Позови его по имени (Самурай)

– Нисан, монастырь Кай-Ши-Нунь, боец ранга «ка», препятствий к поединку не имею.

– Самурай высшего ранга из рода Миновары Матэцура Токемада, капитан Второй армии Шоганата, препятствий к поединку не имею.

– Хай! – Нази опустила руки. – Прошу вас, начнем. Камидза! Синдзэн но рэй!

Поклоны в сторону сёмэн (ритуальных святынь), роль которых в данном случае выполняли могилы павших бойцов, поклоны дзарэй – сидя: друг другу и боевому мечу. По давней традиции этикет соблюдался по обычаям той страны, на территории которой проводился поединок. Сейчас Нази проводила японский рэйсики стиля иайдо. В ее руке вспыхнул обнаженный меч Свидетеля, острие которого указало каждому из поединщиков его исходное место.

Меч поднят.

Меч резко опущен. Команда к бою.

Больше от Нази не зависело ничего.

***

И получаса не прошло с начала поединка. Но время словно отступало, теряя свои размеренность и неизменность. Мгновения то убыстрялись, отсчитываемые лязгом ударов мечей, то совершенно засыпали в тягучем киселе медленно кружащихся фигур. Поединщики – на краю вечности – никуда не спешили. Слишком велика была цена одного неточного движения. Каждый пробовал ненавязчиво различные тактики, нащупывая роковую слабинку в технике противника. Несведущему зрителю показался бы скучным этот плавный, нерезкий танец, лишь изредка взрывающийся шквалом быстро стихающих атак. Лишь Нази был очевиден весь напряженный драматизм первой части поединка великих мастеров. Она знала, что неминуемо будет и второй: более короткий и эффектный, но уже финальный и роковой, когда кто-то наконец прорубит оборону соперника для одного–двух решающих ударов. Нази знала: чем выше мастерство бойцов, тем меньше будет ран на теле побежденного.

Эти мгновения дали ей возможность вполне оценить степень мастерства обоих поединщиков. С детских лет отец усиленно обучал Нази различным стилям ведения боя – рукопашного и с применением холодного оружия, – и по потребности девушка могла показать хороший результат, но она понимала, что никогда не станет мастером высокого класса, в ней не было той сердцевины, движущего стержня совершенствования настоящего бойца – желания жизни боем. И все же она с детства была покорена и заворожена красотою боя на мечах великих мастеров, тем более что тренировочные поединки отца и самурая Сёбуро, приносящие девочке всегда такое высокое эстетическое наслаждение, кончались бескровно, смехом, шутками и дружескими объятиями бойцов. Осознание того, что такое смерть в бою, вошло в ее жизнь позднее и немало добавило к скорбному опыту реальной жизни, но печаль только обострила чувство прекрасного в душе девушки. В любом случае, она предпочитала быть свидетелем на поединках, а не их участником.

Матэ Токемада, напротив, жил боем. Плавность, скоординированность, точность движений его меча говорили о технике очень высокого уровня, той технике иайдо эйсин-рю, которая достигается только путем ежедневной, долгой, напряженной и сосредоточенной работы на тренировках, причем работы любимой, приносящей глубокое эстетическое наслаждение даже в мелочах. Только в бою было видно, какой утонченный эстет и певец своего дела самурай Токемада. Катана пела в его руках, по одному звуку ее характерного свиста опытный мастер понял бы, насколько точны углы наклона клинка при ударах. За полчаса поединка Нази не заметила ни единого лишнего движения рук или корпуса самурая, которые не приемлемы и стратегически, и эстетически. Со стратегической точки зрения они вызывают задержку в молниеносности правильного удара, ослабляют бойца и мешают ему, они не рациональны; а с эстетической точки зрения любое отклонение от идеала делает движение менее красивым, а реальный удар красив, потому что быстр и силен: меч как будто появляется из ниоткуда, причем словно без малейших усилий со стороны бойца. Не заметно было также ни малейших признаков усталости или нетерпения со стороны самурая, что тоже характерно только для очень опытных бойцов, вся жизнь которых – в их мастерстве. Насколько Нази могла сравнивать, предыдущий японский поединщик Танимура Масатаки, старше по возрасту и более прославленный, чем Матэ, все же уступал ему в технике. Если Токемада выживет, внезапно подумалось девушке, он вполне может оказаться следующим сокэ (главным мастером Японии по иайдо) и лучшим фехтовальщиком после Хасэгавы Эйсина.

