- -
- 100%
- +
– Бабушка! – позвал он тихонько, добравшись до ее кровати. – Море пришло.
Бабушка будто этого и ждала. Она мгновенно подскочила и, не медля, опустила сразу обе ноги в зябкое море, разлившееся на полу.
– Бери скорее тряпки и ведро! Помогай! – скомандовала бабушка.
Это было похоже на эстафету «Кто больше наберет». Ромка заставлял себя думать так, иначе было бы ужасно скучно и холодно возиться в этой воде. Они небрежно бросали тряпки «в море», а затем выжимали их в ведро, но воды было так много, что обычных тряпок не хватало и в ход шло все – и полотенца, и одежда. Как Ромка ни старался, но бабушкино ведро наполнялось быстрее, и она раз за разом выплескивала его прямо из окна на песчаную дорогу, которая превратилась в бурую реку.
Постепенно светало. Море на полу обмелело и понемногу испарялось, обнажая мокрый, кажущийся гнилым пол.
Вдруг раздался стук в ворота, и бабушка вышла посмотреть, кто там. Это оказалась соседка. Ромка побаивался ее, потому что знал: она – цыганка. Ее звали Роза.
Однажды бабушка рассказывала, как ее собственного брата в детстве чуть не похитила настоящая цыганка. Тот играл на улице без разрешения. Когда она заметила, что брата нет дома, незнакомая женщина уже подхватила его под мышки и свернула за угол. Но бабушка успела догнать и даже отобрать его. Эта история до сих пор вызывала в Ромке трепет – вдруг и Роза однажды похитит его, когда бабули не будет дома.
Роза была необычной соседкой. Ее отец когда-то выступал в настоящем цыганском театре в Москве и научил свою дочь петь песни надрывным голосом, от которого хотелось плакать без причины. Она с детства знала много стихотворений, которые заучивала наизусть, чтобы прочесть перед зрителями, и особенно уважала таинственных и древних арабских поэтов.
Зимними вечерами она заходила в гости с испеченным пирогом, бабушка усаживала ее у печки, и тогда Роза принималась читать стихи. Иногда даже свои собственные. Но свои получались у нее гораздо хуже арабских. Все они были о несчастной любви – в общем, скукота. О чем еще пишут женщины!
Кроме сочинения стихов Роза еще и танцевала, и как раз это удавалось ей просто превосходно. Иногда, когда было подходящее настроение, она снимала с плеч черную вязаную шаль с большими кистями и выплясывала перед бабушкой, отстукивая по полу каблуками твердой подошвы тапок. Без музыки, просто так. Музыка ей была не нужна – она слышала мелодию внутри себя. Отдышавшись, Роза вешала шаль на спинку пустого стула и всегда говорила одно и то же: «Танец для женщины – всегда битва с судьбой. И партнер в этом танце – смерть». Ромка не понимал, что это значит, но ему нравились страшные тайны и что-то мрачное, что жило в ее голосе.
Были у Розы и другие странности. По воскресеньям она ходила к церкви просить милостыню. Не сказать, что у нее не было денег – она торговала на рынке шерстяными шалями, которые вязала сама, и жила богаче всех соседей. Стоять у храма было скорее развлечением, хобби. Как театральный кружок.
Там, у церкви, она негромко, но очень выразительно декламировала стихи. Некоторые люди даже специально приходили ее послушать и бросали монетки. Иногда она выхватывала своим пронизывающим ýгольным взглядом кого-то из толпы и уговаривала погадать. И тогда этот человек тоже давал ей денег. В приходе Розу не любили и прогоняли, но она все равно возвращалась. Ей было наплевать, что думает о подобных занятиях Бог. В конце концов церковнослужители так привыкли к ней, что смирились.
