Курортный обман. Рай и гад

Пролог

– Вот скажи мне, что нужно сделать, чтобы за один курортный сезон угробить лечебный велнес-отель высшей категории? – в баритоне говорившего слышалось плохо скрытое раздражение.

– Угробить – в смысле обанкротить? – спокойно, даже чуть с ленцой, уточнил собеседник, обладатель приятного тенора, вольготно расположившийся в кресле напротив.

За окном были видны яркие огни ночного города и черное, как сажа, небо. Ветер яростно бился о стекло, которое заменяло собою стену, открывая панораму никогда не спящей столицы. Сегодня брюхатые дождем тучи заволокли все вокруг. В летнем воздухе чувствовалось предгрозовое напряжение, желание природы разразиться бурей.

Чувства обладателя баритона словно вторили этому настроению стихии.

– Если бы… В таком случае я бы обратился к своим антикризисным управленцам, – мужчина в раздражении откинулся на спинку кожаного кресла и воззрился на натяжной потолок, словно ждал оттуда божественного озарения.

Увы, диодные лампы никак не желали походить на небесное свечение и осенять идеей Владимира Гросмана – владельца сети спа-отелей класса люкс. Хотя она, идея, была ему решительно нужна, поскольку вопрос стоял остро: на кону была репутация его курортного детища. Но вот как решить назревшую проблему самому, Гросман не знал. Потому и обратился к давнему другу Андрею или, на литовский манер, Андрису Тратасу.

– У тебя наверняка есть на примете смекалистые ребята, не чета моей службе безопасности… – Гросман свел кончики пальцев перед собой: мизинец к мизинцу, указательный к указательному. – Нет, мои парни тоже неплохи, но, как говорится, одно дело следить за безопасностью честных людей, другое…

– Выкладывай все с самого начала, – перебил Андрис. – Что там конкретно с репутацией твоего санатория…

– Лечебного велнесс-отеля, – ревниво поправил Гросман.

Таким тоном обычно говорят педантичные продавцы букинистических отделов, когда покупатели называют их товар уничижительно: «книжонки».

– Хорошо, – литовец поднял руки вверх в жесте «сдаюсь». При его внушительном росте движение вышло весьма впечатляющим.

Вставший в этот момент с кресла невысокий и щуплый Гросман оказался ростом как раз вровень с кончиками пальцев сидящего Андриса.

Нельзя было найти людей более противоположенных, чем эти двое.

Один – высокий широкоплечий брюнет с двухдевной щетиной и обезоруживающей улыбкой. Сложись судьба Андриса иначе, он наверняка мог бы стать успешным актером с целой армией преданных фанаток. Впрочем, и без богемной славы литовец не был лишен женского внимания. Скорее даже наоборот, у него подобного добра хватало с избытком. Вот только он не спешил его использовать и предпочитал качество количеству.

Второй – худощавый настолько, что его о его фигуре можно было смело сказать: не телосложение, а теловычитание. Но самого Гросмана сие не смущало, как и то, что копна огненно – рыжих волос совершенно не вязалась с его еврейскими корнями. Зато его обманчивая внешность слабого, даже отчасти хилого клерка успешно скрывала под собою жесткого дельца, акулу. Этот педант до мозга костей, всегда ходил в идеально скроенном костюме и начищенных до блеска ботинках. При этом Гроссман обладал цепкой хваткой и всегда знал, когда стоит рискнуть, когда отступить, а когда – обратиться за помощью.

Вот и сейчас, расхаживая из угла в угол по кабинету, он собирался с мыслями, чтобы поведать старому другу о весьма деликатной проблеме.

– Помнишь, год назад по заграничным курортам прошла эпидемия, и многие отдыхающие отказались от уже забронированных туров и предпочли отдых в России?

Андрис скептически изогнул бровь.

– Ах, да, прости, забыл… Ты в ту пору «отдыхал» на том еще «курорте». Так вот, поясню для тебя, друг мой бронированный, раз ты в это время был в каске и все пропустил: иностранные отели из-за местной эпидемии лишились кучи денег. Зато отели Черноморского побережья Краснодарского края были переполнены. Изрядный гешефт достался и моей сети. Я бы даже сказал, что максимальный, – Гросман выдохнул. – В этом году, как раз тогда, когда начался самый пик курортного сезона, я получил весьма интересное послание.

