Позови его по имени (Самурай)

– Когда я была еще ребенком, каждый год ко Дню Любования Цветами мы с мамой и отцом делали из коры маленькие лодочки и устанавливали на них разноцветные фонарики. Когда наступали сумерки, все ребятишки округи спускали свои кораблики вниз по течению потока и загадывали вслед им заветные желания. Это было необычайно красиво и трепетно! Огоньки уплывали, и струящиеся отблески их еще долго змеились по черной воде. Помню, в этот вечер в садах всегда нежно и печально звучала флейта…

Самурай шагнул из темноты и встал рядом с девушкой, тоже положив на перила локти.

– Мы тоже делали с мамой фонарики, только подвешивали их на бамбуковые трости. Если не было военных действий или особых поручений Шогана, отец обычно приезжал на День Любования в отпуск. Возле нашего дома тоже протекал широкий ручей, и отец устроил над ним навесной арочный мостик. Мы стояли с мамой в сумерках на этом гулком мостике с фонариками и ждали стука копыт по дороге. Иногда он мерещился мне: так сильно билось сердце…

Он задумался и замолчал.

Так они и стояли еще некоторое время неподвижно над черной струящейся лентой воды, и глянцевый атлас ее, вихрясь и пенясь в ночи, не отражал в себе ничего.

***

Ранним утром, облачившись в ритуальные одежды клана Ошоби, Нази зашла в комнату отца. По сладковатому мареву ароматических благовоний, еще наполнявшему собою воздух, она поняла, что отец уже совершил утренние молитвы. Сам Ошоби задумчиво сидел возле окна лицом к двери, поджидая дочь. Увидев ее, улыбнулся и хотел было уже по традиции спросить, как прошла ночь, но, внимательнее приглядевшись – промолчал и тоже посерьезнел. Подошел, положил руки на плечи дочери, долго смотрел в ее глаза. Потом благословил и повязал ей лоб узкой белой лентой с вышитым на ней иероглифом «Беспристрастность». От жертвенника, еще курящегося тонкой струйкой благовонного дыма, принес меч с перевитой черной тесьмой рукоятью и узорчатой рапидой. Тускло сверкнули вороненые старинные ножны. Нази приняла оружие из отцовских рук, поцеловала и продела в перевязь.

Уже возле дверного проема девушка обернулась.

– Позвольте мне задать вам один вопрос, отец. Я знаю, что вы никогда не пытались говорить с Матэ о его отце. Скажите мне – почему?

Ошоби собранно глянул в ее глаза:

– Ты ошибаешься, Нази. Я пытался.

Мрачные тени каких-то воспоминаний скользнули по его лицу. Она не отрывала взгляда, но старик сказал единственное:

– У меня росла дочка. Я хотел, чтобы она жила.

Девушка опустила глаза. И тоже тихо, но требовательно добавила:

– А потом?

– Потом было уже поздно. Ты видела вчера сама. Матэ Токемада – сын Шогана.

Она промолчала, медленно повернулась и пошла к двери.

Ошоби вышел следом.

Было ясное свежее утро. Первые лучи солнца пробились сквозь древесные заросли и засияли в миллиардах капелек росы.

– Где они? – негромко спросила Нази.

– Молятся. Монах – на полянке с той стороны дома. А самурай… – Ошоби махнул рукой вдоль террасы.

Нази обернулась, нашла глазами фигуру японца, вздрогнула и тревожно глянула на отца.

Тот хмуро и задумчиво смотрел в указанную сторону.

Сквозь резные перила террасы хорошо виден был весь поток, сейчас яркоцветный, живой, с пятнистыми камешками на мелководье. По течению его искусственной преградой был устроен водопад, и почти сразу же в месте падения воды русло делало резкий изгиб. Феерия радужных брызг стеною висела в воздухе, усыпала водяной дробью несколько широких плоских плит, всегда черных от влаги, и пышные подушки ярко-зеленого мха. Дивной красоты уголок этот был творением мастерских рук хозяина дома, и именно на этих каменных матах так любил по утрам медитировать в дни своего гостевания в доме Ошоби самурай Сёбуро Токемада…

Сейчас один из камней был занят Матэ. Весь в белом сегодня, с закрытыми глазами, в позе сэйдза (сидя на коленях и пятках, руки на середине бедер). И расслаблен, и собран одновременно; видно, как хлещет по его корпусу жесткая водяная пыль.