У Розы была дочка Рамина. Она жила без отца и тоже любила танцевать и читать стихи, подражая матери. Летними вечерами Рамина дожидалась темноты и выходила во двор в длинной разлетающейся юбке, перешитой из маминой. Она танцевала на носочках в темноте босиком, наступая на сухие листья винограда, растущего над двором и закрывающего Рамину днем от солнца, а вечером – от звезд. Она думала, никто не видит ее за густыми зарослями, окаймлявшими забор. Но Ромка часто подглядывал в щелочку со стороны улицы. Она была единственной девочкой в их переулке и, может быть, поэтому нравилась всем. И Ромке тоже.
* * *– Шел бы ты погулять! – сурово сказала Роза. Она никогда со мной не церемонилась, хоть и была в гостях. – У нас взрослый разговор.
Я ненавидел, когда так говорили. Прямо противно! Какие у них могли быть секреты, которые считались бы слишком взрослыми для меня? Это просто унижает человеческое достоинство! К тому же только рассвело! Холодно! Шесть утра! И какая-то соседка выгоняет меня из собственного дома! Что мне делать на пустом берегу?
Я с надеждой посмотрел на бабушку. Она всегда все понимала, но на этот раз отмахнулась:
– Иди-иди. Ничего. Подыши свежим воздухом. Роза, ты что так рано? У вас тоже потоп?
Пришлось идти. Я наспех застегнул куртку, поднял воротник и надел капюшон – зимой у моря очень холодно. Ветер пронизывает насквозь, и ноль градусов ощущается почти как минус двадцать.
Когда я спустился по каменистым ступенькам к пасмурному пляжу, оказалось, что он не пустой: на берегу, сидя на корточках, что-то рассматривал мой лучший друг Алешка. Не Алёшка, а именно Алешка. Вообще-то его звали Олежка, через «о». Но это имя ему не шло: когда я узнал, что его настоящее имя Олег, то очень удивился. Не мог он быть Олегом. Родители ошиблись с именем. Раньше-то я думал, что он Алешка от имени Алеша. Есть же писатель Юрий Олеша, который придумал «Трех Толстяков». Поэтому так уж повелось, и я всегда звал его именно Алешей-Алёшей. Алешка знал это и не обижался.
Алешка собирал сердолики и агаты. Они «водились» только в этом месте. Если проехать на электричке чуть дальше за город, на юг, – там было бы больше гальки, но сердолики встречались реже и более мелкие. А затем и вовсе пропадали. На других пляжах, к западу, где начиналась курортная полоса детских лагерей и санаториев, сердоликов не было вовсе. То ли их собрали еще тогда, когда обустраивали пляжи, то ли просто не выносило течением в том районе. Второй вариант был вернее, потому что наш пляж мы обирали регулярно, и все же сердолики не кончались: шторм постоянно выбрасывал новые.
Сердолики попадались разных цветов: опалово-белые, шафрановые, зеленовато-дымчатые, кирпичные – почти всегда с причудливыми прожилками узоров. Отличить их от обычной гальки или кварца было проще простого: стоило посмотреть через такой камешек на солнце, как он просвечивался насквозь, загораясь огненной вспышкой. Это была не пустая прозрачность, как у горного хрусталя или обточенного морем осколка стекла: сердолики отличал необыкновенный медовый отсвет – переливающийся, таинственный, лунно-каменный. Такое сложно было объяснить отдыхающим: сколько мы ни рассказывали друзьям из других городов, они все равно находили не то – или кварц, или стёкла, или какую-то полупрозрачную гальку, но у нас, местных, глаз был наметан.
– Много собрал? – спросил я, подойдя к Алешке.
– Привет! Во! – Он раскрыл ладонь, на которой горела небольшая горстка драгоценных самоцветов.
– Мелкие какие-то сегодня, – придирчиво и вредно прищурился я.
– Зато красный есть! – парировал Алешка. – И смотри, с каким узором! Как глаз!
Он протянул крохотный камешек, похожий на гранатовое зерно. На его боку белело пятно с наплывами желтого и темной каплей в середине. Я взял сердолик и посмотрел сквозь него на солнце.
