Рельсы под водой

Море сегодня было спокойное. Светлое-светлое. Светлее неба. Обычно это небо светлее, чем море, но иногда бывает и наоборот. Это очень красиво: вода становится водянисто-белого акварельного цвета со стальным отсветом, похожим на ртуть из разбитого градусника. Я видел такую ртуть. Она выглядит так, как если бы вы расплавили серебряную ложку и вылили жидкий металл на пол.

На берегу я был не один: по серо-белой мозаике камешков брел серо-белый котенок. Он не выглядел несчастным – наоборот, казалось, он занят важными делами. То и дело поглядывая на море, котенок мяукал. Но не жалобно, а деловито, будто разговаривая сам с собой. Когда я сел на холодный песок – подальше от прибоя, где полоса гальки еще не началась, – он подошел и начал тереться о мои ботинки, трогая любопытной лапкой развязавшийся шнурок.

– Привет, Синдбад-мореход!

Мы были знакомы. Котенок жил где-то неподалеку и часто бродил по берегу, охотясь на крабов и играя с шевелящимися от ветра перышками, которые теряли чайки. Я не знал, есть ли у него дом, и поэтому на всякий случай прихватывал с собой колбасу. Сегодня я принес несколько искромсанных кусочков мяса из супа, спрятанных под столом. Терпеть не могу мясо в супе! Вареное, склизкое, с прожилками!.. Бе-е…

Синдбад сразу учуял в моем кармане пакет с мясом и деловито полез туда, пытаясь подцепить его когтем. Я не стал дразнить котенка, развернул целлофан и начал кормить Синдбада прямо с руки – чтобы он сильнее ко мне привязался.

Отвлекшись, я перестал обращать внимание на дом, но вдруг почувствовал на себе пристальный взгляд. Обернулся. У окна второго этажа стоял человек в светлой байковой рубашке – тот самый, который вторгся в мои владения. Если можно было сказать «юный» о человеке, годящемся мне в отцы, – это лучше всего описало бы его. Издалека он казался таким же мальчишкой – ну, может, чуточку постарше. Опершись спиной на боковой откос окна, он чертил что-то на бумаге, которую придерживал левой рукой. Очевидно, делал набросок. С меня!

Я сердито встал, чтобы уйти. Мало того что влез в мой дом, так еще и рисует меня, не спросив разрешения! Опустив на песок ластящегося Синдбада, я невежливо развернулся и зашагал к дороге.

Вдруг в спину ударил острый носик бумажного самолетика. Я сердито остановился и поднял глаза на окно второго этажа. Художник дерзко улыбался и знаками показывал – мол, разверни. Хотелось отпихнуть этот «шедевр оригами» носком кроссовки, но, сам не зная почему, я подобрал его. Расправив линии сгибов, я увидел… себя.

Несмотря на то что карандашный набросок был сделан наспех, каждую деталь, каждую тень тщательно прорисовали. Знакомая сутулая спина согнулась над бело-серым котенком с топорщащейся шерстью и вздыбленным хвостом. Ветер откинул назад отросшую челку и тщетно пытался хотя бы немного разгладить мятые, неряшливо торчащие края рубашки. Вспыльчивые, выгоревшие брови удивленно вздернулись, а обычно опущенные уголки рта как будто шевельнулись в улыбке.

Но это еще что! Позади мальчишки, совсем близко от берега, стоял на якоре фрегат с пиратским знаменем. Хотя корабль находился на втором плане, он был непропорционально огромен и как будто пари´ л в воздухе, нависая над берегом и над водой. У него не было тени – ее отбрасывал один только черный флаг.

У меня не получилось скрыть восхищения, и я поднял потеплевшие глаза на художника. Кажется, он немного смутился. Улыбнувшись по-простому, без чувства превосходства, он нерешительно махнул мне рукой, подзывая к себе. Если бы это был обычный день, я из вредности не подошел бы. Но меня будто околдовали. Зачарованный рисунком, как под гипнозом, я поднялся по ступенькам на второй этаж.

– Ты не замерз? Ветерок сегодня… освежающий. Сейчас пойдем пить чай. Подождешь меня минут пять? Я только все соберу…

Такое впечатление, что мы были знакомы сто лет. Он и не спрашивал, пойду ли я, можно ли мне. Не объяснял куда. Вот так по-свойски – «сейчас пойдем пить чай». Я даже не нашел что ответить. Только неопределенно повел рукой и облокотился о стену, в молчании глядя, как он собирает карандаши и застегивает сумку.

– Кстати, меня Виктором зовут. Можно дядей Витей. А тебя?

– Роман, – выдавил я.

– Роман, значит. – Он улыбнулся широкой, открытой улыбкой. – Купер писал романы. И Вальтер Скотт. Ну что, пойдем? Я здесь рядом живу.

Вдруг я опомнился. Совсем я, что ли?! Собрался идти с первым встречным! Бабушка сто раз говорила, что нельзя даже разговаривать с незнакомыми людьми. Детей обычно так и воруют: заманивают куда-то. Пойдем, мол, дам тебе конфетку. Или: «Ой, мальчик, помоги котенка с дерева снять». Но это, конечно, совсем для маленьких. Тем, кто постарше, вешают лапшу про каких-нибудь упавших бабушек, просят зайти в дом, вызвать «скорую»… На машине предлагают подвезти… Я все прекрасно понимал! В газете время от времени печатали объявления о пропавших людях. Поэтому нерешительно, с предательской дрожью в голосе я промямлил:

– Мне… идти надо. Извините. Отец ждет за углом. – Я отступил на шаг и тут же понял свою оплошность.

Он тоже понял и расхохотался. Я покраснел. Это бабушка вечно говорила мне, что, если незнакомый человек зовет куда-то, нужно сказать, что тебе некогда, что кто-то из старших (лучше всего – отец, отцов больше боятся) где-то неподалеку, за углом, и сейчас придет.

