Мифы о Китае

Глава 3. В китайском нет грамматики

Разговор на кухне, второй час. Кто-то узнал, что я преподаю китайский, и радостно сообщает: «Зато у них грамматики нет вообще. Мне рассказывали: слова просто ставишь подряд, и всё. Я моя твоя не понимай, вот вам и весь китайский». Он не издевается, он искренне утешает: раз с иероглифами так тяжело, пусть хоть где-то будет полегче.

Тот же тезис в более культурной упаковке звучит на лекциях по общему языкознанию: китайский изолирующий язык, морфологии нет, значит, грамматика сведена к минимуму. Из этого делают вывод, что учить там нечего, надо просто набрать слов побольше и расставлять их в правильном порядке.

Утешение ложное. Грамматики в китайском ровно столько же, сколько в любом другом языке, просто она лежит не там, где вы привыкли искать.

Причина первая и самая уважительная: путаница между грамматикой и морфологией. В школе нас учили, что грамматика это таблицы. Склонение существительных, спряжение глаголов, шесть падежей, три рода, виды и наклонения. Если понимать грамматику так, то в китайском её действительно почти нет. Существительное не изменяется, глагол не изменяется, прилагательное не согласуется, окончаний нет как явления. Открываешь учебник, а таблиц нет. Значит, и грамматики нет.

Но грамматика это не таблицы. Это правила, по которым слова соединяются в осмысленное высказывание. Языки решают эту задачу разными средствами. Одни навешивают на слово окончания, другие ставят служебные слова, третьи жёстко фиксируют порядок. Русский пошёл по первому пути, китайский по второму и третьему. Отсутствие окончаний означает не отсутствие правил, а перенос правил в другое место, и правил этих не меньше, а иногда и больше, потому что расплачиваться за свободу окончаний приходится строгостью всего остального.

Причина вторая историческая. Языкознание девятнадцатого века выстроило языки в иерархию, где вершиной оказались флективные языки индоевропейского типа, то есть, по счастливому совпадению, языки самих исследователей. Языки без словоизменения считались стоящими ниже, ближе к началу пути, а иногда прямо описывались как детские или примитивные. Китайский попадал в эту категорию автоматически. Научная мода давно прошла, оценочные ярлыки отвалились, а осадок в виде «там всё просто» остался и переселился в разговорную речь.

Причина третья домашняя. В самом Китае грамматика как отдельная дисциплина появилась поздно. Классическая китайская филология была великолепной, но занималась другим: толкованием знаков, этимологией, рифмами, комментированием канонов. Синтаксис никто отдельно не описывал, потому что не было такой задачи. Первая систематическая грамматика китайского языка, написанная китайцем, вышла в самом конце девятнадцатого века и была построена по образцу латинской. Автор честно раскладывал китайский материал по латинским полкам, и часть полок предсказуемо пустовала. Отсюда легко было заключить, что и материала нет.

И причина четвёртая, бытовая. Русско-китайский торговый жаргон, который бытовал на границе и в приграничной торговле, действительно был устроен предельно грубо: русские слова, минимум изменений, порядок как получится. Знаменитое «моя твоя не понимай» это не китайский язык и даже не попытка на нём говорить, это упрощённый контактный жаргон, в котором обе стороны отказались от своей грамматики ради скорости сделки. Но фраза осталась в анекдотах и стала для многих образцом того, как говорят китайцы.

Начну с простого опыта. В русском можно сказать «Маша любит Петю», а можно «Петю любит Маша», и смысл не изменится, потому что окончание винительного падежа держит роли на месте. В китайском такой роскоши нет. 我爱你 (wǒ ài nǐ) это «я люблю тебя», а 你爱我 (nǐ ài wǒ) это «ты любишь меня». Ничего, кроме порядка, эти два предложения не различает. Свобода перестановки, к которой мы привыкли, оплачена окончаниями. Нет окончаний, нет и свободы.

Дальше порядок только ужесточается. Обстоятельство времени идёт перед глаголом, а не после: 我明天在家看书 (wǒ míngtiān zài jiā kànshū, я завтра дома буду читать). Сказать «я читаю дома завтра» нельзя, это не стилистическая неловкость, а грамматическая ошибка. Обстоятельство места тоже стоит перед глаголом. Наречия вроде 也 (yě, тоже) и 都 (dōu, все, оба) жёстко привязаны к позиции непосредственно перед сказуемым, и сдвинуть их некуда.