– Ого, редкий! – Стало немного завидно.
– Редкий! – подтвердил Алешка. – Такие всегда самые красивые, хоть и мелочь.
– Ты его береги. Никому не отдавай.
– Уж сберегу. Я ж не Женька.
Женька жил в конце переулка. Мы звали его Джоном. Обаятельный, высокий, с аккуратными рыжими кудрями, он нравился всем девчонкам. Женька был на год старше нас и уже работал и даже ездил на отцовском мопеде. Кроме того, он умел переворачиваться на перекладине и лучше всех делал сальто, прыгая с пирса. А еще у него был недюжинный талант находить огромные сердолики. Прямо булыжники.
Несмотря на то что Джон был хамоватым и дерзким типом, с девчонками он всегда держал себя на удивление галантно и вежливо, в отличие от нас. И они, конечно, таяли. К Рамине Женька относился с подчеркнутым рыцарством. Он редко ходил купаться, но если видел в нашей компании Рамину, то непременно присоединялся. Мы почти никогда не возились с ней в присутствии других ребят, Женька же никого не стеснялся и при всех дарил Рамине свои гигантские драгоценные булыжники, которые ему ничего не стоило находить. Пока мы копошились у прибоя, рассматривая микроскопические мокрые камешки, он мог прямо на ходу подобрать огромный сердолик метрах в трех от воды, где галька была крупная и сухая. Сколько мы ни пытались – ни разу не находили там ничего и близко напоминающего его сокровища.
– Женька говорит, надо искать подальше от воды. У прибоя галька мелкая. А там, где песок сухой, – там и камни крупнее, – начал умничать я.
– Ага, и ничего вообще не найдешь. Мне и здесь хорошо.
– Ну и сиди тут. А я попробую. Ты здесь и так уже всё собрал. Я подальше отойду.
– Давай. – Алешка сегодня был на редкость неконфликтный. Почти не спорит. Даже странно.
Я отошел на десять шагов. Потом увлекся и побрел дальше вдоль берега. Вот. Здесь галька крупная. Но сверху море все равно намыло мелких камешков. Нужно немного покопать. Я начал разгребать камни и песок ладонями. То и дело ногти упирались во что-то твердое – это были крупные булыжники, которые очень сложно выковыривать из песка. Они сидели плотно и глубоко. Наконец мне попался особенно настырный камень. Белый и гладкий, он вцепился во влажный после дождя и шторма песок так крепко, что я никак не мог его ни подкопать, ни подковырнуть.
Сзади незаметно подошел Алешка.
– Что это ты нашел?
– Да ничего тут нет. Ерунда. Нужно искать в другом месте, – отмахнулся я.
Он вгляделся внимательнее.
– Слушай… Это же… кажется… кость.
Я обмер.
– И правда… Фу, гадость какая! Наверное, череп дельфина. Ну его!
– Вряд ли шторм мог вкопать кости так глубоко. Они же легкие. Я сколько раз видел. Прибой просто выбрасывает их на берег, они и валяются сверху.
– Может, собаку мертвую кто закопал.
– На пляже? Ну так себе идея. Хотя после зимних штормов что угодно может быть. Здесь ведь берег был широкий, сам знаешь. Значит, это место было когда-то довольно далеко от моря.
– Ну да, здесь же и поезд ходил.
– Слушай, а вдруг это…
– Пойдем лучше отсюда, а? Чего его трогать. – Мне стало не по себе.
– Нет, ты погоди. Теперь нужно выкопать, иначе я не успокоюсь.
– Зачем духов тревожить?
– Ты и так уже потревожил.
– А вдруг это…
– Человечий… – закончил мою мысль Алешка.
Мы посмотрели друг на друга. Форма «камня» была округлая, с трещинками. Алешка, не говоря ни слова, принялся делать подкоп, со всех сторон скребя шершавый песок ногтями. Он то и дело напарывался на гальку и шкрябал по ней – от этого звука озноб пробегал по спине. Через несколько минут мы вдвоем оказались сидящими у настоящей песчаной могилы, в которой лежал человеческий череп.
