Лучший из цветов

© Александр Малов, 2024

ISBN 978-5-0064-5074-5

Создано в интеллектуальной издательской системе Ridero

Лучший из цветов

Глава 1

1

Николай Набоков мирно разгуливал по местной городской свалке. По своему обыкновению, делал он это в гордом одиночестве, полностью довольный таким положением дел. На дворе стоял солнечный августовский день. Тридцать первое число. Эдакий последний пазл, окончательно закрывающий красочную мозаику лета и кричащий всем и каждому: «Рубикон пройден! Назад дороги нет».

Мужчине казалось, что день ничем не отличался от уже минувших, таких же знойных и безоблачных, а главное – жарких августовских дней. Да, в этом году лето было особенно жестоким и безжалостным. Осень уже поджидала за углом, готовясь вводить свои правила и мечтая о своей очереди на сезонное престолонаследие. И все же это никоим образом не меняло положения дел. Даже в тени ртутный столбик термометра неумолимо удерживал позиции на отметке в тридцать пять градусов по Цельсию. В иных местах он и вовсе добирался до всех сорока. Чистое голубое небо больше не вызывало восторга, и каждый молился о появлении хотя бы небольшой кучки мелких и неприглядных облаков. О дожде не приходилось и мечтать. Июнь и июль стали настоящим испытанием для жителей города, и многие надеялись на снисхождение хотя бы в августе. Но… в конечном итоге их бесконечное разочарование могло сравниться разве что с их перманентным возмущением.

Последняя надежда на дождь догорала в лучах обжигающего солнца.

Как-то раз, в один из таких знойных дней, Николай наткнулся среди улицы на собачий труп. То явно была жертва беспощадной жажды, вызванной мощью убийственной жары. Впрочем, мужчина подумал, что мохнатый зверь крепко спит. Да, пускай пес «дремал» с высунутым бледным языком, замутненным взглядом пустых глаз и находился в крайне неестественной позе, нашего героя это нисколько не смущало. И даже больше, Набоков подошел к несчастному созданию вплотную, дабы проявить дружелюбие и почесать четвероногого зверя за ушком.

Присев рядом с трупом, Николай с детским восторгом монотонно проводил ладонями по голове и спине животного. Так продолжалось до тех пор, пока подушечки пальцев мужчины не наткнулись на что-то скользкое и влажное, прямо в недрах собачей шерсти. Оглядев свою руку с таким изумлением, как если бы Набоков увидел ее впервые в жизни, он быстро разглядел несколько извивающихся личинок. Часть из них, сплющенная и сдавленная грубостью шероховатых мозолистых ладоней, так же подавала вялые признаки жизни.

Удивительно, но это «месиво» на пальцах совсем не испугало мужчину. Оно, скорее, напомнило Николаю нечто похожее на крем эклера из слоеного теста, которое он пробовал на ярмарке. Дело было прошлым летом на городской площади. Набокову ярмарка очень понравилась. Воспоминания нахлынули с такой силой, с какой смертельный ураган вырывал массивные деревья с корнем.

А может быть…, всего на мгновение, вспомнить вкус этого изумительного эклера?..

Впрочем, когда Николай осторожно облизнул свою руку, дабы придать своим воспоминаниям более яркий окрас, знакомого сладкого вкуса крема он не ощутил. То был вкус кислый, тухлый и исключительно тошнотворный.

Мужчину привело это в крайнее замешательство. Заподозрив что-то неладное, он тут же подался к ближайшему прохожему за разъяснениями, которые, как считал сам Николай, он должен получить незамедлительно. Вердиктом стала неутешительная и жестокая правда. Жаль.

«Страж» городской свалки очень любил собак. Любил так сильно, что без всякой брезгливости похоронил труп пса в отдаленном уголке своего «мусорного королевства». Он было хотел изловить на собачьей шерсти каждого опарыша, собрать их в кучу и положить подальше. Незачем этим, пусть и вонючим, но живым созданиям, прозябать в земле. Николай Набоков, как оказалось, любил каждую тварь одинаково.