Он взял со стола папку и протянул ее Андрису. Тот углубился в чтение. Владимир его не торопил, хотя сам все еще продолжал курсировать, меряя шагами кабинет. Причем каждый раз шагов у Гросмана выходило разное количество. И данный факт раздражал его еще больше.

– Вполне возможно, что это – провокация… – начал Андрис, откладывая папку. – Шантаж, который опирается лишь на испуг.

– Если бы, – фыркнул Гросман. – Сначала я так же подумал. Но увы… Было уже три случая, и именно в моих отелях. Сначала я получал письмо с предупреждением: там-то и тогда-то будет столько-то больных… И ровно через указанное время все написанное и происходило. Буква в букву. Как утверждают не просто рядовые врачи, а профессора-эпидемиологи, мать их за ногу, инкубационный период этого вируса – всего пару дней. А курортники, что отдыхали в моих – понимаешь, моих! – отелях обнаруживали у себя эту заразу спустя неделю пребывания. То есть цепляли они ее у меня. Пока это единичные случаи, и я постарался, чтобы информация о них не всплыла. Выплачены компенсации, мои юристы тоже подсуетились – в общем, удалось все уладить без огласки. Но, сам понимаешь, то была лишь демонстрация.

– И сей таинственный некто хочет на свой счет кругленькую сумму, чтобы отдыхающие у тебя туристы и дальше продолжили укреплять свое здоровье, а не гробить… – задумчиво произнес Андрис.

– Вот именно.

– Я посмотрел в отчетах: электронный след адресата затерялся в целом списке серверов, от французских до нигерийских. А счет, на который требуют перевести сумму, проверяли?

– В первую очередь, – обиженно, словно его пытаются учить очевидным вещам, ответил Гросман.

– И…?

– И ничего. Какая-то подставная фирма-однодневка на Галапагосских островах. Концы в воду во всех смыслах этого слова.

– Тогда остается второй след: тот, кто заражает отдыхающих… – Андрис все понял сразу же, едва прочитал первое письмо вымогателя. Он был далеко не дурак. В его прошлой профессии скорбных умом не водилось: глупцы отправлялись на небеса быстро, качественно и с гарантией. – Ты хочешь поймать шантажиста, «на горячем»?

– Да. Через неделю будет последняя демонстрация возможностей этого анонима, после которой, если я не переведу деньги, он просто «выпустит заразу на свободу», как и выразился в своем послании. Вот тогда я буду считать убытки уже в миллиардах.

– Где?

– Отель «Бравиа» с лечебным комплексом. Пять звезд, черноморское побережье, пик курортного сезона…

– Можешь не продолжать, я все понял. Меня интересует другое: путь заражения. Контакт с больным, его вещами, еда, вода?

– Два последних, – ответил Гросман, засунув руки в карманы пиджака, а затем, испытующе глянув на Андриса, спросил: – У тебя есть кто-нибудь на примете? Такой, чтобы точно справился? Я за ценой не постою…

Литовец задумчиво глянул в окно.

– Знаешь, Вов, я люблю море. С детства любил. Еще тогда, когда наши отцы служили на флоте, а мы с тобой пацанами бегали смотреть на волны, я понял, что нет лучшего места на земле, чем то, где вода шепчется с галькой. Правда, тогда море было северное, и подлодок в нем было едва ли не больше, чем крупной рыбы…

– Да уж, не удивишь салютом тех, кто видел атомный флот… – пошутил Гросман, еще не совсем понимая, куда клонит друг.

– Северное море… В нем есть свое величие и спокойствие. Оно пустынное, но этим своим безмолвием дарит умиротворение и покой, наполняет тебя собою. А вот на черноморских пляжах праздная скука. Думаю, что будет неплохо ее развеять и найти твоего таинственного шантажиста…

– Но ты в кои-то веки в отпуске. Я не думал, что…

– Вот и отдохну, – оптимистично перебил литовец. – С Люсей мы два месяца как расстались, так что я свободен словно птица. Это она грезила о Мальдивах и требовала, чтобы я взял отпуск именно летом.

– Ты так говоришь, как будто тебе, начальнику, этот самый отпуск могли не дать.

– Вообще-то три года и не давали, – усмехнулся Андрис. – Оттого моя бывшая и устроила скандал с показным хлопаньем дверьми и чемоданами. Сообщила, что уезжает к матери в Вильнюс, и если я хочу ее вернуть, то должен бросить все и мчаться за ней.