* * *– Давай похороним его по морскому обычаю. Привяжем большой камень, как якорь, и опустим в воду там, где поглубже. Так моряки делали. Только вместо камня – пушечное ядро.
– «Где поглубже»! – нервно передразнил я. – У тебя, наверное, лодка есть? Или парусник собственный? Или ты плыть собираешься туда, где поглубже, с большим камнем?..
– Нет. Мы похороним его не здесь, а возле пирса. Ты жди. Пока еще рано, людей нет. Я сейчас.
Мне показалось, что прошло лет сто. Или тысяча. Или миллионы. Прошли каменный век, бронзовый, железный… Будто я, как первобытный неандерталец, заблудившийся в веках, сидел на морском берегу. А рядом, в зияющей сырой яме, на дне которой проступала вода, лежал чуть присыпанный песчинками человеческий череп.
Я остался один на один с мертвецом. Чья-то неизвестная душа составляла мне компанию. Что он делал на этом месте сколько-то лет назад? Зачем нелегкая привела его сюда? Если это немец, разве он хотел умереть на чужом, незнакомом берегу?
Может, он любил звезды и решил выйти к морю, чтобы посмотреть августовской ночью на метеорный поток? А кто-то выследил, отправился следом и метнул нож в спину? Или пьяный «товарищ» отомстил за неудачно брошенное слово… Или он хотел увидеть оленью луну[2]… Об этом бабушке рассказывала Роза – я, конечно, все слышал.
По ее цыганским поверьям, луна каждый месяц принимает облик какого-нибудь животного. Тогда она становится опасна. Роза говорит, что полная луна у цыган – символ смерти, потому что она, мол, забирает души. Даже спать нельзя там, где на подушку падает лунный свет. Особенно маленьким детям и младенцам: во сне луна может украсть жизнь.
…Наконец Алешка вернулся. Скрючившись, одной рукой он волочил по песку большой цветочный горшок, который оставлял длинный след. Песчаную дорогу. Кильватер – как пройденный путь от корабля. Я помнил, что у них рос в этом горшке большой китайский гибискус. Бабушка еще просила от него веточку, которая у нас так и не дала корни. «Какой гибискус! Какой гибискус!» – вздыхала она. Под мышкой Алешка держал поддон от горшка, а из его кармана торчала авоська.
– Ну ты даешь! – посмотрел я на него. – А цветок куда дел?
Алешка неопределенно махнул рукой.
– Да ладно… Потом пересадим. Зато – чем не урна для праха? К тому же он тяжелый, глиняный. Никакой дополнительный камень не понадобится привязывать. Сверху еще песком засыплем и накроем поддоном, он тоже весит о-го-го.
– Как ты это все дотащил?.. А мама что?
– Мама еще спит. Пойдем скорее. Я скажу, что горшок разбил и выбросил, и подмел все.
– Это ты, конечно, хорошо придумал: мало того что дух немца потревожили, так еще и враньем дополним сверху.
– Так я ж ради дела…
– А привязать чем поддон этот?
– Вот, я взял: веревка – шпагат, этот, как его, джутовый! И вязаная авоська. С древних времен валялась у нас в сарае. Еще моя бабушка в такой авоське в молодости, наверное, кефир носила, как в фильмах. Она из ниток сплетена. Так что никакого загрязнения окружающей среды, все продумано! Это тебе не пакет! И не всплывет! – ухмыльнулся он.
– Вó дает, – покачал головой я.
– Пакет я тоже взял. Для песка.
Мы положили пакет на землю и начали рукой нагребать в него песок с мелкими камешками. Когда подняли, оказалось, что он ужасно тяжелый и вот-вот порвется.
– Мы его не дотащим до пирса. На трамвае, что ль? Две остановки. Пешком не вариант.