Сейчас этот сердобольный мужчина шагал по территории свалки. Делал он это легко и непринужденно, прямо под палящим солнцем. Более того, ни одна капля пота не проглядывалась на его теле, равно как и хоть какие-либо иные признаки надвигающегося солнечного удара. Одежда мужчины была сухой, а кожа холодной. По необъяснимым причинам, величественное светило напрочь отказывалось связываться с Набоковым и вступать с ним в прямую конфронтацию, хоть и не раз до этого настойчиво предпринимало попытку за попыткой. Если бы Николай знал о том, что является невольным, но все же прямым участником какой-то неведанной ему борьбы с солнцем, он, вероятно, пришел бы в смущение.

Мужчина шагал медленно и нерасторопно. Спешить было некуда. Городская свалка, его «личное королевство», в это время дня совершенно пустовала. Набоков, не изменяя своим принципам, совершал ежедневные обходы с тем же важным видом, с каким спортсмены получают свои золотые медали, стоя на пьедестале почета и славы.

На вид Николаю было около сорока. Он имел средний рост и чрезвычайно худощавое телосложение, виной чему служили редкие приемы пищи и практически полное отсутствие сна. Впрочем, физический труд на свалке, вопреки здравому смыслу, придавал Набокову немало сил и делал его тонкую прослойку мышц необычайно крепкой.

Большие голубые глаза «мусорного стража» то и дело весело поблескивали, будто мужчина находился в состоянии постоянного алкогольного опьянения. Нижняя губа была неестественно большой и отвисшей, как если бы ее покусал десяток пчел. Болезненно красный цвет носа выглядел так, будто содержал в себе неприятнейшую респираторную инфекцию. Выражение лица Набокова было всегда недовольным и хмурым, хотя на деле это был один из самых добродушных жителей города. Редкие волосы на голове скрывала старая потрепанная шапка. Вещица обосновалась на макушке Николая еще прошлой зимой и явно была лишней в столь жаркое время года. Да только мужчине было в ней так комфортно и уютно, что даже мысль о том, чтобы снять этот головной убор, приводила Набокова в неописуемый ужас. Довершали его образ выцветшая голубая футболка, заправленная с явным упорством в рваные спортивные темно-синие штаны времен СССР. Что касается обуви, то она вполне соответствовала представлениям Николая о том, какой должна быть обувка в подобный летний знойный день. Так, ноги мужчины были облачены в дырявые носки, а те, в свою очередь, надежно скованны резиновыми шлепанцами. Все, что при себе имел Николай, —деревянная палка в руке.

Напевая себе под нос простенькую и незатейливую мелодию, Набоков продолжал свой обход и был доволен собой как никогда. Такие мелодии были подобны использованной жвачке на раскаленном асфальте: намертво прилипали к языку на весь оставшийся день. Их простота была столь же очевидна, сколь и необъяснима. Волшебный капкан, против которого помогала лишь полная глухота или, быть может, огромное скопление серы в ушном проходе. Однако Николай Набоков не мучился потерей слуха, равно как и наличием твердых и плотных серных пробок.

Его недуг имел совсем иной характер.

Странные музыкальные мотивы, прилипчивые и заразительные, цеплялись к мужчине часто. Если порыться в словаре и найти определение слова «странно», то рядом, скорее всего, должна была красоваться фотокарточка самого Николая Набокова. Однако, о здравомыслии одинокого «стража» городской свалки было судить столь же дико, сколь дико судить о зоркости глаз слепого. Нет, такие мерила в случае с Николаем теряли всякий смысл, потому как он вовсе не был странным.

Николай Набоков страдал контузией.

2

История Николая была особенно удручающей, пусть и банальной. А что может быть банальнее человеческой халатности? Этим вопросом задавались все рабочие строительной бригады, в которой Набоков работал в тот роковой день. Строительный мусор, транспортируемый на подъемном кране, был закреплен недостаточно крепко, что привело к закономерным последствиям. Николай Набоков находился как раз в том самом месте, где строительный мусор совершил свою незапланированную и экстренную посадку. И пускай строительная каска спасла мужчину от гибели, но умственные способности будущего «короля свалки» головной убор уберечь не сумел.