– А ты не помчался? – скорее для проформы спросил Гросман.

– Знаешь, мне кажется, что любовь – это, помимо всего прочего, взаимопонимание и уступки, причем с обеих сторон. Люся прекрасно знала, что работа для меня все. Даже больше. Но раньше ее такое положение дел устраивало, как и возможность тратить сотни тысяч с моего счет на свой шопинг, салоны красоты, отдых. А потом она захотела большего…

– Чего? – Гросман понял, что деловая часть разговора закончена и облегченно выдохнул.

Конечно, лучше было еще раз попытаться переубедить Андриса, чтобы тот не занимался его проблемой лично, а подыскал кого толкового из своих. Все же первый отпуск за три года, и опять работа… Но, с другой стороны Владимир, как делец, радовался: если за дело взялся сам Тратас, то можно считать, что проблема решена. Андрис – бывший сапер, шкурой чуявший угрозу, а ныне руководитель отдела безопасности солидного банка – перелопатит все черноморское побережье, а того говнюка, что решился шантажировать самого Гросмана, найдет.

– Чего? – Андрис со смешком повторил за другом вопрос. – Она захотела, чтобы я на ней женился. Ну, да это ерунда, многие девушки хотят подобного. Но я ненавижу, когда на меня начинают давить и угрожать. Мужчина сам должен принимать решения и сам же за них отвечать.

– Узнаю старого друга, – протянул Владимир. – Но знаешь, сдается мне, что если бы твоя Люся-Люсинда была «той самой», у тебя и мысли бы не возникло дать ей уйти. Ты бы закинул ее на плечо и потащил в ЗАГС. Даже если бы при этом она лягалась, молотила тебя по спине и вопила, чтобы ее отпустили.

Андрис фыркнул.

– Да уж, не ожидал от тебя такого… Вот так в тридцать лет и узнаешь о себе от друга много нового.

– А чего не ожидал – то? – плюхнулся в кресло Гросман и потянулся к бутылке с коньяком, чтобы разлить его по бокалам. – Просто я тебя, Тратас, знаю как облупленного. Это внешне ты невозмутимый сноб. А внутри у тебя сидит дикий первобытный собственник, который просто не позволил бы женщине, которую считает своей, быть с другим. Схватил бы ее и утащил в свою пещеру. В свою загородною двухэтажную пещеру, или в квартиру в центре, или что там у тебя еще есть…

– Хорошо – хорошо. Я тебя понял, – Андрис потянулся за коньяком.

Раздался звон бокалов, поздоровавшихся своими пузатыми боками. Благородный коньяк всплеснулся, ударившись о тонкие прозрачные стенки.

Глава 1

– Ты мне больше не дочь! – истеричный крик, казалось, ввинчивался в уши, проникал под кожу, разносился по венам вместе со жгучей обидой.

Моя мать никогда не отличалась кротким нравом. Скорее даже наоборот: учитель до мозга костей, для которого главнейшая цель – воспитать, заставить запомнить. И эту свою привычку она не оставляла на работе. Увы, и дома каждый день я чувствовала контроль.

«Ты должна», «так нельзя», «не позорь меня» – подобные слова преследовали постоянно, звучали в ушах набатом. Любой проступок, оплошность заканчивались порицанием и часовой отповедью. Нет, руки на меня мать никогда не поднимала, считая сие непедагогичным. Но иногда мне казалось, что ее слова больнее любых оплеух.

Самое печальное было то, что все это Айза Каримовна, она же моя мать, делала с благой целью – воспитать из меня «хорошего человека». Она и отца пробовала «воспитать». Только тот, увы, оказался двоечником в дисциплинах, которые должны изучить люди, чтобы стать «хорошими». Он сбежал от нас, когда мне было семь. Оставил мне на прощание свою необычную музыкальную фамилию, старую черно-белую фотографию из ЗАГСА, где они с мамой еще молодые и почти счастливые, и горечь вкуса лжи. В свои семь я узнала, каково это, когда предают.

Отец ушел за новой, счастливой жизнью к той, которая не пыталась его «воспитывать» и кроить под себя, а принимала таким, какой он есть.

Я осталась с мамой, которая удвоила усилия по моей муштре. Как итог – я в свои семнадцать лет круглая отличница, серая, невзрачная, с очками на носу и косой до середины спины. Зато мама мной гордилась: как же, в школе, где она работает, я единственная золотая медалистка в выпуске этого года.

