечной любви.

Портрет Жизель смотрел на него по – прежнему с болезненной нежностью, но Феликс, докуривая вторую сигарету и туша о дно пепельницы на прикроватной тумбе, вдруг понял, что некий якорь сорвался, наконец – то вырвавшись из толстого слоя ила.

Пятнадцать лет… Пятнадцать лет траура… Ни одного сна о Жизель, ни одной встречи с призраком своей любимой… И ждать можно было еще сто и двести лет, пока его проклятье работала ему на руку, но ведь жизнь – то идет… и с этим надо было мириться.

— Прости, — прошептал Феликс, и перевел взгляд с портрета на спящую у него на плече Лиду.

Феликс немного сполз на подушки, чтобы устроиться удобнее, но в этот момент Лидия, словно почувствовав его движение, перевернулась на другой бок и вновь засопела. А Ланской, наконец – то высвободив руку, нашел в шкафу еще одно одеяло и, улегшись рядом, с улыбкой подумал о том, какой диалог между ними произойдет утром…