– Ага, а вдруг тетя Маря попадется? Спросит потом дедушку, куда это я ездил в восемь утра, с горшком твоим «разбитым». И мешком земли. На мусорку выбрасывать?
– Да откуда она знает про разбитый горшок? Мало ли.
– «Мало ли», «мало ли»! – передразнил я. – Такие вещи надо заранее продумывать. Велосипед нужен, вот что. Дедушкин подойдет! У него сзади ящик – как раз положим пакет с песком. А тебе придется сесть на раму и еще горшок как-то держать.
– Я не знаю, как ты такой велосипед не завалишь! – только и сказал Алешка.
– Раз ты такой умный, лучше скажи, как мы череп повезем, – огрызнулся я.
– Как-как! В горшок положим! Как!
* * *Когда мы с горем пополам добрались до пирса, солнце уже поднялось высоко. Если бы сейчас было лето, рыбаки уже брели бы домой с утренним уловом. Но зимой для такой рыбалки слишком холодно: порывистый ветер пронизывал насквозь – воздушные потоки, несущиеся с моря, сталкивались со степными ветрами и сбивали с ног. К тому же буйствовавший ночью шторм удерживал рыбаков от желания посидеть с удочками.
Хорошо, что я догадался про велосипед. Представляю, как бы мы тащили все это на себе. Доехав до конца причала, мы остановились. Я поставил горшок у самого края бетонных плит – там, где ржавые кнехты – такие бочки, к которым привязывают канаты во время швартовки судов.
Алешка не стал вытаскивать тяжеленный пакет с песком из ящика. Он просто продырявил его пальцем и наклонил велосипед. Неуверенная струйка посыпалась в горшок, погребая под собой череп.
– Жалко, ружья нет. Полагается выстрелить над могилой.
Алешка ждал, ждал, а потом, оглядевшись по сторонам, нетерпеливо расковырял дырку в пакете и наклонил велосипед еще больше, чтобы песок побыстрее наполнил страшный сосуд. Но, вместо того чтобы ровно засы́пать урну, пакет чересчур перевесился и вывалился из ящика. Оставшийся песок рассыпался по бетонной плите причала.
– Вот балда! – не выдержал я. – Хорошо хоть горшок не завалил. А то б еще череп выкатился и упал в воду. Поплыл бы за ним?
Пришлось горстями собирать песок и досыпáть остатки. Хоть мы и торопились, это заняло довольно долгое время. Наконец дело было сделано.
Прежде чем накрыть горшок поддоном, Алешка положил внутрь найденные сегодня сердолики. Среди них был и тот редкий, красный. С рисунком, похожим на глаз.
Я посмотрел на него с удивлением.
– Это еще зачем?
– Пусть будет. В гроб ведь кладут иногда освященные свечи. Или какие-то памятные вещи. Сердолики освящены морем. Это тоже святыня. А глаз – как талисман. Покойному будет приятно, что мы о нем позаботились, и его дух не станет топить корабли. А главное, не явится к нам.
Мы крепко примотали поддон веревкой и надели сверху сетчатую авоську. Затем кое-как перевернули тяжеленный горшок набок. Алешка завязал ручки авоськи снизу на три узла и беззвучно прочитал «Отче наш». После этого мы скатили его в море. Горшок увесисто, тяжело плюхнулся, распугав чаек на пирсе, и быстро пошел ко дну. Вскоре, всполошив мутноватые облака песка, он уже лежал под водой – в самой лучшей, самой прозрачной, чистой и светлой могиле, какая только могла быть.
Мы постояли немного, сняв капюшоны, а потом побрели домой пешком, по обе стороны от велосипеда. Говорить не хотелось, но я все же спросил:
– Какое сегодня число?
– Двенадцатое вроде. А что?
– Давай приходить сюда? Каждый год в этот день. Всегда, что бы ни случилось. Ведь у него здесь нет никого, кто бы принес на могилу цветы. А ведь наверняка у него остались дети, внуки, друзья. Может, они до сих пор верят, что он жив.