Мать рассчитывала, что я пойду по ее стопам. Даже не сомневалась, что и аттестат, и результаты экзаменов понесу в педагогический. Продолжу славную династию учителей. И вот сейчас, узнав, что я уезжаю поступать в другой город, она в сердцах высказывала все, что думает о такой неблагодарной дочери, не стесняясь в выражениях:

– Я ночей не спала, все для тебя… Да у меня из-за тебя ничего не было. Ничего. Ни личной жизни, ни счастья. Ты – неблагодарная тварь. Выродок своего отца!

– Моего отца ты выбирала сама. Никто замуж не гнал, – наверное, в первый раз я говорила с ней так. Жестко, на равных. Ставя перед фактом.

Мой выбор. Моя жизнь. И я чувствовала, что если сейчас не уйду, не сбегу, как в свое время отец, то и дальше буду только существовать, воплощая ее амбиции. Это она, не я, мечтала о золотой медали, о всех тех победах на олимпиадах по физике, которые я одержала.

В глубине души я любила свою мать, как и она, по-своему, меня. Но сильнее этой любви было желание вырваться. Совершать свои ошибки, а не быть тем, кого психологи называют умным термином «инструмент для самореализации».

– У тебя ничего не получится. Большой город выплюнет тебя. Даже если и поступишь бесплатно, на что будешь жить? – мать попыталась надавить на последний рычаг – финансы.

Я лишь сцепила зубы, поправила ремень сумки на плече и шагнула за порог.

Признаться, чего-то подобного я и ожидала, только не думала, что будет так больно от материнских слов.

Не плакать, только не плакать.

Все-таки я разрыдалась. Завернула за угол дома, села на лавку. По щекам текли слезы. Июльское солнце, несмотря на ранний час уже палило вовсю, обещая очередной день зноя и раскаленного асфальта.

– Скандалила? – рядом со мной на скамейку присела Ленка – подруга детства, того времени, когда я еще не знала, что такое предательство.

– Да, – я шмыгнула носом и поправила очки.

– Ты все равно молодец, – подруга сжала мою ладонь в ободряющем жесте. – А Айза Каримовна остынет, будет еще извиняться…

Я про себя лишь усмехнулась. Увы, я свою мать знала очень хорошо. Моя родительница была из породы тех людей, кто априори прав и непогрешим, даже если ошибается.

– Я, пожалуй, пойду.

– У тебя поезд когда? Может, к нам заглянешь, посидишь перед отъездом? У меня ба знаешь какие пирожки напекла…У-у-у… Вкуснющие, с вишней.

– Нет, не стоит. Через два часа отправление. Лучше на вокзале… – я старалась выглядеть невозмутимой, хотя внутри меня всю буквально колотило и выворачивало.

– Тогда я тебя провожу, – Ленка решительно встала со скамейки.

Я попыталась улыбнуться. Все же я была безумно благодарна подруге, что она поддерживала меня. Не только сейчас, но и все то время, что я себя помню. Сумасбродная Ленка Кропотова, круглая, как колобок, – и рассудительная я, Катя Скрипка, высокая и худая. В шутку нас даже прозвали Марти и Мелманом, как жирафа и зебру из мультика «Мадагаскар».

Когда мы приехали на вокзал, Ленка упорно возжелала меня посадить в автобус и дождаться отправления.

– Только платочком белым вслед не маши, – усмехнулась я.

– Не буду, – заверила она, а потом, открыв сумочку, что-то старательно начала в ней искать.

Сейчас вытащит большой клетчатый носовик и заявит, что это ни разу не беленький платочек, оттого им махать можно. Но нет, Ленка выудила купюры.

– Бери, – она решительно протянула мне деньги. – Бери, иначе смертельно обижусь. Это не только от меня, но и от всей нашей семьи. Даже братец Шурик сюда свою лепту внес.

Мне было стыдно. И хотя у меня самой в кошельке денег кот наплакал – все, что удалось скопить за месяц работы курьером (причем подрабатывала я втайне от матери, которая считала, что я в это время усердно штудирую пособия для абитуриентов), – но брать вот так…

– Думаешь, что я тебе просто так даю? – с подозрительным прищуром начала Ленка, тряхнув своей русой челкой, – А вот и нет! Отдашь через год, когда станешь столичной студенткой-второкурсницей.