Нази огорчила мрачность отца, не отрывавшего сосредоточенного взгляда от фигуры молодого самурая, словно тот занял не подобающее ему место за гостевым столом. Матэ не мог ни о чем знать, его выбор был абсолютно случаен! Но Нази не поняла, что именно эта случайность, инстинктивность выбора места для медитации так поразила старого Ошоби…

Он вздохнул и отвел взгляд. С левой стороны террасы уже слышались легкие шаги Нисана. Они обменялись поклонами и приветствиями. Китаец был все так же светел и улыбчив, но в глазах его уже не было ни тени вчерашней беззаботности, они стали твердыми, быстрыми, собранными – глазами бойца.

От изумления Нази невольно поклонилась ему ниже обычного.

Самурай уже стоял с другой стороны от хозяев. Волосы его искрились миллиардами мельчайших водяных пылинок. Капельки дрожали и на лице, руках, мечах. Его словно совсем не беспокоило, что вся одежда на нем пропитана влагой. Глаза, поднятые на Нисана после традиционного поклона, казались отражением глаз китайца, в них – те же зоркая твердость и сосредоточенность. Вообще поединщики, казалось, видели сейчас только друг друга, какие-то незримые нити протянулись между ними, они жадно ловили взгляды друг друга и отвечали словно друг другу; так жених и невеста нетерпеливо ждут окончания суеты брачного пира, чтобы остаться наконец наедине для самого важного в их жизни.

Отец и дочь тоже почувствовали это. Старик коротко кивнул. Нази поклонилась ему и первая шагнула с террасы, ведя за собой бойцов к месту поединка – их славы или гибели.

***

Всякий раз, проходя этим путем – через сад, затем девственный предгорный лес, затем редколесье побережья – чувствовала Нази странную иррациональность происходящего. Так естественно было все вокруг: колышущиеся под теплым душистым ветром листья и травы, золотистая рябь солнечных пятен на каменистой узкой тропинке под ее легко ступающими ногами, стремительно порхающие перед самым лицом непуганые лесные птицы, звонкие переливы пения которых так радовали слух, – все жило вокруг и ликовало от счастья жить, а она вела на кровавый смертельный поединок двух сильных красивых молодых мужчин, – для чего? во имя чего?.. Там, у самого побережья, гравиевые и гальковые холмы покрывают собой тех, кто так же шел этим путем год, два, десять назад. Кто помнит о них? Кому дороги их имена?..

Только она и отец приходят иногда к этим могилам, к столбикам с иероглифами имен, жгут ладан в маленькой часовне среди скал.

Нази хорошо помнила тот вечер, когда она впервые задала отцу этот вопрос: зачем? Зачем они, Ошоби, поколение за поколением посвятили себя служению на этих кровавых поединках? Она слышала мнения многих – о чести, национальной доблести, религиозном служении, совершенствовании боевых стилей, совершенствовании духа, но ее отец мыслил иными категориями, и лишь его мнение было для Нази важно.

И она помнила его вдумчивый неторопливый ответ: «Во всем есть смысл, девочка моя. Традиции культивируются поколениями, и выживает лишь то, что рационально и разумно. Без традиций рухнет все мироздание, это столпы, поддерживающие порядок в мире. Хороши или дурны эти традиции, нужны они еще или отживают, судить не нам. Кто ввел их – тот и отменит их, когда придет срок.

Ты знаешь, что столетиями кипели во всем мире войны, сотрясающие собой и Корею, и Китай, и Японию. Соответственно, столетиями Бусидо культивировало национальный агрессивно-воинственный дух Японии. А не столь далекая еще Сэнгоку Дзизай – «Эпоха воюющих провинций», доведшая своей безумной военной вакханалией страну до грани почти полного распада! Относительный мир воцарился лишь при Шоганате Токугава, но этот мир – внешний. Страна по-прежнему напичкана оружием, как засеянные поля – зерном. Остались тот же воинственный дух самурайской морали, те же фанатизм Бусидо и жадное стремление поработить и оккупировать весь окружающий мир, начиная с Кореи и Китая… Это еще счастье, что есть поединки, Нази! Пока в них выливается накал японского агрессивного самолюбия, пока в такой сравнительно невинной форме выясняется преимущество того или иного оружия, – это подарок судьбы! Ты ведь понимаешь, есть и другой способ выяснения, кто сильней… более страшный…»

«Да, – ответила тогда грустно девушка. – Война…»

И все-таки всякий раз, когда уходили бойцы тропою поединка, мучительной болью сжималось сердце Нази, все существо ее протестовало против заклания этих новых жертв, – во имя поддержания мира? – и она уговаривала себя не думать, принимать все как есть. Она понимала, что будь она парнем, все было бы проще.