«Если…» – потому что то, что показывал в поединке Нисан, было вообще несравнимо ни с чем! Нази понимала, каким неприятным сюрпризом оказался для Токемады китаец, к которому он сначала так пренебрежительно отнесся! Но, к чести самурая, Матэ вел себя так, словно каждый день только и делал, что сталкивался с хитрыми приемами «танцующего монаха»…

Нисан «танцевал»…

Это было похоже на бой самурая с тенью или солнечным зайчиком, на попытку проколоть ветер или рассечь солнечный луч!

Первое время Нази больше занималась своими эмоциями, чем отмечала комбинации поединка. Она понимала, что, скорее всего, видит подобное первый и последний раз в жизни.

Нисан «танцевал»…

Казалось, ему удалось создать не боевой стиль, а своеобразную философию торжества жизни. Если самурай жил боем, то монах видел в бое часть жизни, ее маленькую составляющую – и только, потому что жизнь для него была беспредельна и бесконечна. Он не боялся смерти, и не потому, что был очень храбр, а потому, что смерти в его мире не существовало. Живой или умерший, он продолжал бы жить вечно в Танце Бесконечного Ликования Жизни.

Монах «танцевал». Он струился, как ветер, взлетал перепелкой, увертывался леопардом, в нем словно переплелись все мыслимые и немыслимые стили кун-фу; все движения Нисана были естественны, легки и пластичны; его тело словно не имело костей и было способно принимать любую форму. Казалось, Нази иногда слышала его смех, смех без звука, в одних движениях стиля «пьяницы», или в коротком вскрике «журавля, едва не ужаленного змеей», когда Нисан отдергивал ногу в волоске от падающего на нее острия японского меча.

Она замечала и легкий лучик улыбки на лице китайца, скорее намек на улыбку, и немыслимо было представить, что тот сможет нанести самураю смертельный удар, что он хочет этого удара. Меч в руке Нисана служил действительно только для молниеносной защиты, и лишь однажды, когда Токемада, видимо, совсем в этом уверился, произошло немыслимое. Самурай быстро начал комбинацию многостороннего удара батто хо но оку, монах отбил его уже в нижней точке, оба меча смотрели остриями вниз. Но уже через мгновение острие длинного китайского меча было в правом плече Токемады! Как произошло это, не понял никто. Казалось, сверкнула молния, ужалила – и исчезла. Монах вполне мог продлить движение гораздо глубже и нанести ранение более серьезное.

Самурай отлетел как леопард, извернувшись в воздухе, плечо его окровавилось, на белом монцуки расцвела алая роза… И Матэ, и Нази поняли – это был только урок, преподнесенный самоуверенному японцу. Нисан очертил территорию досягаемости и показал еще один уровень глубины своего искусства, доселе неявный.

Тут Нази впервые заметила тень беспокойства, скользнувшую по лицу самурая. Очевидно, он понял, какой тактикой монах хочет добиться победы: измотать противника и обессилить его кровопусканиями, не убивая. Видимо, Нисан, в отличие от японского бойца, был мастером не молниеносного, а затяжного боя, или же был мастером «на все руки», предпочитая сейчас второй вариант.

Токемаду это мало устраивало, он помрачнел, чувствуя, что ему навязывают бой на чужой территории и по чужим правилам. Он, напротив, усилил атаки с усложненной техникой выполнения, многие из которых были Нази совершенно незнакомы. Она поняла, что столкнулась с набором особо секретных приёмов иайдо – бангай но бу, доступных лишь единицам мастеров высокого уровня, и поразилась тому, что Матэ Токемада неплохо владел ими – он был слишком молод для такого класса.

Но, видимо, самурай выкладывал последние карты. Подчиняться условиям противника означало для него гибель. Быть может, смена поединочного пространства дала бы ему какие-то преимущества, но монах упорно держал противника на площадке и на самом солнцепеке, выматывая монотонностью и однообразием ведения боя. Восходящим ударом самбон мэ самураю удалось впервые пробить защиту Нисана, ранив его в шею, тут же он получил серьезный ответный удар в бедро, покачнулся влево, падая набок на колено, выронил длинный меч… И – молниеносным коварным ударом короткого меча в левой руке отсек Нисану правую кисть с оружием!