Я нерешительно протянула руку, отчетливо понимая: иду на сделку с собственной совестью. И тут механический голос мегафона возвестил:

– Посадка на рейс сто сорок семь начнется через десять минут с пятнадцатой платформы. Повторяю. Посадка …

– Ну, давай, – Ленка похлопала меня по плечу, – пошли.

Я села в автобус. Лишь когда дверь икаруса медленно затворилась, и автобус тронулся, я осознала: вот сейчас и начинается она, моя взрослая жизнь. Только в отличие от большинства своих сверстниц иллюзий на ее счет я не питала.

Три года спустя

– Скрипка, когда мне ждать вашу лабораторную? – Самуил Яковлевич, профессор, окликнул меня после окончания пары, заставив задержаться в кабинете.

Я сцедила зевок в кулак. Сегодня ночью спала всего ничего – меньше часа. А все оттого, что усердно чертила. Причем не себе, а одногруппнику Веньке – разгильдяю и балагуру, любителю тусовок и обладателю шестой бэхи. Но, несмотря на свое наплевательское отношение к учебе, мою работу Веник оплачивал исправно. Вот и сейчас деньги, которые он мне утром передал за выполненный заказ, позволят не только купить платье на лето, но и обеспечат две недели вполне сносных завтраков и ужинов. Правда, из каши или овощного супа… «Зато не растолстею», – утешила я себя. Хотя добреть мне и так было не с чего.

Кто-то скажет, что брать деньги с одногруппников – низко и мелочно. Что ж… Значит, у этого кого-то нет постоянной острой нехватки денег. А у меня, увы, такое финансовое положение, что я борюсь за каждый макарошек в кастрюле.

– Так когда вы сдадите мне лабораторную? – напомнил о себе Самуил Яковлевич.

– При следующем занятии, – на честном глазу заверила я преподавателя.

Тот хмыкнул и покачал головой:

– Смотрите сами, оно последнее в этом полугодии. А до сессии я вас без сданной лабораторной при всем желании допустить не смогу…

Такие люди, как Самуил Яковлевич, вызывали у меня невольное уважение. Может оттого, что исповедовали совершенно иную методику преподавания, в отличие от моей матери. Не «ты должен», а «тебе выбирать». Да и сама манера общения преподавателя не могла не импонировать.

Он никогда не «тыкал». Всегда на «вы» даже с желторотыми вчерашними абитуриентами. Хотя сам лектор – мужчина седой, грузный, с окладистой бородой и изрядным брюшком – был уже не в первый раз дедушкой: такому не зазорно на «ты» и к Гендальфу обратиться. Но, как признался один раз сам преподаватель, у него никогда и в мыслях не было сказать студенту, да и не только студенту, а кому бы то ни было, – «ты», если его собеседник не мог ответить ему тем же.

– Я обязательно … – начала было оправдываться.

Мне всегда было неудобно за свои «хвосты» перед Самуилом Яковлевичем, вдвойне оттого, что теорию автоматического управления я знала. И он тоже был в курсе, что я в его предмете разбираюсь. Иногда мне даже казалось, что преподаватель догадывался и о моих «калымах», но тактично молчал. Даже тогда, когда видел, что чертежи структурных и функциональных схем у разных студентов явно выполнены одной рукой. Он лишь усмехался в свою курчавую густую бороду и принимал работу. А потом на зачете с такой же милой улыбкой мог пытать дополнительными вопросами до посинения, выявляя, кто купил допуск, а кто действительно разбирается в предмете.

Из-за того, что другим я делала наперед, а себя задвигала в самый конец, и выходило, что сдавала зачастую все накопившиеся долги в последние дни перед сессией. Многие преподаватели лишь качали головой, сетовали, что вроде я девушка не глупая. Пеняли: в следующий раз не успею и пролечу с допуском, а там, глядишь, и со стипендией. Но все же практикумы и лабораторные принимали исправно.