– Или ищут его могилу по разным городам.
– Но никогда не найдут. А так хотя бы мы…
– Погребенным в море бросают в воду гвоздики. И пускают венки. А мы будем приносить вместо цветов…
– Сердолики. Каждый год. Давай?
– Давай.
И больше мы не проронили ни слова. До самого дома.
Глава 2
«Бэзмиля, бэзмиля, бэзмиля…»
Когда мне было шесть, я боялся Розу еще больше. Помню, как-то вечером бабушка отправила меня к ней за солью. Роза с Раминой только переехали сюда, я их еще толком не знал.
На стук никто не отозвался и, приоткрыв скрипучие ворота, я протиснулся во двор, прошел мимо кустов и поднялся по ступенькам к дому. Дверь оказалась не заперта, и я вошел внутрь, робко позвав:
– Роза!..
Молчок. Никто не ответил.
Уже тогда я обращался к Розе по имени. Даже Рамина звала ее обычно не мамой, а Розой или еще иногда – «дáе»[3].
В доме было тихо и пусто. В прихожей не горел свет. Я уже собрался развернуться, как вдруг услышал странные звуки – было похоже, будто кто-то бормочет заклинания. Низкий заунывный голос угрожающе завывал:
– Бэ́змиля, бэ́змиля, бэ́змиля… – А потом быстро-быстро, пискляво-пискляво: – Сми́лям, смилям, сми́лям, сми́лям!
«Наверное, Роза вызывает шторм, как всякие заклинатели», – подумал я.
Было до жути страшно и одновременно любопытно. Пересилив себя, на цыпочках я прошел через прихожую и заглянул в комнату. Она была проходной и вела дальше, в коридор, откуда падал еле уловимый, неясный свет. Громко сглотнув, я большими шагами пересек комнату: в коридоре светилась узкая щель приоткрытой кухонной двери, из которой клубился влажный, горячий пар. Там же, за дверью, видимо, коптила керосиновая лампа: тусклый отсвет мерцал на полу неровной рябью, моргая и покачиваясь. Но вот сквозняк дохнул по ногам – и ползущие вдоль паласа облака испуганно разметались.
– Бэ́змиля, бэ́змиля, бэ́змиля… Сми́лям, смилям, сми́лям, сми́лям!..
«Ну точно! Зелье варит!»
Теперь я уже не мог идти на попятную. Хотелось подобраться еще ближе – заглянуть в щелку, раз уж пришел! Но половица под ногами предательски скрипнула.
– Кон дый?[4] – раздалось сердито.
«Это она мне? Сейчас выйдет и поймет, что я подглядывал! Брызнет на меня своим зельем и заколдует! Превратит в прыщавого скáта, утыканного шипами, в морскую лисицу!»
Я не стал дожидаться. Уже безо всякой осторожности, топая ногами, я бросился бежать из страшного цыганского дома. Роза вышла следом на крыльцо и, вытирая мокрые руки о юбку, крикнула вслед:
– Рома, на уджá! Со ту камэ́с?[5]
* * *– Ну как, дала Роза соли? – спросила бабушка, когда я ворвался в комнату и бросился ее обнимать.
– Какая там соль, ба! Там, там…
– Да что такое, Ромик? Чего ты так растормошился?
– Я не спросил про соль. Роза… Там… Зелье варит!
– Какое еще зелье?
– Отворотное!
Тут бабушка как начала хохотать! Она все смеялась и смеялась и никак не могла успокоиться, а я просто молча смотрел на нее – ну прямо как наш игрушечный Дед Мороз из ваты у елки.