С того момента прошло уже девятнадцать лет. За это время Николай никогда не чувствовал себя несчастным. Поразительно, но калека уже давно перестал ощущать реальное течение времени, а также собственное незавидное положение.

Периодически мужчину навещала тетка – единственный родственник. Она приводила коморку Николая в более-менее божеский вид. Мужчина жил один на пенсию по инвалидности, питался консервами и полуфабрикатами. Набоков много пил. Скорее, по старой привычке, нежели по необходимости.

И, конечно же, все свободное время калека проводил на свалке. В основном, потому что там было тихо, а после контузии «страж мусорных гор» очень боялся каких-либо громких и резких звуков. Другой же причиной интереса к мусору послужила внезапная любовь ко всему сверкающему и блестящему. Например, Николай Набоков мог часами рассматривать осколки стекла от пивной бутылки. Поверьте, ничто на свете не доставляло ему большего удовольствия, чем данное времяпрепровождение. Стекло и разного рода металл Николай мог сортировать весь день, чем очень выручал работников свалки. Собственно, именно поэтому, не считая жалости к контуженному, ему позволяли гулять по «мусорному царству» днями напролет.

Поначалу, в конце рабочего дня Набокова неизменно хвалили за проделанную работу. Делали это работники чересчур артистично, но мягко. Позже к нему попросту привыкли, но отношения не изменили. Николая в городе знали многие, и если бы кому-то предоставили возможность охарактеризовать этого чудака одним единственным словом, то, несомненно, таким явилось бы емкое и твердое—«беззлобный». Забавно, но люди часто думали, глядя на калеку: злополучная травма превратила Николая Набокова в человека, лишенного злобы. Поражение организма, словно неизвестная форма рака, сожрало и поглотило именно ту долю мозга, которая отвечала за агрессию. Так была ли контузия травмой в ее естественном понимании, или же она, напротив, наградила человека тем, что так редко можно разглядеть в брате нашем ближнем – искренней и безусловной добротой?

Помимо прочего, калеку на свалке неизменно подкармливали. Было в этом что-то до боли жалкое, но мужчину это вполне устраивало. Ел Николай мало, а остатками всегда делился с местными бездомными собаками, которых приручил.

Как уже было сказано ранее, «страж» городской свалки очень любил собак.

3

Николай Набоков как раз заканчивал свой ежедневный обход. Мужчина размахивал палкой, представляя ее острой шпагой, которая как нельзя лучше дополняла образ «стража», пусть и мусорного, «королевства». Для прочих работников наступило время обеда, и все собрались в строительном вагончике, а сам Николай находился в одном из отдаленных кварталов свалки. Калека был совершенно один.

И тут, в нескольких метрах от себя, Николай услышал какой-то звук. Мужчина отреагировал на него молниеносно, даже с неким предвкушением. В своем воображении он уже представил себе нарушителя, что проник на его территорию. Обычно то были крысы, завсегдатаи таких мест. Для пущего эффекта в голове Набокова они были размером с кабана, имели толстый непробиваемый хвост и острые, как бритва, передние зубы. Этих исполинов калека то и дело гонял палкой по всей территории свалки. Для него это была в равной степени забава, и одновременно – священная миссия.

Конечно, на деле Николай никогда не убивал крыс, даже если загонял их в угол, а за годы тренировок у него это получалось особенно хорошо. Нет, контузия сожрала всю злобу внутри мужчины так же основательно, как эти самые крысы сжирали тонны тухлых объедков.

К удивлению Набокова, источником шума оказались вовсе не крысы. Присмотревшись получше, мужчина заметил в метрах десяти от себя зверя куда крупнее зловредных грызунов.

Да это же Федя!

И, действительно, перед Николаем, спиной к мужчине, греясь на солнце за кучей металлолома и прочего мусора, расположился один из местных псов по кличке Федя. Это был небольшой беспородный представитель собачьего племени, черношерстный, с уныло висящими ушами – еще не взрослый пес, но уже не щенок, эдакий собачий подросток. Правда, в последнее время Федя хворал. Собаки часто цепляли на свалке какую-нибудь инфекцию. Большинство переболевало и выживало.