– Ты меня не бойся. – Он посерьезнел. – У меня такой же, как ты, сын есть. Николай. Ты приходи, когда сможешь. Днем я почти всегда дома. Если выйти отсюда к дороге – второй дом налево. Ворота зеленые. У бабушки разрешения спроси. Скажи, к дяде Вите и Коле. Она меня помнит. Здесь все меня знают. Я свой, местный. Приезжаю, правда, «набегами» – в отпуск на пару недель, да и то не каждый год. В прошлом году вот был… А так – в Питере теперь живу, преподаю в Академии художеств имени Репина. Знаешь Репина? Художник такой. «Иван Грозный», «Бурлаки на Волге», «Садко»…

Я знал. У Алешки дед тоже художник. Только он в Москве. Раньше он работал на ситцевой фабрике. На фабрике делали ткани, а Алешкин дедушка рисовал для них эскизы – разные узоры на бумаге, которые потом переносили на ткань. Что и говорить, Алешка очень гордился дедом. От деда у него дома было много альбомов с репродукциями – это такие фотографии известных картин. Они стояли за стеклом книжного шкафа, обложками вперед. На обложках были пейзажи и фамилии художников – Шишкин, Левитан, Айвазовский…

Я сбегал к бабушке (она действительно знала дядю Витю) и после обеда уже стоял у зеленых кованых ворот с табличкой «22». Но дяди Вити дома не оказалось. Мне открыл щуплый веснушчатый мальчишка с нездоровым зеленоватым лицом и в очках, одно стекло которых было заклеено белым пластырем.

– Привет! Ты Коля? – поздоровался я.

– Да. А ты кто? – Он подозрительно сощурил единственный глаз.

«Похож на пирата, – невольно подумал я. – А зеленый – потому что страдает от морской болезни».

– Я – Рома. Меня твой папа пригласил. Он дома?

– Скоро придет, – как-то не особо обрадовался Коля.

– Можно его подождать?

– Ну подожди. – Он нехотя впустил меня.

Мы прошли по узкой дорожке, выложенной мозаичной плиткой, и оказались в зеленом дворике, окруженном странными постройками, над которыми переплетались широкие ореховые листья и узкие, утонченные вишневые веточки. Как в сквере на набережной, здесь была разбита цветочная клумба – на нее падали, пробиваясь сквозь листву, солнечные лучи. В сердцевине клумбы журчал фонтан с настоящей водой. Зеркальные брызги отрикошечивали от гладкой поверхности, чтобы питать разноцветные кусты роз, высаженные вокруг фонтана.

Он не был похож на те грандиозные мраморные цветки, что устанавливали на городских площадях. К нему были подведены шланги и какие-то механические устройства, а струя пульсировала из металлической трубки, наполняя большую медную чашу с отчеканенными узорами. Будто ножка гриба, чашу поменьше подпирала стоящая в воде фигурка, вырезанная из дерева и похожая на ажурную вазу странной формы. Дырчатая, как бумажная снежинка. Я удивился, почему дерево не гниет, постоянно находясь в воде, и начал всматриваться в изобретательную конструкцию. Оказалось, что скульптура стояла на бетонном столбике, обклеенном гладкими морскими стеклышками. Видимо, внутри и находилась трубка, через которую шла вода. Механизм был как-то так рассчитан, что вода не переливалась через край чаши, останавливаясь на нужном уровне.

– Здόровский фонтан? Это папа сделал! Он здесь все строил и украшал сам, своими руками!

Мне не понравилась интонация, с которой этот Колька говорил о дяде Вите. Ясное дело, что он гордится таким отцом, но здесь было что-то иное. Не гордость, не восхищение. Хвастовство! Будто он хочет повысить собственную важность за счет других.

– Он у меня художник и скульптор. Что угодно может сделать! Ни в чем мне не отказывает! Для меня столько всего тут отстроил!

Вот снова – «меня», «меня», «я», «я»… Аж противно.

– У меня даже дом на дереве есть! Как-то раз попросил его… И что ты думаешь? Построил! Не веришь? Вон, смотри!

Он указал пальцем на огромное дерево грецкого ореха. Сначала я даже ничего не увидел. Но потом обратил внимание на незаметную веревочную лестницу, сброшенную вниз с массивных ветвей. Я поднял голову и всмотрелся в раскидистую крону, похожую на тропического паука-птицееда с огромными лапами. Или ногами? У пауков же ноги!.. Этот паук как будто держал в своей паутине настоящий брусовый дом, построенный прямо на ветках.

Колька заметил изумление и – да! – жгучую зависть в моих глазах и самодовольно усмехнулся. Еще бы, каждый мальчишка видит настоящий собственный дом на дереве только во сне!

– Идем, внутри посмотришь!

Когда мы взобрались наверх, я почувствовал себя аборигеном из племени короваев в Папуа – Новой Гвинее. Они тоже строят дома на деревьях. Раньше я думал: интересно, как они их там укрепляют, чтобы невзначай (мало ли!) не снесло ветром? Не знаю, что там у них, но дядя Витя приколотил доски пола огромными гвоздями к веткам. Концы гвоздей, которые проходили насквозь, он загнул внутрь – вероятно, чтобы Колька не поранился. Ну и чтобы крепление было надежнее. Казалось, дом прирос к дереву, стал его частью, которая тоже будет расти, стареть и умирать.

Вообще хижина была небольшая – голый пол, стены без окон (наверное, чтобы Колька не вывалился) и крыша. Я подумал, что Коля, пожалуй, скучный человек, если ему не хочется обустроить здесь все как следует. Ну я не знаю, создать уют, что ли… Я бы уж постарался.

Примечания