Дропкат реальности, или магия блефа
- -
- 100%
- +
Незнакомка, которую он никак не ожидал увидеть в зале, была сопоставлена с имеющейся информацией и соотнесена с именем «Вассария». На его вопрос эта глупышка должна была представиться, ну как минимум подтвердить, что это она. Ну да, подтвердила, при этом повозив его носом по паркету. «Как смогла догадаться?» – мысль, раздражающая не хуже зубной боли, вертелась в голове Иласа.
Вассария, желая окончательно добить визави, словно в насмешку, положила один батистовый платочек на стол, произнеся при этом:
– След от слишком яркой помады на шее.
Положила второй платочек и припечатала:
– От вас пахнет. И не только вином. От вас несет ресторацией. Не очень дорогой, но все же.
Опустив третий платочек, насмешливо добавила:
– Мел.
Илас скосил взгляд на рукава.
– Мел у вас на лацкане. Так обычно бывает, когда, играя, записываешь суммы ставок на сукне. Ну и если бы вы проигрались, выглядели бы чуть иначе. Не было бы помады, был бы только перегар. На любительниц белил и румян у вас бы просто денег не осталось, – и незатейливо развела руками.
Эта провинциальная выскочка вызывала у Иласа исключительно матерные чувства.
– Странная у вас, сестрица, манера – отвечать на вопросы, которые я НЕ задавал, – язвительно бросил блондин, насмешливо глядя на три батистовых платочка, так старательно разложенных Вассарией на столике.
Девушка разозлилась: «Да что этот сукин сын о себе возомнил!» У нее возникло желание размозжить о голову красавчика что-нибудь потяжелее, однако она ограничилась не менее язвительной фразой в тон:
– Вы для реплик специально яд у гадюк собираете?
– Нет, этого добра у меня самого навалом. Могу поделиться с сирыми и убогими, так сказать, по-родственному, задаром.
Илас цинично оглядел девушку, как кобылу на торгу, пока Вассария придумывала достойный и, главное, литературный ответ. Хотя на язык у нее просились такие, у которых из цензурного – одни запятые. Ну да, приличным фьерринам таких слов знать не положено, а произносить – уж тем более.
Воспользовавшись заминкой, Илас прокомментировал увиденное:
– Да, вас, я вижу, мозг умными мыслями не балует…
«Спокойствие, спокойствие и бутылка валериановой настойки!» – Васса ощущала, что еще немного, и «игральный фасад» затрещит по швам, обнажая ту бурю эмоций, что бушевала внутри девушки.
В это мгновенье на пороге появился слуга, приближения которого Вассария даже не услышала.
– Вас желает видеть его сиятельство граф Алияс-Гронт дис Бертран – провозгласил камердинер. – Следуйте за мной.
Алияс-Гронт с утра был не в духе. Сегодня должны прибыть его сын, Илас Бертран, и падчерица – Вассария, увы, по опрометчивой глупости тоже Бертран. Ее мать и законная супруга графа по совместительству сумела уговорить его сделать столь щедрый свадебный подарок – признать падчерицу графиней. Хотя виконтское семя он не видел уже одиннадцать лет, да и желания лицезреть ее и ныне не было, падчерица все же станет достаточно прибыльным проектом.
Улрон Клест стар, препротивен и дьявольски умен. А еще пережил мракобесью дюжину жен. Это обстоятельство и было причиной того, что последние две его «нареченные» предпочли стать хогановыми невестами и уйти в монастырь, не прельстившись радостями столь короткой (в среднем пары месяцев) супружеской жизни. Ну подумаешь, две фьерры Клест упали, убившись насмерть, одна – с лестницы, другая – с замковой стены. Четыре перешли в мир иной от родильной горячки. Одна повесилась, трех заставили пойти по тому пути, откуда еще ни один не вернулся, странные и скоротечные болезни.
Ныне Улрон Клест был единственным представителем некогда многочисленного и славного рода. И последние несколько лет исступленно мечтал о наследнике. Но вот оказия – почему-то девицы знатных родов, благонравные и способные одарить его долгожданным чадом, не горели желанием надеть на шею брачную цепочку. Помог почтенному герру в столь щекотливом деле его давний, нет, не друг (чем больше власти, тем призрачнее не то что дружба, а даже приятельские отношения), а задолжавший ему услугу великий инквизитор. Он-то и предложил Алияс-Гронту сделку: руку его падчерицы для Клеста в обмен на свою милость и расположение. Поэтому сейчас граф Бертран был взволнован. Вассария – не его сын. Единственное, чем он может ей угрожать – отречением от рода и монастырем. Но ведь эта скудоумная и стать хогановой невестой может согласиться, кто их, девок-дурех, знает? С Иласом проще. А этой надо будет доказать, убедить, чтобы полухвея не подалась в монастырь. Сии невеселые думы были у герра Бертрана, когда в его кабинет вошла Васса.