Прочим везло меньше.

– Федя-я-я! Эгегей! – протяжно воскликнул Николай, но из его уст это прозвучало больше как мычание, нежели что-то четкое и осмысленное. Калека имел привычку говорить по два-три слова, остерегаясь длинных предложений.

К удивлению Набокова, Федя не только не откликнулся на зов своего старого друга, но и вовсе не подал каких-либо признаков жизни. Лишь на мгновенье пес как-то неестественно дернулся. Николай сослался на то, что собака предалась дневному, пусть и тревожному сну. Мужчина уже было собрался побрести прочь, как вдруг тело лежачего пса содрогнулось снова. На этот раз судорога была такой сильной, что пес буквально воспарил над землей и с глухим звуком припал к ней. В то же мгновенье тело резко и беззвучно исчезло за мусорной кучей, оставив на земле след.

Кровавый след.

Николай впал в настоящее оцепенение. Рука, сжимающая деревянную палку, затряслась в нервном тике. Лицо мужчины вытянулось, а нижняя губа, казалось, это было невозможно, оттянулась вниз еще сильнее.

– Федя! – промычал контуженный, не скрывая испуга в голосе.– Федя-я-я!

Глаза Набокова нервно забегали по сторонам. Мужчина облизал верхнюю губу и, выдавив из себя нечто неразборчивое, пригрозил палкой невидимому врагу, показывая свои самые смелые намерения. Послышался громкий звук… омерзительный и до ужаса принеприятнейший булькающий звук. С таким звуком всхлипывает несчастный, чье горло перерезают острым лезвием.

Бульканье настолько сильно въелось в расшатанное сознание Николая, что тот, бросив палку и закрыв уши ладонями, начал завывать от страха и отчаянья. При этом контуженный нашел в себе силы сдвинуться с места. Вопреки здравому смыслу, который страж городской свалки привык обходить стороной, Набоков направился не «от», а прямо-таки «к» источнику тошнотворного бульканья.

Осторожно завернув за кучу, Николай встал, как вкопанный, и изумленно открыл рот. Самые разные мысли обуревали мужчину в этот момент. Контуженный в миг представил образ огромного комара, который набросившись на Федю, проткнул его своим огромным хоботом и высосал кровь без остатка. В воображении Николая появилась и пиявка, огромная, склизкая и извивающаяся. Пасть ее представлялась настолько широкой, что она могла бы без труда за секунды высосать кровь целого слона, не говоря о человеке, и уж тем более о собаке.

Причиной всех этих образов стал Федя. Точнее то, чем он стал. Любой очевидец, застав эту картину, с уверенность сказал бы, что на свалке собака пролежала под лучами палящего солнца по меньшей мере неделю. Однако еще каких-то два часа назад своего четвероногого друга Николай видел вполне живым и здоровым.

Собачий труп, второй за это лето на счету Набокова, неподвижно лежал на земле. Теперь то была и не собака вовсе, а иссушенная мумия. Федя уменьшился в своих размерах по меньшей мере вдвое. Обезвоженное тело напоминало сухой пергамент, обволакивающий выступающие жилы, кости и мышцы бедного зверя. Тело окаменело и приобрело некую зловещую твердость и угловатость. Шерсть собаки будто слиплась. Покрытая слоем грязи и пыли, она совсем перестала походить на шерстяной покров, но превратилась в подобие драконьей чешуи. Иссушенная морда застыла в гримасе ужаса. Особенно выделялись передние клыки. Теперь, на фоне мумифицированного сморщенного черного тельца, они казались особенно белоснежными и сверкающими.

Вместо глаз Феди теперь виднелись два впалых кратера.

Неожиданно труп снова содрогнулся в конвульсиях. На этот раз все было иначе. Сквозь тонкий слой натянутой на скелет кожи отдельные клочки шерсти вдруг зашевелились. Внутри Феди что-то двигалось. И пока Николай отчаянно хватал своим ртом воздух, неведомая тварь прорывала себе ход сквозь органы и мышцы прямиком к голове.