В прошлый раз встречались так же китаец и японец. Оба они пали. Ей пришлось хоронить обоих. Первым умер самурай, весь истекший кровью. К концу поединка его белые монцуки и штаны-хакама были сплошного алого цвета. Китаец испустил дух несколько позже, изрубленный до неузнаваемости. Как могла, она старалась помочь, хотя понимала, что ему не выжить. Но он очень хотел жить… Она отправила почтового голубя к отцу (голуби содержались специально для таких случаев при часовне на кладбище), а когда вернулась к месту поединка, китаец уже был мертв.

Это был ее первый поединок. Плотный соленый ветер с океана сбивал с ее лица слезы, свистел в камнях на могилах…

Она взяла мечи поединщиков, завернула их в белое полотно. И пошла в Эдо. Долгое время почти каждую ночь снился ей этот одинокий путь. И Нази не знала, сколько лет жизни отнял он у нее.

По древней традиции их должно было быть трое – два поединщика и свидетель из клана Независимых. И чистое пространство вокруг. За день до поединка место специально освящается, чтобы «отогнать злых духов» как с той, так и с другой стороны. Толпа зрителей также излишня – в ней могут затаиться колдуны и чародеи, незаконно вмешивающиеся в ход поединка вызыванием «ками»-духов и сил из потустороннего мира, а также всевозможные нинзя из мира вполне реального, что вообще очень характерно для коварной души японца, удобно совмещающей в себе несовместимое – кодекс чести Бусидо и потрясающее вероломство.

«В традициях есть глубокий смысл, девочка моя…» – вспоминала Нази, на долю которой в тот день выпали две страшные смерти, двое похорон в полном одиночестве и такая же одинокая двухдневная дорога в столицу.

«Парочка нинзя с лопатами в тот день мне бы очень пригодилась», – призналась она потом отцу.

Но он не поддержал ее горькой шутки. И сказал ей то, что перевернуло весь ее взгляд на служение Независимых Свидетелей, что дало ей силу и мужество на будущее, что стало смыслом всей ее жизни. «Поединки самураев появились еще в эпоху Гэмпей. И имели интересные последствия: сторонники павшего в поединке самурая, не желая принимать поражение своего клана или стиля, нередко хватались за мечи, и начиналась на поле поединка безобразная резня с далеко идущими последствиями – провинция восставала на провинцию, клан на клан. Поэтому существующий ныне ритуал поединков продуман и отработан до мелочей: от рэйсики (этикета) и техники поклонов до начала боя, экипировки, вооружения и концепции самого поединка и до рэйсики завершения поединка как бойцами, так и свидетелями. Тем более что здесь уже не клан на клан. Здесь уже государство на государство!.. Парочку японских нинзя тебе? И парочку бойцов Шаолиня? Или – по отряду с обеих сторон?..»

Тут Нази и поняла. И содрогнулась… Непомерная тяжесть служения клана Ошоби – Независимых Свидетелей Поединков, достаточно независимых, чтобы предотвратить войны, – согнула хрупкие девичьи плечи.

Отец предсказал, что следующий поединок будет также японо-китайский. Шоган ни за что не смирится с поражением. Он неминуемо пошлет новый вызов Китаю, как только подготовит достойного бойца.

Тропинка вынырнула из лесной чащи на залитый щедрым солнцем склон. В воздухе отчетливо чувствовалось дыхание близкого океана. Нази чуть обернулась. Следом за ней шел Нисан. Он поймал ее быстрый взгляд через плечо, спокойно улыбнулся. Самурай замыкал шествие, глаза его скользили по склону откоса и дальше, к горизонту, в явном ожидании увидеть цель пути – прибрежное каменистое плато.

Нази отвернулась.