Наконец перестав хохотать, она посадила меня на колени, укутала своим серым пуховым платком, – и сразу наступило лето. Стало тепло и спокойно. Бабушка смотрела на меня добрыми-добрыми, терпеливыми глазами. Ее крапчатые грубоватые руки, которые по выходным утопали в липком, тягучем тесте, так приятно гладили меня по голове. Ее тусклые, светлые глаза заглядывали мне в лицо участливо и ласково.
– Ты не обижайся, что я смеюсь, – виновато зашептала она. – Почему ты решил, что Роза – колдунья? Она – цыганка, но не ведьма же.
– Да-а? А она читала заклинания!
– Какие заклинания?
Я замялся.
– Ну не бойся, мне-то можешь сказать, я-то уж ничего тебе не сделаю. Чай, не заколдую.
– Нет, бабушка! – замотал я головой. – Она так страшно колдовала! Бормотала так жутко: «Бэ́змиля, бэ́змиля… Сми́лям, сми́лям!» Со свечкой! Ну или, может, лампой керосиновой… А из кухни шел пар.
Бабушка снова рассмеялась, но, заметив выражение моего лица, обняла, покачала на руках, будто я был совсем маленьким, и сказала:
– Ничего она не варит. Это она Рамину купает – в тазу, на кухне. Так горячую воду доливать проще. И теплее там. А заклинания твои… Рамина, видно, не любит мылом мыться, боится, что глазки щипать будет. Вот Роза и приговаривает: «Без мыла, без мыла, без мыла…», а потом: «С мылом, с мылом, с мылом, с мылом!» Маленький ты еще у меня. «Зелье варит!»
И она снова как покатится со смеху. А я так и сидел, как птенец в гнезде, укутанный в бабушкин пуховый платок. В нем было безопасно, тепло и совсем не страшно. И тогда я тоже начал хохотать. На весь дом. Вместе с бабушкой.
Глава 3
Картина на корабле
На берегу стоял заброшенный дом. Двухэтажный недостроенный замок из ракушечника – дырчатого песчаного камня, похожего на окаменевшую губку-мочалку. Сколько я себя помню, он был здесь всегда. Одиноко стоящий на отшибе дом дразнил прибой: волны никак не могли дотянуться до лестницы, которая вела на первый этаж. Незастекленные окна высматривали далекую линию, соединяющую море с небом. Иногда эту линию прошивала, как толстая цыганская игла, мачта далекого парусника. Где-то там он оставлял за кормой белую нить – кильватер – след, который тянется за кораблем и которого, конечно, не видно с берега.
Этот дом оставался символом вечности и надежности в постоянно меняющемся пейзаже города. Наверное, когда-то он был чьей-то мечтой. Кто-то, видимо, грезил, чтобы несколько поколений – дедушки, бабушки, братья, сестры, дети и внуки – жили вместе, устраивая суетливые, пестрые праздники, наряжая к Рождеству елку и гостеприимно раскрывая двери всем знакомым. Но средств у хозяина, верно, не хватило. А когда оказалось, что недострой находится в опасной зоне наступающего моря, которое размягчает грунт и грозится размыть фундамент, он достался нам, мальчишкам.
В своих фантазиях я видел этот дом средневековым рыцарским замком, на который напал страшный дракон. Именно он разрушил четвертую круглую башенку с винтовой лестницей внутри. Разрушил – и улетел, довольный своей победой.
Я любил приходить сюда, особенно когда грустно. Например, если отругают ни за что. Сегодня вот бабушка затеяла генеральную уборку. Обычно в это время она сердится по любому поводу, поэтому я стараюсь вовремя ускользнуть из дому, лишь бы не попадаться ей на глаза.
Как только я подошел к разбитым ступенькам черного хода, стало ясно: в доме кто-то есть. Я подумал, что это, пожалуй, бомж, решивший здесь переночевать. Теперь, вместо того чтобы смотреть на море с террасы второго этажа, придется сидеть на берегу. Раздраженно пнув дюну песка с торчащими из нее колючками-синеголовниками, я сердито направился к прибою: это мой дом! Мои владения! А какой-то бомж туда залез!