И вот из глазниц собаки выползло нечто. Набокову не хватило бы слов, чтобы описать эту мерзость, равно как и не хватило бы жизни, дабы описать весь свой ужас. В безмолвии «нечто» наблюдало, как калека с воплем побежал прочь, после чего вернулось к своей трапезе.

В конце концов, внутри собаки еще оставалось немного крови.

Глава 2

1

– Давай, Юрец! Засунь ему эту шапку в… глотку!

Юрец, он же Юрий Рамзин, не сразу отреагировал на предложение своего приятеля. Для этого старшекласснику потребовалось определенное количество времени. Собирать посыл чужих слов в цельное и осмысленное предложение для этого подростка было задачей не из простых. Куда проще ему было воспринимать короткие, но четкие и прямые команды типа «Юрец, бей!», «Юрец, шухер!» или «Юрец, палево!»

На мгновенье лицо Юры вытянулось. Взгляд, какой можно было увидеть в учебниках древней истории на картинках с изображением пещерных людей, передавал всю пустоту черепной коробки подростка. Ржавые шестеренки в голове пятнадцатилетнего школьника со скрипом приходили в движение.

Это был рослый подросток с темными грязными волосами, выпирающей челюстью и, как было сказано ранее, совершенно крошечным мозгом. Череп Юры явно давал понять, что громиле достались все признаки древних приматов. Это было хорошо заметно по форме головы, крупная лицевая часть которой явно доминировала над крохотной мозговой. Конечно, за время пребывания в школе умственные способности Юры давно обогнали интеллект среднестатистического голубя, но при этом едва ли могли соперничать с мозгом белки.

– Юрец, не копошись! Живее!

– Да ща, ща, Тоха!

Приятель Юры, который был уже вне себя от предвкушения и почти переходил на визг, заслуживает внимания не меньше, чем его туговатый друг. Тоха, или Антон Сокольников, был полной противоположностью своего товарища. Он настолько отличался от Юры, что это не могло не бросаться в глаза. Если бас Рамзина отдавался эхом по всему школьному коридору, то Сокольников родился на свет с самым невообразимым тенором среди всех сверстников на планете. Антон был вдвое, если не втрое, ниже своего друга и казался совсем ребенком, пусть на деле ему тоже было пятнадцать. Он был белобрысым, имел круглую форму лица, оттопыренные уши, крысиные глазки и чересчур выпирающие передние зубы.

Два неразлучных персонажа, явное перевоплощение тигра Шархана и шакала Табаки, продолжали показывать всему миру свои мерзкие и подлые качества, которые только могли показать школьники, будучи отпетыми хулиганами.

– Шапка, Юрец, шапка!!!

– Ща, ща!

Наконец, Рамзин, в полной мере осознав, что говорит его товарищ, сумел-таки зафиксировать взгляд на обычной и ничем не примечательной вязаной шапке, валявшейся на полу. Впрочем, куда интереснее шапки был мальчик, который так же лежал на полу школьного коридора с разбитым носом, и на котором как рази восседал сам Юра, чрезвычайно довольный своим доминирующим положением.

Шоу началось.

2

Первая неделя сентября еще не успела подойти к концу, а Лев Лебедев снова вляпался в очередную неприятность. Она ворвалась в жизнь школьника в лице Юры Рамзина и Антона Сокольникова. Будет не лишним сказать, что эти двое были завсегдатаями жизненных неудач Левы с тех самых пор, как он перевелся в новую школу, однако мальчику казалось, что за время летних каникул они позабудут о его существовании или, что было бы весьма кстати, найдут себе более увлекательное, а, главное, полезное занятие. К сожалению, задиры не только не прекратили свои нападки, но и усилили напор потока своей агрессии во много раз. Ожидать иного исхода при встрече с этими малолетними изуверами было слишком самонадеянно.

Леву «взяли на мушку» в первый же день перехода в новую школу. Изначально все ограничивалось унизительными смешками и стебом за спиной новенького, но со временем снежный ком издевательств только разросся.