Матэ Токемада. Выращенный Шоганом для одного этого дня…

Краткий утренний разговор с отцом многое раскрыл девушке. Шоган вложил в юношу все свои честолюбивые мечты, всю свою ярость поражений, всю свою сокрушительную волю к победе любой ценой, он оберегал его, воспитывал и направлял, тщательно контролируя каждый шаг, каждый контакт молодого самурая, каждый его ночной вздох, шлифовал его как меч для одного единственного виртуозного удара в нужный момент. С детских лет наставниками Матэ Токемады были учителя, попасть в школу которых являлось недосягаемой мечтой для сотен элитарных самураев. Его личным наставником в стиле иайдо эйсин-рю («искусство победы одним ударом меча») был главный мастер седьмого поколения Хасэгава Мондоносукэ Эйсин, любимым изречением которого было: «Истинный удар всегда приходит из Пустоты». Личным учителем Матэ по дзен-буддизму был великий Банкэй, уже престарелый и глубоко просвещенный в мистике, философии и этике Пустоты будда, певец Смерти во всех ее проявлениях – в Любовании Цветущей Вишней, в Любовании Осенними Листьями Клена, в Любовании Луной или Тихими Снегами, всем, за чем в конечном итоге стоит Смерть, «исток, завязь, начало всякого явления и в то же время – его завершение, предел, высшая степень проявления». В совокупности Хасэгава и Банкэй и сформировали в поразительно короткий срок требуемый Шогану материал: глубоко презирающего смерть и страх перед нею, глубоко равнодушного к жизни и ее радостям бойца, основной принцип которого: «Идеальный самурай – сверхчеловек, душа его – меч, профессия – война, достоинство – честь, назначение – смерть». Добавив немного из традиционной японской религии синто, суть которой в том, что император Японии – прямой потомок богини Аматэрасу, а все японцы – богочеловеки, Шоган направил национальный дух молодого самурая на глубочайшее преклонение перед Сыном Божеств – императором и изъявителем воли Неба – Шоганом, выше чего для Матэ Токемады не было уже ничего.

Нази специально изучала «Хагакурэ Бусидо», самурайский кодекс чести. Некоторые разделы просто потрясли ее: «Никогда не следует задумываться над тем, кто прав, кто виноват. Также никогда не следует задумываться над тем, что хорошо, а что плохо… Вся суть в том, чтобы человек никогда не вдавался в рассуждения. Убить врага не задумываясь – вот высшая цель». Основа обучения иайдо – концепция Муга Мусин («ни себя, ни разума»): оставь мысли о победе, очисти себя от всяких мыслей, и тогда сила богов или сила Пустоты войдет в тебя и совершит через тебя то, что сочтет нужным. Тренируйся упорно и помни, что конечная точка развития мастерства самурая – это приход в Великую Пустоту. Чем меньше тебя, чем больше в тебе Пустоты – тем ты совершеннее, тем ближе желанная Смерть и Нирвана.

Для полноты образования и воспитания, как и многие высокопоставленные молодые самураи, Матэ прошел курс обучения в элитной школе Консэй, где, помимо различных боевых искусств, преподавали философию Конфуция, математику, медицину, фармацевтику, поэзию и музыку, искусство каллиграфии, икебаны и чайной церемонии «тя-но-ю», даже основы национального театра «но».

Нази слышала, что одаренный от природы юноша проявил во всем хорошие способности и в то же время – скорее безразличие, чем интерес. В разговоре он легко мог процитировать любое изречение или стихотворную строку, проявить знания по необходимости в различных практических сферах – безо всякого апломба или желания произвести эффект, и тут же вновь уходил в себя, в непроницаемый для других внутренний мир. Друзей у него не было, он ни к кому не приближался и ни от кого не устранялся, но был весь в себе, что вообще-то очень по-японски. Умел ли он плакать или смеяться, любить или ненавидеть?.. Говорили, что Шоган создал в его лице либо само совершенство, либо заводную куклу, оживающую по-настоящему лишь при виде Шогана или обнаженного к бою меча. Вся душа его была – преданность Шогану. Вся любовь его была – бой. Во всем остальном Матэ Токемада – холодная вежливость с налетом цинизма, что вообще-то свойственно многим высокопоставленным даймё, особенно если они чувствуют за собой крепкую поддержку – своего господина или собственного фехтовального мастерства.

Так слышала Нази о молодом Токемаде. Таким и увидела она его вчера.

Да, Сёбуро мертв…

И последняя – тайная и глупая – надежда ее угасла.