Нази на миг остолбенела: Матэ был «рётодзукаи» – «двуруким» мастером, одинаково владеющим искусством фехтования для любой руки! Обычно такие мастера держат в глубоком секрете свое искусство и используют его, только когда знают, что не оставят свидетелей. В данной ситуации Токемада, видимо, выкладывал последний козырь, стремясь одолеть Нисана любой ценой. Нази поняла, что Матэ, как и Шоган, поставил на эту дуэль всё, и его мало интересовала своя дальнейшая судьба.

…Нисан подхватил свой меч левой рукой. Только удивительное искусство кун-фу позволило ему увернуться от добивающего удара самурая. Матэ рванулся в стремительную атаку, понимая, что сейчас все решают мгновения. Хотя кровь и хлестала из руки китайца, он был еще очень опасен. Глаза Нисана ничуть не отразили боли, были все такими же ясными и острыми, как-то твердо смеялись, словно хваля ловий прием японца.

И вдруг Нисан отвернулся от соперника. Совсем!.. Левая рука спокойно опустила меч. Монах посмотрел на Нази, побледневшую и застывшую на краю площадки, шагах в десяти от поединщиков, улыбнулся ей одними глазами – спокойно, светло, ласково и твердо, точно ободряя и что-то требуя…

Миг, и меч Токемады со всего маху врезался в корпус монаха, рассекая его надвое…

…Первые мгновения девушке показалось, что внезапная молния разбила небеса, и на землю отвесной стеной хлынул белый ливень, потому что она внезапно ослепла и задохнулась. Постепенно марево отошло, она снова начала видеть. Вот Матэ выпрямился и характерным движением-тибури стряхнул кровь со своего меча. Нази знала, что при этом должен быть резкий свист, но стояла плотная тишина; она мотнула головой, и окружающий мир взорвался шквалом звуков, таким оглушительным, что, заговорив, девушка не услышала саму себя. Тогда она закричала и поняла, что ее услышали, когда Токемада повернул к ней голову.

Самурай увидел лицо девушки и понял, что только что нанес смертельный удар не только Нисану…

***

– Зачем ты это сделал?!

Первое, что ощутил Матэ, – это неприятное изумление, что девушка обратилась к нему на «ты». Но, увидев ее глаза, он понял, что сделано это было не от дерзости или невоспитанности, а в состоянии тяжелого шока, когда от боли плохо понимают, что говорят и как.

– Я сделал то, для чего пришел сюда, – помолчав, сдержанно ответил самурай.

– Ты пришел сюда именно убивать?.. Ведь Нисан был тяжело ранен и уже не был для тебя смертельно опасен… – Она говорила это негромко, изумленно, точно пытаясь еще что-то втолковать ему.

– Вы собираетесь учить меня Бусидо?

Она медленно покачала головой.

– Думаю, у тебя был еще и приказ – убить Нисана… Посмотри на меня. Я умею хорошо владеть кинжалом, мечом, луком и нагинатой. Я – воин, хоть и не самурай. Ты хочешь убить меня?

– Я не воюю с женщинами, – нахмурился Токемада.

– Ах, так ты на войне? А с кем? С Китаем? Тогда я – китаянка. Думаю, во мне не менее шестидесяти процентов китайской крови. Так хочешь ты убить меня?! – хрипло воскликнула девушка. – Я не знаю, с кем ты воюешь, – продолжила она чуть спокойнее, видя, что он мрачно молчит. – Сейчас война или нет? Нисан не воевал с тобой и не хотел твоей смерти, потому что это было только состязание стилей. Он мог тебя убить, хотя бы для того, чтобы обезопасить свою родину от опытного потенциального врага, и никто не осудил бы его за это! Но он прежде всего видел в тебе живого человека, и сейчас мир… Но ты – на войне? Тогда смотри же: если Япония уже в состоянии войны – тайной или явной – с Китаем, к чему тогда поединки, честь личного единоборства? К чему тогда Свидетели? Мы ведь с отцом давно китайцы в глазах Шогана, значит, враги и лазутчики? К тому же я теперь знаю, что ты – рётодзукаи, и скоро это будет знать весь Шоганат! Убей же сейчас и меня, ручаюсь – Шоган отвалит тебе генеральский чин!

Токемада усиленно подыскивал слова повежливее, чтобы спустить девушку с неба на землю. Вместо того, чтобы бредить выдуманными войнами, ей следовало сейчас выполнить вполне реальные обязанности: провести рэйсики завершения поединка! Но Матэ чувствовал, что не дождется никакого рэйсики, пока Нази не выговорится, злился, и вежливые слова застревали у него в зубах.