Определение всегда предшествует определяемому, включая целые придаточные. То, что по-русски идёт после существительного, по-китайски идёт перед ним: 我昨天买的书 (wǒ zuótiān mǎi de shū, книга, которую я вчера купил). Буквально это «мною вчера купленная книга», и служебное слово 的 (de) держит всю конструкцию. Стоит его забыть, и предложение рассыпается.

Теперь про то, чего в русском нет вовсе. Счётные слова. Нельзя сказать «три книги», не вставив между числом и предметом специальное слово, и слово это выбирается по свойствам предмета. 一本书 (yī běn shū, одна книга), 一张桌子 (yī zhāng zhuōzi, один стол), 一条鱼 (yī tiáo yú, одна рыба), 一只猫 (yī zhī māo, одна кошка), 一件衣服 (yī jiàn yīfu, один предмет одежды). Плоское и листовое требует одного слова, длинное и гибкое другого, животные третьего. Таких счётных слов несколько десятков в активном употреблении, у некоторых существительных допустимо два варианта с разным оттенком, а ошибка в выборе режет ухо примерно как неверный род в немецком. Универсальное 个 (gè) выручает, но постоянное его употребление сразу выдаёт иностранца.

Про время в первой главе уже говорилось: глагол не спрягается. Но из этого не следует, что говорящий свободен. Вместо времени китайский тщательно отмечает вид, то есть характер протекания действия, и делает это набором служебных элементов. 了 (le) указывает на завершённость или на смену состояния. 过 (guo) сообщает, что опыт такой был: 我吃过北京烤鸭 (wǒ chīguo Běijīng kǎoyā, мне доводилось есть утку по-пекински). 着 (zhe) обозначает длящееся состояние: 他站着 (tā zhànzhe, он стоит). 在 (zài) перед глаголом показывает, что действие идёт прямо сейчас: 我在吃饭 (wǒ zài chīfàn, я как раз ем).

Одно только 了 способно испортить студенту несколько месяцев жизни, потому что его употребление зависит от того, что именно вы хотите сообщить. 我不吃 (wǒ bù chī) это «я не ем, не буду». 我不吃了 (wǒ bù chī le) это «я больше не ем, всё, наелся». Разница между этими фразами за столом принципиальная, и держится она на одном служебном слоге.

Отрицаний в китайском два, и выбор между ними тоже грамматика. 不 (bù) отрицает намерение, привычку, свойство, будущее. 没 (méi) отрицает совершившийся факт и наличие. 我不去 (wǒ bù qù) это «я не пойду». 我没去 (wǒ méi qù) это «я не ходил». Перепутать их значит сказать нечто иное, а не просто сказать коряво.

Дальше начинается то, чего европейский студент обычно вообще не ожидает. Результат действия в китайском выражается отдельным элементом после глагола. 看 (kàn) это «смотреть», а 看见 (kànjiàn) это «увидеть». 听 (tīng) это «слушать», а 听懂 (tīngdǒng) это «понять на слух». 找 (zhǎo) это «искать», а 找到 (zhǎodào) это «найти». Между усилием и результатом проведена жирная черта, и говорящий обязан выбрать сторону.

К этому пристраивается конструкция возможности: между глаголом и результатом вставляется 得 (de) или 不 (bu), и получается «могу» или «не могу» применительно к конкретному действию. 看得懂 (kàndedǒng) значит «читаю и понимаю», 看不懂 (kànbudǒng) значит «смотрю, но не понимаю». Никакого модального глагола тут нет, работает сама конструкция.

Есть и вещи вовсе экзотические. Конструкция с 把 (bǎ) выносит объект вперёд глагола и сообщает, что с этим объектом нечто сделали и он изменился: 我把门关了 (wǒ bǎ mén guānle, я закрыл дверь, и она теперь закрыта). Употребляется она не всегда и не с любым глаголом, а по довольно тонким правилам, и это одна из тех тем, на которых спотыкаются даже продвинутые студенты. Есть пассив с 被 (bèi), обычно с оттенком неприятности: 我的自行车被偷了 (wǒ de zìxíngchē bèi tōu le, мой велосипед украли). Есть направление движения, которое приклеивается к глаголу и учитывает, где стоит говорящий: 进来 (jìnlái) это «войти сюда», 出去 (chūqù) это «выйти отсюда».