Самурай Сёбуро… Она вдруг отчетливо услышала звонкое шлепанье своих босых ножек по теплым доскам веранды, переливчатый радостный смех: «Сёбу-сан! Сёбу-сан!..» Она всегда так гордилась тем, что каким-то чудом всегда узнавала стук копыт его коня еще за дальними деревьями сада, первая вылетала, раскинув руки, во двор. «Сёбу-сан приехал!..» – «А, моя птичка! Покажи, как умеет летать Назико-сан!» Он легко, точно ручного сокола, подбрасывал детское тельце в воздух. Она кричала от восторга и замирания сердца, но бесстрашно верила в надежную добрую силу этих рук. Потом, всхлипывая, обнимала гостя за шею, соскальзывала на землю, как с вершины дуба, сияющими глазами смотрела, как раскланиваются взрослые.

Она нередко слышала позднее о том, что Сёбуро Токемада был внимательно-серьезен и неулыбчив. В их доме он был – сплошная улыбка, улыбка непритворная, открытая, совершенно детская и раскрепощенная. Первый самурай грозного Шогана самозабвенно возился с ее поделками из бумаги и рисовой соломки, ему, как непререкаемому авторитету, показывала она свои вышивки по шелку, читала праздничные танка и шептала на ухо важные секреты…

Очень многое о нем узнала Нази лишь позднее, когда смогла понимать и когда Сёбуро уже не стало. А пока она могла только любить, смотреть и помнить. Она видела, что он счастлив в их доме, что любит их и верит в их любовь так, что оставляет свои мечи – катану и вакадзаси – рядом с мечом отца, что для самурая вообще немыслимо. Тогда – ей казалось это вполне естественным. Лишь познав как следует окружающий их мир, поняла Нази всю противоестественность дружбы ее отца и самурая Сёбуро, противоестественность нормальных человеческих отношений в мире японской морали и японского этикета, где вообще все вывернуто наизнанку, где «у каждого японца по шесть лиц и по три сердца», где эмблема японского мироздания – гора Фудзияма – борец-самурай, бросающий вызов обитателям неба и земли: в сердце Японии – клокочущая лава, а на лице ее – улыбка; где близкие родственники встречаются, держа руки на мечах, и где весь этикет самурая построен на четких указаниях, как держать руки при поклоне и как должен быть сориентирован меч, чтобы раньше выпрямившийся родственник не снес тебе голову с плеч по всем канонам иайдо раньше, чем ты смог бы отразить удар…

Позднее, подрастая, она жадно начала искать в окружающих их мир людях отблеск улыбки Сёбуро, но чистая и чуткая душа девочки, воспитанная в духе совсем иной морали, к тому же долго оберегаемая отцом от тесного контакта с миром театральных улыбок, быстро почувствовала всю их фальшь, даже тайную неприязнь и враждебность за самой ослепительной любезностью. А когда умерла мама, пронзительная боль правды вдруг ошеломила Нази: она поняла, что отныне во всем огромном окружающем их мире они остались вдвоем – она и отец. Как два зрителя в зале театра «но», где идет грандиозный спектакль масок и у каждого своя роль, но они с отцом – только зрители…

А когда тайная боль ее достигла апогея, Нази внезапно осознала, что у Сёбуро остался сын! Мальчик ненамного моложе ее!

Она помнила свою радость, сумбур чувств, надежд, фантазий… Он должен быть похож на Сёбуро во всем, у него будет та же светлая благородная душа, быстрая и яркая улыбка, его мужество, его прекрасная поэтичная натура, ведь он же – сын! Они встретятся и обязательно подружатся, Сёбуро снова войдет в их дом! Она мысленно играла с Матэ в свои любимые игры, она дарила ему подарки, делилась радостью своих успехов и однажды, в День Любования Цветами, когда нежно пела в саду флейта, она пустила в плавание по потоку свой золотистый фонарик-кораблик, с замиранием сердца прошептав ему вслед: «Пусть мы встретимся, пусть подружимся. Как папа и Сёбуро!..»

…Бедная девочка! Если бы она знала тогда, как успешно в это время вытравливается из Матэ Токемады даже память о его отце! Как «плодотворно» наполняют его душу Пустотой! И как горько прав был ее отец, от которого она имела все эти годы единственную сокровенную тайну по имени «Матэ»…

Отец был прав.

И – не прав!..

Иначе – что значила внезапная ночная откровенность молодого самурая?! Ей! Об отце!.. Которого он все-таки помнил? И – любил?.. Мысли Нази спутались. Маска? Как у всех?.. А под маской? Пустота? Или?..