Хотя у всякого правила бывает исключение. Такое случилось и у нашей группы. У всей сразу. Звали его Моджахедовна. Вернее, по документам именуемая Анна Леонидовна – дама, которой пора бы быть далеко за мадам, но по факту являющейся все еще мадемуазель. Отсюда и все супербонусы, которыми обладает классическая старая дева: вздорный характер, перепады настроения и полное отсутствие четко выраженной позиции. Иногда мне казалось, что эта последняя особенность характера: когда юная фройляйн мечется, выбирает и никак не может определиться – и есть основная причина, по которой наша Моджахедовна не перешла в статус фрау, дожив до седых волос. А потому у такой одинокой старушки и обнаружились неиспользованные тонны желчи и дотошности, которые она, за отсутствием супруга, и выплескивала на бедных студентов.

А если еще учесть, что преподавала сея дама почтенных лет философию – предмет необычайно нужный для будущих специалистов управления и информатики в технических системах, то масштаб того места, которое является радаром приключений, становился в разы больше. И не то, чтобы студенты ФИВТа были совсем уж далеки от тонких душевных материй, но Анна Леонидовна свято веровала, что философия – предмет, нуждающийся в самом трепетном отношении и скрупулёзном изучении. В итоге страдали все: и студенты, которые никак не могли проникнуться мудростью Фомы Аквинского и Канта; и Моджахедовна от нашей, как она выражалась, «дури»; и, собственно, сам предмет философия, дружно проклинаемый нерадивыми адептами ФИВТа.

К слову, отчего Моджахедовна получила свое прозвище: ее коллоквиумы напоминали хождение по минному полю. Одно неверное слово – и… Анна Леонидовна превращала юные студенческие мозги в фарш безо всякой анестезии.

– Идите, Катерина, – вернул меня в реальность голос Самуила Яковлевича, – и помните, вы обещали.

Я лишь благодарно кивнула и, закинув на плечо ремешок от сумки, поспешила в коридор. Следующие пары были в другом корпусе. Надо спешить. Радовало лишь то, что сейчас на улице тепло, даже не просто тепло, а жарко. Не надо тратить времени, упаковываясь капустой в куртку – шапку – шарф, да еще и стоять очередь в гардеробе, чтобы их добыть. Нет, сейчас все гораздо проще – выбежать на крыльцо и легкой рысью стартануть до пятого корпуса, благо он через дорогу.

Успела я как раз вовремя. Едва зашла в аудиторию и приземлилась за парту, как прозвенел звонок.

– Чего Яковлевич хотел? – скорее для проформы поинтересовался мой сосед Сашка.

– Как всегда, напоминал о крайнем сроке сдачи.

– А, это он любит, – понимающе протянул одногруппник.

Но тут хлопнула дверь, оповещая о том, что в аудитории появилась та самая Анна Леонидовна. Я мысленно перекрестилась. Сашка вздрогнул. Апокалипсис начался.

Моджахедовна обвела цепким взглядом нашу группу, наверняка не просто отмечая в памяти, а запоминая имена прогульщиков навечно. К слову, таковых было всего двое: Венька (ему многое в вузе было по барабану и по блату) и Карина – девушка, которой по причине скорого обретения счастья материнства прощалось многое.

Преподавательница поджала губы, открыла свой конспект и стала диктовать сухим менторским тоном. Время от времени она отшвартовывалась от кафедры и величественным кораблем плыла меж парт, занятых преимущественно парнями. Девушек в нашей группе, помимо меня и беремючей Карины, было всего трое. И отчего-то Моджахедовна любила отрываться именно на нас, задавая вопросы покаверзнее. Похоже, чувство женской солидарности у Анны Леонидовны отвалилось вместе с пуповиной.

Ее пара выматывала меня почище, чем пять часов, которые я проводила надраивая машины на автомойке. Увы, денег за чертежи и расчёты, которые я делала накануне сессии, и стипендии катастрофически не хватало. Потому я три раза в неделю рьяно мыла и пылесосила. Благо пока здоровья хватало выдержать эту гонку. Но это сейчас, а что будет на четвертом курсе – я боялась даже загадывать. Точно знала одно: буду царапаться до последнего, но обратно в свой городок не вернусь.

Моя мать, которая придерживалась в жизни принципа: главное вовремя обидеться, – извиняться за резкие слова не спешила. Она даже не звонила. Лишь два раза в год присылала смски: на мой День рождения и на Новый год. Видимо, считала, что блудная дочь должна каяться первой и вымаливать у нее прощение.

Я отвечала ей тем же. А поскольку приступами эпистолярного вдохновения не страдала, то и мои сообщения были длиной в пару предложений и тоже прилетали абоненту «мама» два раза в год.

В общем, у нас установился нейтралитет.