«Изменился, обрюзг, полысел», – первое, что подумалось девушке, когда она увидела своего отчима, от былой стати которого не осталось и следа. Лишь надменности, как всегда, в избытке, о чем свидетельствовали опущенные уголки губ и тяжелый, давящий взгляд.
Ни Васса, ни Алияс-Гронт не спешили начать разговор. Одна оценивала, продумывала линию поведения, второй банально не знал, с чего начать. Пауза затянулась, и Вассария уже решила, что лучшей линией поведения будет «игра на выдохе», как называл это дедушка. Когда шулер косит под расслабленного и наивного дурачка, свято верящего, что вот сейчас придет нужная карта. Девушка уже открыла было рот, но тут герр наконец-то разродился приветственной речью.
– Вассария, одиннадцать лет назад я признал тебя графиней Бертран и обеспечил твое воспитание и пансион, – назидательно начал Алияс-Гронт, а девушке подумалось, что под словом «обеспечил» граф подразумевал «не взимал налоги», поскольку от отчима за все эти годы она не получила ни медьки. Меж тем Бертран-старший продолжал: – И сейчас ты должна будешь, повинуясь дочернему долгу, выйти замуж за графа Клеста.
Алияс-Гронт все же не выдержал и поморщился, как от ложки свеженатертого хрена, который способен выбить слезу даже у портового грузчика. Перед кем он распинается? Это никчемная девица, лишь по недоразумению носящая фамилию Бертран, глаза бы ее не видели, а надо… И смиренно так стоит, глаза в пол. Раздражает.
Вассария же тем временем впилась ногтями в ладонь так, что на коже остались полумесяцы ранок, споро начавшие наполняться кровью, и молчала, опустив взгляд долу.
Граф, посчитав свою миссию свата выполненной, не дождавшись вопросов, стенаний и сцен, к коим внутренне все же готовился, изрек:
– Сегодня будет светский раут, на котором я и объявлю о вашей помолвке. Можешь быть свободна.
Вассария, не проронившая ни слова во время аудиенции, присела в реверансе со словами:
– Да, батюшка, как прикажете.
Отчим смежил веки, и девушка, посчитав это ответом, удалилась.
Глава 3
Многое зависит от чипера
В самой игре он не участвует, но порою бывает незаменим. Обычно чипер – это мелкий, шустрый, глазастый пацаненок, ловко сортирующий фишки и собирающий их в стеки. Такой еще не шулер, но по тому, как быстро чипует, можно сказать, выйдет ли из него толк, или тренировать его бесполезно.
Наблюдение Хайроллера при обучении карточному мастерству– Выдохните, княгинюшка, еще чуток… – Служанка а тянула шнуровку корсета, словно умелый возница вожжи коренной, пустившейся в ошалелый галоп. Приложенная при этом дюжая сила, коей не всякий молодец похвастаться мог, не уступала объемным телесам Мариции дис Ренару, не желавшим впихиваться в этот пыточной предмет дамского туалета. Корсет уже трещал по швам, но все же приводил фигуру фьеррины к тому знаменателю, который позволил бы Мариции поместиться в новое платье, сшитое аккурат к сегодняшнему дню.
Ренару вцепилась дебелыми ручками в спинку кровати и завывала на одной ноте:
– Сил моих больше нет!
– Потерпите еще немного, – увещевала служанка. Наконец она стянула шнуровку и, утерев пот со лба, как после дня работы в поле, выдохнула: – Все!
Мариция медленно отцепилась от своей опоры и, слегка расставив руки в стороны, сделала несколько неуверенных шагов.
Корсет стойко держал оборону, подобно тихонским партизанам времен великой эргонейской войны перекрывая канал поставок продовольствия противника, в смысле воздуха. Отчего княжна дышала неглубоко и часто. Зато у нее в кои-то веки наметился остаточный след талии.
– Обожди чуток, яхонтовая, щас раздышусь и платье будем надевать, – меж тем промолвила служанка, дородная женщина из тех, что и коня, и мужика из горящей избы на закорках вынесет.