По его глазам девушка все поняла… и вдруг тихонько засмеялась, тоже не разжимая зубов.

– Какая же я глупая! Простите меня. Я всё вижу в вас Сёбуро Токемаду, которого давно пора похоронить в моей душе. Я говорила сейчас с его сыном… но вы не его сын! Простите мою ошибку и мои плохие манеры… Камидза! Синдзэн но рэй! – приказала она, начиная этикет заключительных поклонов. К ее изумлению, Нази заметила, что самурай и не шелохнулся. – Я сказала – «камидза»! – гневно воскликнула она.

– При чем здесь мой отец?! – рявкнул Матэ.

Нази медленно выпрямилась.

– При том, что Сёбуро Токемада никогда не поступал так, как вы. Он никогда не добивал раненого, если в том не было необходимости. И не убивал пленных, молящих о пощаде. Он умел быть сильным и милосердным и всегда, как ни странно, успевал подумать, прежде чем что-либо сделать. И при этом никто не смел назвать его слабым или трусливым!

– Я уже слышал эти сказки! – оборвал ее Матэ, весь темный от гнева.

– Почему – сказки?.. – изумилась Нази, не сразу подобрав слова от неожиданности.

– Потому что их могут сочинять только те, в ком не течет кровь истинного самурая и кто не знаком с Бусидо! Кто не знал моего отца, а притворяются его друзьями, понимая, что теперь он уже не сможет обвинить их во лжи!

Кровь медленно отхлынула от лица девушки, и ей вдруг стало холодно. Она почувствовала сильное отвращение к этому человеку и растущую между ними стену, которую не только не могла, но уже и не хотела разрушить.

– Помните ли вы, как Сёбуро Токемада умел забавлять детишек, которых любил? – через силу выговорила все же Нази. – Вполне возможно, что вам известен только один такой ребенок, но я знаю и другого. Он подбрасывал их при встрече в воздух и ловил обеими руками мягко, как в гамак…

Судорога недоумения прошла по лицу самурая, но он промолчал.

– Так вот, он делал это необычно, не так, так другие. Он бросал ребенка лицом не вниз, а вверх, в небо. Это трудно – так бросать и ловить, но у него были такие сильные, чуткие и опытные руки, что ребенок и не чувствовал неудобства. Они соприкасались с детским тельцем в районе крестца и третьего позвонка… Ведь так?..

Нази отвернулась и пошла прочь, на ту часть площадки, где лежало тело Нисана. И чем ближе подходила она, тем более замедляла шаги от непомерной тяжести той непоправимости, что произошла недавно на ее глазах. Разговор с самураем дал ей короткий промежуток относительного забвения, но теперь вновь чудовищная беда наотмашь врезалась в сердце девушки.

Агония смерти уже покинула лицо китайца, оно успокоилось, просветлело и словно заулыбалось вновь. Если бы не огромная лужа крови под телом и окровавленная разрубленная одежда, Нисан казался бы мирно спящим, склонив голову немного набок. Пронзительное желание увидеть, как дрогнут и раскроются вновь его ласковые сияющие глаза, было настолько сильным, что Нази чуть не закричала. Чудо обретения и катастрофичность потери на мгновение помрачили ее рассудок, и девушка уткнулась лицом в ладони в отчаянном горьком плаче…

На другом конце площадки самурай устало опустился на одно колено и сел, почти рухнул на плиту, поджав ногу под себя. Голова его кружилась от слабости и жажды, потная окровавленная одежда липла к телу, ныли раны. «Интересно, я свалюсь раньше, чем всё это закончится, или нет? – сумбурно подумал Токемада. – Странная семейка… не удивляюсь, что их не любят… Где манеры, выдержка, воспитание? Впрочем, им нелегко приходится, их клан в упадке…старик и девушка – последние Свидетели… Она очень красива… могла бы иметь мужа и детей… А ей приходится считать удары и наблюдать увечья… Да, это ее карма, но можно ее понять… Женщине, если она воспитана не в семье самурая, всё это, конечно, тяжеловато…»

Токемада с усилием поднялся, постоял, покачиваясь, и, решив, что пока еще держится, пошел через площадку к девушке. В прошлый раз – самурай знал это – ей пришлось в одиночку хоронить двух погибших, и сейчас он хотел предложить помощь.