Постепенно малолетние негодяи расширили свои границы дозволенного. Сокольников придумал новые и изощренные оскорбления. Он, не стесняясь, выкрикивал их в коридоре, столовой и главном холле школы. Хулиган, правда, каждый раз озирался, нет ли поблизости учителей или директора. Антон был из породы тех, кто смелый лишь за широкой и массивной спиной товарища по типу Юры Рамзина. Такой бы никогда не набрался храбрости стать задирой-одиночкой. Трусливая натура этого бы не позволила. Сам здоровяк же редко донимал Леву словесно. Для этого у него, на манер отсутствия храбрости у Сокольникова, не хватало кое-чего иного – мозгов. Зато Рамзин был не прочь грубо толкнуть плечом Леву или проявить другую«незначительную», но очевидную физическую агрессию.

Очень скоро Лебедева почти на каждой перемене начали обзывать жирным, рыжим и очкастым уродом. Судите сами, бедный мальчик имел все атрибуты для того, чтобы стать идеальной жертвой школьных хулиганов. Полное телосложение, необычный окрас волос и череда веснушек на лице, очки с толстыми линзами… вкупе с мягким и пугливым нравом Левы – настоящий джек-пот для любого отпетого хулигана. Однако сегодня Лебедев был как раз-таки уверен, что ребята перестанут его донимать. Мальчик считал, что у него все предусмотрено. План Левы предусматривал наличие шапки, как самого главного и мощного оберега от задир. А потому, тот факт, что ему собирались засунуть головной убор прямо в рот, очень удивил школьника. Это никак не соответствовало его плану.

Лев Лебедев, действительно, имел излишки веса и рыхлое тело. Очки в старомодной оправе тоже не придавали парню брутальности. Что касается волос, то они имели не просто рыжий цвет, а ярко-огненный оттенок. Лева еще не встречал в своей жизни людей с таким же цветом волос. В какой-то момент мальчик даже уверил себя в том, что с его волосами и правда что-то не так, и, может быть, он, действительно, достоин порицания со стороны хулиганов.

И вот у Левы созрела, как ему казалось, гениальная идея. Подросток рассудительно подметил, что если прикрыть свою кудрявую рыжую шевелюру плотной вязаной шапкой, то ребята успокоятся. План, как могли бы многие заметить, имел свои тонкости и слабые стороны. Выявление этих самых сторон сейчас и наблюдала толпа ребят, собравшись на потасовке в школьном коридоре.

Стоило Леве показаться в вязаной шапке среди толпы подростков, и Лебедев тут же стал центром всеобщего внимания. Он рассчитывал на противоположный эффект, надеясь на неприметность и скрытность, но судьба распорядилась иначе. Находясь в помещении в шапке, да еще и в такую жару, подросток обрек себя на пристальные взгляды и насмешки ровесников. Для хулиганов же Лебедев превратился и вовсе в лакомый кусочек.

Встретившись в коридоре с Рамзиным и Сокольниковым, под угрожающий взгляд первого и визгливый хохот второго, Лева прошел мимо, отведя взгляд. Надеясь избежать конфликт, Лева не мог сдержать улыбку.

Это была ошибка.

Так сложилось, что у Юры Рамзина день не задался с самого утра. Игорь, старший брат мальчика и единственный близкий родственник, довольно в жесткой и грубой форме указал подростку, что если еще раз французский бульдог Юры по кличке Киллер нагадит в гостиной, то младший Рамзин съест это дерьмо. Ну а в этот раз… Игорь просто размазал фекалии Киллера по лицу своего брата. Конечно, это травмирующее, постыдное и ужасное событие Юра предпочел поскорее забыть. И все бы ничего, но именно в тот момент, когда воспоминания об этом кошмаре вернулись к Рамзину, навстречу шел Лев Лебедев. И улыбался. Почти смеялся.

Юра был уверен, что именно над ним.

Мгновением позже, Рамзин со всей силы ударил Лебедева прямо в нос. Лева тут же повалился на пол, а Юра, оседлав своего оппонента с непривычной для такого бугая ловкостью, вмиг собрал вокруг себя толпу, предвкушавшую что-то зрелищное и захватывающее.

Дети бывают порой слишком жестоки.

3