И вправду, через пару клинов Мариция стояла перед зеркалом, облаченная в жемчужно-розовый, с кучей рюшей и рюшечек туалет, слегка уступавший габаритами чехлу от кареты.
Сегодня был день, которого Мариция ждала очень долго: день, когда объявят о ее помолвке с Иласом Бертраном.
Сколько истерик пришлось закатить папеньке, безоглядно обожавшему свою дочурку! Даже два раза объявить голодовку (впрочем, продлившуюся ровно до ближайшего обеда – покушать Мариция любила, и с размахом) и один раз потравиться (жаль только, что вместо сонных капель княжна приняла слабительные, перепутав этикетки, но отец все равно испугался за дитятю, решившуюся на самоубиение). Мытьем и катаньем, угрозами и посулами, но фьеррина все же добилась своего. Герр Ренару подключил все свои связи, кого подкупил, кого принудил, но спустя год и два месяца сумел-таки сговорить герра Бертрана-старшего (за весьма солидное приданое, надо сказать) на помолвку.
Сердце Мариции трепетало. Фьеррина была объята любовным томлением в тот самый миг, когда впервые увидела Иласа на ежегодном новогоднем императорском балу. Высокой, гордый, неприступный, уверенный в себе и манящий холодной красотой вечных льдов – он показался ей тогда хогановым воплощением, сошедшим с небес. Девушка решила во что бы то ни стало сменить свою фамилию на Бертран, благо и знатность, и состояние ей это позволяли. Будучи же единственной и выпестованной дочкой рано овдовевшего герра Ренару, она не знала ни в чем отказа. И хоть в этот раз папенька и заупрямился, но в итоге вышло все, как захотела Мариция. Поэтому сейчас она старательно прихорашивалась перед зеркалом, в красках представляя себе грядущий вечер.
Вассария же в данный момент была занята прямо противоположным, а именно пыталась придать своему животу не вопиющую, но некоторую округлость, как бы намекающую на возможность пикантного положения не фьеррины, но уже, может быть, и фьерры. При этом девушка старалась не переборщить, дабы сомнения в ее положении все же оставались, поэтому то вновь подкладывала и расправляла несколько салфеток, то убирала их из-под платья, критическим взглядом оценивая результаты своих маскировочных потуг. Волосы девушка еще раньше слегка припорошила пылью, старательно собранной на полках спальни, в которой ее оставили. Благодаря сему маневру шевелюра приобрела замечательный мышиный оттенок, настолько невзрачный, что взгляд словно соскальзывал с девушки. Данному эффекту также способствовали полное отсутствие косметики и безразличное выражение лица Вассы.
Как бы ни хотелось фьеррине оттянуть момент, когда она предстанет перед своим «суженым», но он неумолимо приближался. Наконец настал тот миг, когда необходимо было спускаться вниз, к гостям.
Девушка шла по лестнице, затаив дыхание. Нет, на нее не были устремлены взгляды пришедших гостей (число оных, к слову, оказалось не меньше сотни – и это званый ужин? Васса рассчитывала, что будет максимум дюжина приглашенных), и никто не объявлял о ее прибытии, но все же.
Первой Вассарию увидела мать, поспешившая через пеструю толчею к дочери.
– Моя дорогая, ты просто прелестно выглядишь. – Светский тон завяз на зубах сосновой смолой.
– Спасибо, маменька.
– Пошли, Алияс просил сопроводить тебя к нему, как только ты появишься. Он хочет представить тебя Клесту.
Вассария тяжело вздохнула и двинулась вслед за матушкой.
Спустя пару клинов она рассматривала высокого, седого, кряжистого мужчину, которому больше всего подошло бы слово «излишне». Такое ощущение, что природа при его творении все сделала чересчур: чересчур длинный нос, чересчур густые брови и весьма массивный подбородок; излишне тонкие губы, словно бы прорезанные на лице.
«Улыбаемся и приседаем», – сама себе напомнила Васса, старательно, но не очень изящно опускаясь в глубокий реверанс.
Клест оглядывал фигурку будущей невесты с видом знатока, которому на ярмарке навязывали тягловую кобылу по цене анжунского рысака, и кривился. За те деньги, что он присовокупил к инквизиторскому расположению, чтобы вновь пойти под венец с очередной женой, оная могла бы быть более лощеной, великосветской, яркой. Ну да ладно, сойдет.
Наконец было объявлено, что ужин подан и гостей приглашают к столу.