…Нази в ошеломлении смотрела на свою ладонь. Она сама не знала, что побудило ее пальцы потянуть за выбившуюся из-под ворота Нисана тонкую тесемку, перевитую золотистой нитью, но на ее ладонь тут же, чуть зацепившись за ткань, угловатым крабиком выскользнул четырехконечный металлический крест, центр которого украшало изображение цветущего лотоса, испускающего лучи в виде ажурного диска, окружающего сердцевину креста. Концы перекладин также были стилизованы под цветочные лепестки.

Нази почувствовала, как сжало ее виски и грудь, и поняла, что все это время задерживала дыхание. Какая же она глупая! Она должна, обязана была понять!.. И вновь в самое сердце ее вошел прощальный взгляд Нисана, его свет, любовь и требовательность, взгляд, говорящий в упор: «Ты!»

Чего хотел от нее Нисан, так загадочно, так жертвенно ушедший?.. Ладонь девушки стремительно сжалась: за ее спиной раздались шаги самурая. Не разжимая кулака, она быстро и глубоко запрятала его содержимое под ворот Нисана. И развернулась всем корпусом к Токемаде.

От взгляда в упор – жесткого и твердого – Матэ изумленно остановился. Он ожидал увидеть заплаканное девичье личико и подготовил соответствующие слова…

– Вы готовы завершить ритуал? Прошу вас, начнем!

…После последнего поклона Токемада тяжело выпрямился и не стал вставать, внимательно и серьезно следя за действиями девушки. Она принесла откуда-то несколько жердей из бамбука, положила две параллельно и несколько коротких поперек, потом сняла с себя длинный серебристый плащ и накрыла им жерди. Наблюдавший самурай усомнился, что по ритуалу Свидетелю полагалось использовать собственную одежду, тем более что плащ Нази был явно очень дорогой, но это было ее личное дело… Он поднялся, чтобы предложить помощь, не зная тоже, допустима ли она, но девушка тут же развернулась к нему и с холодной вежливостью произнесла:

– Нам придется заночевать на побережье, здесь темнеет быстро. Соленая вода – очень хорошее средство для обработки ран. А теперь прошу вас, оставьте меня одну!

Матэ пожал плечами, нашел свой походный холщовый мешок под кустом, куда бросил его утром, и отправился к океану. Первым делом он напился и через силу сжевал часть рисовой лепешки, потом разделся и, выбрав место поспокойнее, вошел в пенящуюся клокочущую заверть прибоя, дав волне обдать себя с головой…

Обсохнув на берегу, осмотрел свои раны – на плече и бедре – и начал осторожно смазывать их специальной мазью, рыча от жгучей боли, но скоро боль отошла, смазанные места потеплели, и тогда самурай надел чистое белье, вишневого цвета верхнее монцуки, черную безрукавку с двумя серебристыми кругляками на груди – эмблемами Второй армии Шоганата, черные широкие хакама и обмотал талию в несколько витков белым поясом-оби. Обуваться пока не стал, давая натруженным ступням отдых, заставил себя еще поесть – уже с куда большим аппетитом, допил остатки воды во фляге и рухнул навзничь на травяной пригорок.

…Он выжил! И – победил! Все остальное – потом… потом…

***

Матэ проснулся резко, как от толчка. Увидел над головой сиреневое закатное небо с сизыми волокнами облаков, почувствовал на пересохших губах соль прибоя, потянулся и закинул руку за голову. Военная привычка сработала: он проснулся в назначенный самому себе срок. Его немного знобило, раны горели и мучительно ныли; он знал, что так и должно быть, никуда не денешься. Пока светло, нужно будет поискать воды, подумал Матэ. И …остался лежать.

Прошедший день всплывал в памяти пластами. Он крутил поединок в голове то так, то этак, заново переживая многие комбинации и приемы. Вспомнил удар левой. И одобрил его. Без этого удара он остался бы с только себе ведомым потенциалом искусства рётодзукаи, но скорее всего – лишь в памяти своего учителя по иайдо.

Токемада заставил себя подняться и побрел с фляжкой искать родник. Он заприметил его еще с холма, когда спускались к побережью утром – по запаху свежести и более яркой зелени трав. Напившись и хорошенько обработав снова раны, решил не возвращаться на берег, а разыскать Нази.

Действительно, стемнело моментально. Почти на ощупь он добрел до кладбища. Нигде не было видно ни огонька, ни отблеска костра. Нагретые за день камни могил испускали мягкое тепло. Яркие светлячки парили над травой и на бархатном фоне фиолетового неба.