«Прекрати! Не смей! Не думай! Хватит боли! Ты фантазировала всю свою жизнь! Послушай своего мудрого отца, мечтательная дурочка! Ты все равно ничего не добьешься! – мысленно кричала себе Нази. – Эти люди – другие, они все играют в коварные игры своих потаенных замыслов, и он – давно уже один из них! Они легко живут, потому что не боятся смерти, и легко умирают, потому что презирают жизнь. Они убеждены, что, как актеры, что после окончания спектакля, где мотыльками летят в огонь, снова выйдут на сцену в другой день – в тех же ролях или иных, и снова наденут маски… что сможешь ты тут сделать?!»

Но душа девушки была в смятении. Она зажгла ладан и молилась всю ночь, пока перед рассветом тяжелый сон не сморил ее прямо на полу.

Часть 2

К ровной каменистой площадке – основному полю для поединков – вели две тропинки: прямая – через кладбище и круговая – со стороны океана. По традиции Нази повела бойцов первым путем. У первых же могил оба поединщика сразу поняли, зачем они здесь, и замедлили шаги.

Могил было двенадцать – с тех пор, как приехали Ошоби в Японию и по высочайшему повелению Шогана поединки возобновились на японской земле. Нази знала, что оставшееся в Китае кладбище павших бойцов куда обширнее.

Токемада и Нисан свернули с тропинки и разбрелись среди могил. Нази терпеливо ждала их, отвечая на вопросы и давая требуемые пояснения. Она услышала возглас самурая: «Танимура!» – и увидела, как тот земным поклоном почтил память своего предшественника, которого хорошо знал лично. Монах медленно трогал ладонью теплые камни с именами. «Что это?» – внезапно воскликнул он, остановившись возле двух неглубоких траншей на краю кладбища, сразу за последним рядом могил. «Почва здесь каменистая, – тихо объяснила Нази, подходя и становясь рядом. – Поэтому могилы вырубают заранее. Одному человеку с этим не справиться, тем более женщине. Поэтому и могильные холмики не земляные, а гальковые… Я верю, что вас это никак не коснется!» – излишне горячо добавила Нази, глядя на Нисана, на удивление совершенно спокойного. «Надеюсь», – просто ответил тот, но на этот раз даже без тени улыбки.

Самурай уже стоял на тропинке, глядя на них.

В лицо ударил крепкий океанский ветер. Казалось, он полон мелких брызг прибоя. Три человека стали медленно подниматься по каменистому холму к плато у прибрежных утесов. Постепенно перед глазами открывалась цель их пути – сравнительно ровная площадка овальной формы примерно пятнадцать на восемь дзё1, одним концом упирающаяся в скальные нагромождения. Собственно говоря, не было особых ограничений для пространства поединка, он мог продолжаться и на склонах холма, и среди хаоса прибрежных каменистых насыпей, и в полосе прибоя, и в травянисто-кустарниковых лощинах – для любителей особо острых ощущений.

Но начальный ритуал происходил всегда здесь.

Нази развела в стороны руки ладонями назад и шагнула вперед одна. Бойцы поняли ее и остановились на краю площадки.

Медленно пересекая узкую часть овала с похрустывающими под ногами крошками скальных пород, девушка старалась не думать о том, что она знала достоверно: каждый камешек здесь полит кровью павших ранее, каждая трещинка в базальте, как ненасытный рот, требует еще кровавой пищи. Никакими ливнями, столь частыми в этих краях, не замыть начисто арену ристалища, этот великий жертвенник под открытым небом.

На противоположном краю площадки она остановилась. Перед ее глазами буйствовал пенисто-сизый океан.

На мгновение Нази закрыла глаза. Скала под ее ногами сотрясалась от ударов яростного прибоя. Через несколько мгновений она своими руками начнет то, от чего криком протестует все ее существо!..

Усилием воли девушка жестко подавила все эмоции и тошнотворную дрожь в руках. «Эти поединки – не наши, и мы даже не судьи», – напомнил голос отца. – «Да!» Нази коротко прошептала молитву и обернулась.

Они стояли там, где она оставила их. Смотрели только на нее, словно не замечая друг друга… Нисан… Токемада…

Нази шагнула им навстречу, отработанным жестом приглашая поединщиков к себе. На требуемом расстоянии велела им остановиться.

– Я – Назико Ошоби, Независимый Свидетель двенадцатого поколения, начинаю поединок уровня Отой и требую назвать препятствия к нему, если таковые имеются, у избранных к бою.