После того как все расселись, слово взял Алияс-Гронт:
– Уважаемые фьерры и фьеррины, достопочтимые герры, сегодня у нас в семье произошло сразу два знаменательных события: мой сын и наследник выбрал себе достойную спутницу жизни, Марицию Ренару, дабы сочетаться с нею законным браком.
При этих словах графа зазвучали аплодисменты, кто-то кинулся поздравлять поднявшихся Иласа и Марицию. В общем, воцарилась атмосфера подхалимажа и зависти, старательно прикрытая лицемерными заверениями в счастье и радости.
Вассария разглядывала жениха с невестой. Колоритная подобралась парочка. Илас был выше нареченной на полторы головы и строен, как кипарис. Он принимал поздравления с настолько «располагающим» выражением лица, что все радостные или старательно мимикрирующие под них эмоции отлетали от блондина, как сухой горох от стены. В правый его локоть хваткой, сделавшей бы честь любому бультерьеру, вцепилась Мариция. Она лучилась счастьем за двоих, причем настолько искренне, что на миг Вассарии даже стало жаль Иласа. Попал блондинчик. Но потом взгляд девушки упал на угрюмое лицо Клеста, и она мысленно усмехнулась: неизвестно, кто их них двоих попал больше. Илас с Марицией или она с Улроном. У той хотя бы не было обширного списка «предшественниц», внезапно решивших распрощаться с этим грешным миром.
Меж тем как первая волна наигранных восторгов по поводу помолвки стихла и гости расселись на свои места, Алияс-Гронт вновь поднялся, решив двинуть вторую часть высокопарной речи.
– Нам поесть сегодня дадут? – шепот на грани слышимости достиг слуха Вассы. И голос был знакомый.
Девушка посильнее откинулась на спинку стула, и ей удалось-таки разглядеть говорившего. Им был не кто иной, как Эрден дис Антер – недавний улан-дознаватель из трактира. Неизвестно почему, но это обстоятельство весьма обрадовало Вассу.
– Разрешите, достопочтимое собрание, объявить также и о помолвке моей падчерицы, Вассарии, урожденной Хайроллер, ныне дис Бертран, и Улрона дис Клеста.
«Не преминул-таки подчеркнуть, что я его падчерица, а не родная дочь, хотя каждой сонной мухе на стекле это известно», – невольно отметила девушка. Меж тем ей пришлось так же, как и Иласу, вставать со своего места, идти к «жениху», чтобы вместе принять причитающиеся по сему поводу поздравления.
«Здорово Алияс сэкономил, устроив две помолвки в один день. Такую ораву прихлебателей, поди, два раза накорми», – меж тем практично прокомментировала Васса про себя.
Засвидетельствовать свою радость подходили многие, и вот уже в череде радостеизъявителей мелькнула знакомая макушка Эрдена, когда раздался истошный женский визг, потом треск и, наконец, грохот. Краем глаза уловив суть происшедшего на другом конце залы, Вассария, не теряя времени даром, начала воплощать свой план по отвращению от своей персоны Клеста и картинно стала оседать в обморок.
Вообще-то девушка рассчитывала, что подхватит ее Клест, как стоявший ближе всего. Но то ли мужик был привычен к подобного рода дамским инцидентам и приобрел к ним иммунитет, то ли не успел среагировать. И хотя Вассария оседала как можно медленнее (но двигаться по направлению к полу ей все же приходилось, а то что это за обморок, падение в который продолжается пару клинов), был близок миг, когда затылок звучно поцелует паркет. На помощь девушке пришел неизвестный мужчина, из наружности которого лицедейка успела разглядеть лишь черный с серебряной вышивкой камзол. После чего ей, дабы не выйти из образа лишенной чувств фьеррины, пришлось прикрыть глаза.
Причиной же столь стремительного падения Вассарии и визга Мариции (а кричала именно она) послужила домовая пищуха. Столь бурная реакция еще раз подтвердила непреложное правило: путь мыши проложен через упавших в обморок женщин, ну или на крайний случай дико верещащих. Мариция, увидев погрызушку, взвыла так, что стекла задрожали. Корсет, не выдержав давления превосходящих сил противника, решил сдаться без боя и разошелся по швам. А за ним и платье. Теперь княжна верещала уже по другой причине, правда, нужно отдать ей должное, перехода в тональности почти не было, а взятую ею «си» она держала несколько клинов подряд.
Наконец, когда ее слегка успокоили четырьмя бокалами крепкого вина (на циничный взгляд Иласа одна пощечина для заистерившей дамочки была бы куда более эффективной и менее затратной) и увели из залы, все внимание наконец-таки сосредоточилось на Вассарии. А девушке это и было нужно.