– Назико-сан?! – крикнул молодой самурай.

Никто не ответил. Матэ бросил плащ к стволу какого-то низкорослого корявого дерева недалеко от тропинки, сел на него и откинулся спиной на шершавый ствол. Раны воспалились, и его мучил жар. Омочив губы студеной водой из фляжки, Токемада решил, что девушку все же надо найти… Но тут же спросил себя: а нужно ли это им обоим? По крайней мере, в ее положительном ответе он сильно сомневался.

…Старого Ошоби молодой самурай неоднократно встречал в ставке или дворце Шогана. Он знал, что этот еще очень крепкий, сильный и всегда невозмутимо-спокойный старый воин часто подавал главнокомандующему очень мудрые и дельные советы, а Шоган не пренебрегал их запрашивать, и хотя никогда не любил старого Ошоби, но держался с ним подчеркнуто внимательно и дружелюбно. Соответственно, и все высокопоставленные офицеры и приближенные Шогана вынуждены были делать весьма приветливые лица, встречая Этоми Ошоби в правительственных коридорах.

С капитаном Матэ Токемадой у Ошоби были очень своеобразные отношения, точнее, старик всегда держал молодого офицера на таком расстоянии, на котором никакие отношения не могли возникнуть вообще. Общение их ограничивалось рамками самого вежливого и строгого японского этикета, при котором собеседники, показывая хорошее воспитание и безупречные манеры, могли наговорить друг другу полный букет любезностей, не прибавив от себя лично ни единого слова.

За глаза хорошим тоном считалось говорить об Этоми Ошоби насмешливо и пренебрежительно, в стиле: «ни то, и сё», «ни рыба, ни мясо», «ни китаец, ни японец». Старик действительно вел себя в Китае как японец, а в Японии – словно китаец, и соответственно одевался, единственное было при нем неизменным всегда – его длинный прямой китайский меч, принадлежавший некогда его отцу и деду. Говорили, что с этим мечом Ошоби ходит даже в баню. И ни один из самураев Шогана, даже из самых высокопоставленных даймё, ни разу не пожелал встретиться с объектом их насмешек на поле поединка. Говорили также, что не было ни единого стиля боя и ни единого вида оружия, которыми Этоми Ошоби не владел бы в совершенстве даже в свои шестьдесят пять лет.

Десять лет назад он схоронил свою жену, а два взрослых сына его погибли еще в Китае. Нази была его последним поздним ребенком и единственной дочерью. Ее Матэ видел единственный раз после поединка Танимуры с Ли Вангом во дворце Шогана два года назад, где она впервые представляла свой клан как Свидетель. Тогда, на фоне ослепительных столичных куртизанок и наложниц высокопоставленных даймё, она не произвела на Токемаду никакого впечатления, да Нази никоим образом и не стремилась произвести ни на кого эффект, – в мужской одежде, даже волосы забрав в пучок по-мужски, безликий актер-символ свершившегося поединка, свою роль она выполнила очень хорошо, это отметил даже Шоган. В тот день старый Ошоби был среди гостей, не вмешиваясь, только невозмутимо и внимательно наблюдая.

Появление семейства Ошоби в Японии как-то связывали с именем Сёбуро Токемады, вплоть до того, что Токемада будто бы лично хлопотал об этом перед Шоганом. Матэ полагал, что именно из этого слуха сложилась туманная сплетня о каких-то особо близких отношениях самурая Сёбуро и Этоми Ошоби. Все что-то «слышали», но никто не мог указать на конкретный первоисточник, и Матэ, хорошо зная бесценную роль подобных безликих, но весьма марающих слухов в тонком искусстве составления чисто японской икебаны интриг, резонно приписывал честь их придумывания и распространения трем враждебным клану Токемада семействам. Матэ мог позволить себе вести себя по отношению ко всем этим слухам с холодным пренебрежением, так как сам Шоган был из рода Миновары, и это позволяло молодому самураю без явно излишних поединков закрывать рты многим говорливым врагам. Не явно излишним поединкам он охотно шел навстречу собственноручно. То, что сам Ошоби и не пытался как-либо сблизиться с сыном своего якобы друга, действовало на Матэ двояко: и радовало, так как это было хорошим щитом для защиты чести имени отца, и раздражало самолюбие самурая, которым откровенно пренебрегали.