И, наконец, есть вещь, которой в наших учебниках нет вовсе: китайское предложение часто строится не как «подлежащее и сказуемое», а как «тема и то, что про неё сообщается». 这本书我看过 (zhè běn shū wǒ kànguo) буквально значит «эта книга, я её читал». Не ошибка, не разговорная вольность, а нормальный, очень частотный способ строить фразу.

Так что грамматика есть. Просто она не в окончаниях, а в порядке, служебных словах, счётных словах, видовых показателях, результативных элементах и структуре высказывания. Список правил ничуть не короче, а некоторые из них тоньше и коварнее наших, потому что не имеют опоры в родном языке.

Правда в том, что словоизменения действительно почти нет, и это огромное облегчение. Не нужно зубрить парадигмы, не нужно согласовывать прилагательное, не бывает неправильных глаголов, нет исключений в спряжении, потому что нет спряжения. Форма слова одна и та же во всех позициях, и это экономит месяцы, которые в немецком или испанском уходят на таблицы.

Правда и в том, что начальный этап получается неожиданно быстрым. Через несколько недель человек уже строит правильные простые предложения, и это подлинное ощущение, а не иллюзия. Сравните с первыми неделями любого европейского языка, где на построение той же фразы требуется помнить пять формальных мелочей.

Правда, наконец, и в том, что китайский многое отдаёт на откуп контексту. Подлежащее регулярно опускается, если оно и так понятно. Число существительного чаще всего не выражается: 书 (shū) это и «книга», и «книги», и уточняется это только при необходимости. Не всякий глагол требует показателя вида, значительная часть фраз обходится без единого служебного слова. Внешне это и правда выглядит как речь без грамматики, особенно если слушать, не понимая.

И ещё одна честная оговорка. Классический письменный язык, на котором написана вся старая литература, устроен ещё более сжато, там опущено почти всё, что можно опустить, и понимание держится на контексте и знании традиции. Человек, заглянувший в такой текст с подстрочником, легко решит, что перед ним набор слов без связи. Связь есть, просто она не проговорена.

Грамматика в китайском не отсутствует, она переехала: из окончаний в порядок слов и служебные элементы. Учить её проще на старте и заметно труднее в середине пути, когда выясняется, что 了 ставится не всегда, а 把 не всегда можно, и объяснить это одним правилом никто не берётся.

Глава 4. Иероглифов десятки тысяч, и надо знать все

Разговор в поезде. Сосед узнаёт, что я преподаю китайский, и первым делом спрашивает цифру: «А сколько там иероглифов?» Я говорю, что в самых полных словарях больше восьмидесяти тысяч. Сосед делает лицо человека, которому подтвердили худшие опасения, и подводит итог: «Ну вот. Всё, вопрос закрыт».

Вопрос при этом даже не был открыт, потому что цифра, которую я назвал, к изучению языка отношения почти не имеет. Но звучит она внушительно и запоминается намертво. В разговорах фигурируют самые разные числа: пятьдесят тысяч, восемьдесят тысяч, сто тысяч. Все они по-своему верны и все одинаково бесполезны, потому что описывают не то, что человек думает.

Откуда взялось.

Источник у мифа честный, это словари. Китайская лексикографическая традиция древняя и на редкость дотошная. Первый большой словарь знаков был составлен около двух тысяч лет назад и содержал примерно девять с половиной тысяч единиц. Каждый следующий словарь включал предыдущий и добавлял к нему всё, что успело появиться, попасться в старых надписях или встретиться у одного-единственного поэта. К восемнадцатому веку большое императорское собрание насчитывало свыше сорока тысяч знаков. Современные компьютерные своды переваливают за восемьдесят тысяч.