Вздохнув, она затрепетала ресничками и приоткрыла глаза.
– Как вы себя чувствуете? Что-нибудь нужно? – зазвучали участливые голоса светских стервятников, чувствующих новый виток пикантного скандала.
«Сегодняшний вечер определенно удался, потому что назавтра некоторым его участникам будет стыдно о нем вспоминать. И если с иласовой суженой все случилось нечаянно, то я сама себя сейчас загоняю в ловушку…» – не к месту подумалось Вассе, и девушка неслышно прошептала:
– Прости, Эрден, но больше некому.
Вздохнув свободнее и приняв сидячее положение, уже вслух Вассария, кося под альтернативно-одаренную, произнесла:
– Да, можно водички и… соленого огурчика, – и, невинно захлопав глазками, присовокупила: – В последнее время меня постоянно тянет на солененькое.
Клест при этих словах лишь плотнее сжал губы, но смолчал. Алияс нахмурился, но более ничем также не выказал своего недовольства.
Вассария, решив, что терять уже больше нечего, (пропади она пропадом, эта репутация, жизнь и свобода дороже), наклонилась, изображая приступ тошноты. Жених с отчимом и на этот ее выпад никак не среагировали, хотя гости уже начали со значением перешептываться и кивать друг другу, дескать, девица-то «с душком».
Девушка же доигрывала комедию до конца. Вот она побледнела, будто только сейчас осознавая, что все это значит. На лице ее отразились муки совести, закованной в рамки условностей и приличий. Узнай кто в этот момент, о чем думала Васса, весьма бы удивился. Она размышляла, как могла среди бронзы, позолоты и мореного дуба так своевременно появиться мышь. По прикидкам девушки выходило, что погрызуху сюда заботливо принес кто-то из гостей. И тут взгляд ее упал на входную дверь. Из-за одной створки высунулась голова посыльного мальчишки, из прислуги. Рот, украшенный дыркой от выпавшего молочного зуба, был растянут от уха до уха в довольнейшей улыбке. «Шалость удалась, да еще как!» – словно было написано огромными рунами у него на лбу. Глаза сияли безмерным счастьем. Ибо что может быть радостнее осуществленной шкоды, за которую еще не поймали и не наказали?
На переднем же плане резкий контраст с посыльным составляло лицо Иласа. Каменно-заиндевелое, непробиваемое и надменное, и не угадаешь, о чем думает. «А ведь он наверняка, как и я, жалеет, что мышь не появилась раньше. Если бы бенефис пищухи состоялся на пять клинов ранее, может, и не было бы объявления о помолвках. Дамы бы повскакивали, попадали бы обморочными кеглями на паркет, началась суета, какие уж тут возвышенные речи. А под шумок можно было бы и скрыться, прихватив родовое колье и серьги, предоставленные Алияс-Гронтом на вечер, чтобы показать падчерицу в выгодном свете», – размышляла девушка.
Наконец лицедейка сочла паузу достаточно затянувшейся и, придав своему лицу как можно более трагическое выражение, произнесла:
– Отец, должна сознаться. Я беременна.
Наступившая тишина сделала бы честь любому фамильному склепу. Вассария могла бы поклясться, что слышит, как крутятся шестеренки в мозгах некоторых гостей, уже сочинявших подробности столь пикантного заявления. Тут до нее еще раз донесся шепот Эрдена, который склонился к уху другого мужчины:
– А вечер все интереснее и интереснее. Ради этого действительно стоило оторваться от квартальных отчетов.
Вассария коварно усмехнулась: «Ну, погоди, сейчас тебе будет не до веселья!» – и заговорила быстро, опережая отчима, уже готового разразиться обличительной тирадой.
– Я грешна перед Хогом и вами в том, что не рассказала сразу. С недавних пор я уже не графиня Бертран. Мой муж и отец ребенка Эрден дис Антер.
И в доказательство своих слов девушка достала из корсажа брачную подвеску, столь опрометчиво забытую уланом в таверне.
Эрден не чурался общения с женским полом, и к своим почти тридцати даже составил некую классификацию, согласно которой, кроме фьеррин легкого поведения, существовали еще и облегченного поведения – дамы полусвета. Любовницы были отнесены им к женщинам полутяжелого поведения, а жены – тяжелого, порой невыносимого поведения.
Последних двух категорий ему пока удавалось избегать, поэтому такой подлости судьбы мужчина не ожидал. Только он успел порадоваться успешно проведенной операции, оказавшейся в последний момент на вздох от срыва, как теперь это. Нет, конечно, от сомнительной радости брачных уз он отопрется. Не было ни венчания, ни записи в приходской книге, но слух будет летать долго. А светские сплетники из тех, что видят краем глаза, слышат краем уха и думают краем мозга, домыслят столько подробностей, что потом хоть полгода не вылезай из департамента.
«Мракобес подери, какая шустрая девица! И как быстро тогда смылась из таверны!» – невольно восхитился он. Эрден, конечно, вспомнил о родовой брачной подвеске, которую для убедительности образа пришлось поставить на кон в злополучной игре, но когда он вернулся в таверну полсвечи спустя, сметливой девицы и след уже простыл.
Граф Антер, посокрушавшись немного над безвозвратной, как он думал, потерей, плюнул в итоге. Женитьба светила ему еще не скоро, потому как Эрден полагал, что выбирать спутницу надо если не по любви, то хотя бы по взаимному уважению. Подходящей же фьеррины на эту роль пока еще и на горизонте не было. Да и не такая это большая проблема. Ну подарит он своей невесте не родовую подвеску, а новую брачную, сделанную ювелирами специально для нее.
Партии же, о которых зачастую сговариваются главы сиятельных родов, иногда такие выходят, что супруги без стилета и бутылька с универсальным антидотом вместе ужинать не садятся. Поэтому сговоренной жены Эрден себе не хотел ни под каким соусом. Сам выберет, не безусый юнец уже. С отцом у них по этому поводу и так давно уже была негласная договоренность.
Антер-старший, в свое время испытавший на себе все прелести договорного союза, такой участи сыну не желал, поэтому в его личные дела не вмешивался. Лишь однажды обронил: «Это твое дело, с кем проводить вечера и ночи, но если обесчестишь девицу знатного рода, и она от тебя понесет – женю». Эрден, памятуя о том разговоре, был в вопросе отцовства очень аккуратен, и проколов у него ни разу не случалось. Но он даже предположить не мог, что у фьерры Судьбы настолько специфическое чувство юмора.
С того приснопамятного разговора минуло уже больше тринадцати лет, и Эрден высоко взлетел по служебной лестнице. До отца ему еще было, конечно, далеко, но и с помощником главного дознавателя в свете приходилось считаться.
А за свою карьеру Эрден потоптался по больным мозолям многих сиятельных господ. И сейчас за его спиной зубоскалили. Впрочем, мужчине было не привыкать. Вот только некстати вспомнилось это отцовское напутствие.
Шаркающую кавалерийскую походку, выдававшую в ее обладателе человека военной закалки, дознаватель знал. Вот не зря же в голове крутилась фраза тринадцатилетней давности, сейчас она показалась молодому мужчине пророческой.
– Ну наконец-то! Дождался того славного мига, когда скажут, что я вскоре стану дедом! – Приятный баритон подходил невысокому, в годах мужчине так же, как корове парчовое седло. Создавалось ощущение, что для того, чтобы проникнуться величием и значимостью этого человека, его нужно только слушать. Но стоило открыть глаза, как сразу возникал диссонанс. Внешне обладатель столь чарующего слух баритона больше всего походил на отутюженного и начищенного воришку с шахинского рынка (если таковому при его прыткой и опасной работе удалось бы дожить до почтенных седин). Щуплый, точный и в то же время плавный в движениях, мужчина так быстро просочился сквозь толчею сплетников, что те просто не успели расступиться. А когда поняли, кто это, отскочили, посшибав сзади стоящих затылками.
«Надо срочно как-то исправлять ситуацию!» – галопирующая не хуже норовистого жеребца мысль пронеслась в сознании Эрдена. Он уже было сделал несколько шагов по направлению к вновь прибывшему мужчине, чтобы объясниться, потому как ситуация не нравилась ему все больше, но, проходя мимо тахты, где восседала его нежданная женушка, познал всю суть женского коварства. Острый каблук Вассы с силой вонзился ему в ступню, едва ли не пропоров ботинок. Девушка старалась, вкладывая всю душу и силу в этот почти не заметный со стороны маневр, и таки добилась желаемого. Эрден зашипел от боли, лишь воспитание и выдержка (благодаря которым герр назовет кошку кошкой, даже запнувшись об нее в темноте) не позволили дознавателю кратко, емко и матерно охарактеризовать свои впечатления от произошедшего.