Ключевое слово тут «включал предыдущий». Китайский словарь знаков это не список того, чем пользуются, а инвентарь всего, что когда-либо было написано. Туда входят древние формы, вышедшие из употребления две тысячи лет назад. Варианты написания одного и того же знака, отличающиеся одной чертой. Знаки, встречающиеся в одном древнем тексте и больше нигде. Редкие фамильные знаки, которые носит одна семья в одной провинции. Знаки для местных слов, существующие только в диалектной записи. Химические элементы, придуманные в девятнадцатом веке. Знаки, чьё значение никто уже не может восстановить, и они честно снабжены пометой «значение неизвестно».

Сравнение, которое ставит всё на место. Полный словарь английского языка содержит порядка полумиллиона слов, включая устаревшие и специальные. Значит ли это, что англичанин знает полмиллиона слов? Нет. Образованный носитель распоряжается несколькими десятками тысяч, а в бытовой речи ему хватает пары тысяч. Никого это не пугает, потому что мы понимаем разницу между словарём и человеком. С китайским эта разница почему-то теряется.

Есть и вторая причина, посерьёзнее. Мы бессознательно приравниваем иероглиф к слову. Раз восемьдесят тысяч знаков, значит, восемьдесят тысяч слов, и все надо выучить по отдельности, потому что подсказки в написании нет. Вот это допущение и есть настоящий источник ужаса, и оно неверно вдвойне.

Начнём с цифр, которые действительно что-то значат.

Государственный список наиболее употребительных знаков современного китайского языка включает порядка трёх с половиной тысяч единиц, разделённых на два уровня: около двух с половиной тысяч самых частотных и около тысячи частотных. Этот список составлялся не по вдохновению, а по подсчётам на больших массивах текстов, и он покрывает практически всё, что печатается в газетах и книгах.

Дальше начинается арифметика, ради которой стоило заводить разговор. Частотность знаков распределена крайне неравномерно. Примерно тысяча самых употребительных знаков покрывает около девяноста процентов обычного текста. Полторы тысячи дают около девяноста пяти процентов. Две с половиной тысячи подбираются к девяноста девяти. Каждая следующая тысяча приносит всё меньше пользы, и после четырёх тысяч прибавка измеряется десятыми долями процента.

Практически это значит вот что. Человек, знающий три тысячи знаков, читает газету, вывески, договор, переписку и современную прозу, спотыкаясь на редких именах собственных и специальных терминах. Не потому, что он выучил всё, а потому, что оставшиеся семьдесят семь тысяч знаков в этих текстах не встречаются. Никогда. Ни разу за всю жизнь читателя.

Носитель языка находится примерно в том же положении, что и вы с русскими словами вроде «камергер» или «ретирада». Выпускник китайской школы уверенно владеет тремя с лишним тысячами знаков. Человек с высшим образованием знает больше, тысяч пять, и часть из них узнаёт, но не напишет от руки. Специалист по древним текстам знает ещё больше, и это его профессия, ровно как знание старославянских форм это профессия филолога, а не общее требование к гражданину.

Теперь про допущение «один знак равен одному слову». Оно неверно, и неверно в очень выгодную для учащегося сторону.

Современный китайский язык преимущественно двусложный. Подавляющее большинство слов состоит из двух знаков, и знаки эти вы уже знаете по отдельности. Это превращает изучение лексики из зубрёжки в комбинаторику.

Возьмём знак 学 (xué, учиться). Из него растут: 学生 (xuéshēng, ученик), 学校 (xuéxiào, школа), 学习 (xuéxí, учиться), 大学 (dàxué, университет), 中学 (zhōngxué, средняя школа), 小学 (xiǎoxué, начальная школа), 同学 (tóngxué, соученик), 学期 (xuéqī, семестр), 数学 (shùxué, математика), 化学 (huàxué, химия), 文学 (wénxué, литература), 医学 (yīxué, медицина). Один выученный знак раскрывается в десятки слов.

Или 车 (chē, повозка, машина). 汽车 (qìchē, автомобиль), 火车 (huǒchē, поезд), 自行车 (zìxíngchē, велосипед), 出租车 (chūzūchē, такси), 车站 (chēzhàn, станция), 车票 (chēpiào, билет), 停车场 (tíngchēchǎng, парковка). Знак один, слов много, и каждое новое опознаётся почти без усилий.

Особенно наглядно это в терминологии. Русскому студенту-медику приходится отдельно учить латинско-греческие корни, потому что «гастрит» и «желудок» не связаны для него ничем. Китайская терминология в значительной части прозрачна для любого грамотного человека: 胃 (wèi) это желудок, 炎 (yán) это воспаление, вместе получается воспаление желудка. Слово «кислород» это 氧气 (yǎngqì), а «водород» 氢气 (qīngqì), и второй знак в обоих случаях 气 (qì, газ), так что принадлежность к классу видна сразу.

Отсюда странная на первый взгляд особенность. Китайский тяжело начинать и легко продолжать в части лексики. Первые полторы тысячи знаков даются потом и кровью, потому что каждый приходится ставить на пустое место. После этого рост словаря идёт быстро, потому что новые слова собираются из уже известных деталей, а незнакомый знак встречается всё реже.

Есть ещё один утешительный факт, о котором редко говорят. Знаки состоят не из произвольных линий, а из повторяющихся частей. Ключей, то есть смысловых элементов, около двухсот с небольшим, и они кочуют из знака в знак. Фонетических частей тоже ограниченное число. В результате знак из двенадцати черт запоминается не как двенадцать движений, а как две-три знакомые детали, поставленные рядом. Это разница между запоминанием случайного набора символов и запоминанием слова из знакомых слогов. Первые сто знаков поэтому даются мучительно, а тысячный уже почти не требует усилий: рука и глаз научились видеть структуру.

И последнее по этой части. Норматив стандартного экзамена по китайскому для иностранцев выстроен реалистично. Начальный уровень требует полутора сотен слов, второй около трёхсот, дальше счёт идёт на шестьсот, тысячу двести, две с половиной тысячи. Никаких восьмидесяти тысяч там нет и близко, потому что составители экзамена, в отличие от участников застольных разговоров, знают, чем пользуются живые люди.

Первое и главное: знаков всё-таки нужно очень много по сравнению с алфавитом. Три тысячи это не тридцать три буквы, и притворяться, будто разницы нет, глупо. Освоение письменности действительно требует нескольких лет регулярной работы, и это тот самый пункт, из-за которого китайский попадает в списки самых трудоёмких языков.

Второе: знаки забываются. Это их отдельное свойство, к которому европейский студент не готов. Слово, записанное буквами, вы восстановите по звучанию даже спустя годы. Иероглиф, который вы не видели полгода, может выпасть целиком, и восстановить его неоткуда, кроме памяти. Поддержание словаря знаков требует постоянного чтения, иначе он тихо осыпается.

Третье, и это уже про самих китайцев: явление, известное как забывание иероглифов при наборе текста. Все давно пишут на телефоне и компьютере, вводя слова по звучанию латиницей и выбирая нужный вариант из списка. Узнавание работает прекрасно, а вот активное написание от руки слабеет. Ситуация, когда взрослый образованный человек вдруг не может вспомнить, как пишется довольно обычный знак, и лезет в телефон, чтобы подсмотреть, совершенно рядовая. Об этом много писали и в самом Китае, и это не паника, а честное наблюдение.

Четвёртое: специализированные области действительно требуют выхода за пределы трёх тысяч. Классическая литература, буддийские тексты, старые документы, географические названия, редкие фамилии, медицинская и техническая терминология тянут за собой знаки, которых в частотных списках нет. Человек, который заявляет, что три тысячи знаков закрывают вообще всё, преувеличивает не меньше того, кто пугает восемьюдесятью тысячами.

Восемьдесят тысяч знаков это опись склада за две тысячи лет, а не список обязательного к изучению. Работать вы будете с тремя тысячами, и они складываются в десятки тысяч слов, которые не надо учить по отдельности. Трудность китайской письменности реальна, но она в другом: не в количестве, а в том, что выученное надо всё время держать на виду.

Глава 5. Китайский язык один, просто с диалектами

Диалог, который я слышал в аэропорту. Двое соотечественников обсуждают предстоящую поездку. «Ты же в Гуанчжоу летишь? Ну ты там на своём китайском поговори». Второй отвечает уверенно: «Да там то же самое, просто диалект. Как у нас в Вологде окают». Первый удовлетворённо кивает.