Пригоршни талого света

1

Крайний раз Илья Альков летал на самолете в начале девяностых, в канун развала Советского Союза. До этого, то есть в дни студенческой молодости, им была налётана в небе Сибири и Дальнего Востока не одна сотня часов. Аэрофлот запросто мог бы отметить его скромную персону значком одного из самых активных воздушных пассажиров.

А потом как отрезало: десяток лет Илья просидел в своих Алтайских горах то под коровой – сам доил, то рядышком с ульями, наблюдая за неутомимыми труженицами – пчёлами, а то карабкался на кряжи поночевать у костра в скалистых останцах и пошелушить кедрового ореха или нагрести пличкой черники на альпийских уступах.

Страна трещала по швам, раскалывалась на непривычно-уродливые острова и обкусано-метафизические куски. Хорошо хоть успел до развала построить хозспособом двухэтажный коттедж, завести и обиходить приусадебный участок.

Детей надо было поднимать, твёрдого заработка на городском радио не имел, вот и оброс домашним хозяйством, будто таёжный пень опятами. Илье не только льстило, но и просто радовало душу, что домашние животные – лошадь, корова, телята и поросята, да и дородный красавец-петух, а также куры с гусями, не говоря уже о верном псе Максе и кошке Муське, понимали его с полуслова.

Поставит он Журавушке котелок с овсом, задаст зелёного, душистого сена Малютке, вывалит варёной, намятой с ячменной дроблёнкой, картошки в просторное корыто хряку и его шерстистой подружке, насыплет зерна гусям и несушкам и с удовольствием наблюдает, как его подопечные весело трапезничают в рубленом тёплом хлеву.

Правда, бывало, что и приходилось выравнивать хорошей затрещиной, а то и черенком лопаты или вил, что попадёт под руку, их поведение, если кто-то пытался укусить другого за ворсистый круп, лез в чужое корыто, либо теребил и щипал сотрапезника, отгоняя от еды.

А какие беседы протекали у них при тусклом свете лампочки, прикреплённой под плоским дощатым потолком, и освещавшей все отсеки и перегородки обиталища его мохнатых и пернатых подопечных! Таких внимательных слушателей, как они, еще поискать!

Никогда не перебьют, пока ты делишься с ними своими дневными впечатлениями и новостями. Лишь одобрительно – кто покачивает рогами, пережёвывая очередной пучок сухого клевера, кто-то хрюкнет или гавкнет: продолжай, мол, хозяин, мы внимательно слушаем твои умные речи, только вот гневными филиппиками в адрес нерадивых политиков не стоит разражаться!

Да и сам Альков старался не огорчать своих собеседников, и поэтому о придурках, что, как бесенята, прыгали в те годы по голубому экрану, зазывно и грязно пятнели и лезли в глаза со страниц газет, никогда не упоминал, догадываясь, как могут пострадать от этого яйценосность и привес птиц и животных. На что им людские, накрученные до стрессов, неурядицы и нестроения?

Иногда Илья до того задерживался в хлеву, что дома его теряли и жена посылала дочерей или шла искать сама. Найдя мужа и отца в тесном кругу с животными, домочадцы становились само воплощённое недоумение, но, быстро придя в себя, даже с каким-то любопытством поглядывали в сторону главы семейства: что-то, мол, отец, с тобой не того. Вот и вышло, что Илья, сам не думая, прослыл не только среди своих домашних, но и соседей, человеком загадочным, словно не от мира сего.

Так продолжалось, пока их младшенькая, Марианна, не окончила школу и не поступила в один из московских университетов. Старшая дочь Анастасия к тому времени уже получила высшее образование и вышла замуж, обретя тем самым определённую самостоятельность. Она и училась-то невдалеке от дома, в Барнауле. И родители с оказией регулярно посылали ей сало, мясо, сметану и творог, изредка домашний сыр, что Альков наловчился отменно готовить на газовой плите, а также и янтарный алтайский горный мёд, который он махал со своих шести ульев. Но если до Барнаула всего-то около шестисот километров, то до Москвы более четырёх тысяч, и с регулярными посылками здесь всё обстояло сложней.

Покряхтел Илья, поворочался бессонными ноченьками да и надумал перебираться в столицу, поближе к дочери. Городское проводное радио, на котором он отработал более пятнадцати лет, окончательно накрылось медным тазиком, или, как ему с усмешкой сказали в исполкоме: приказало долго жить. Руки, ноги есть, силу и выносливость закрепил на покосах и в ежедневных хлопотах по хозяйству. Работы никогда не боялся и не брезговал ею. Как говаривала мать: не место красит человека… Да и вообще, где наша не пропадала?! И хотя дорожные навыки подзабылись за годы сытного посиживания под боком у жены и в продолжительных беседах с понятливой животиной, однако кто узнал и освоил седло, тот ездить не разучится! Вот и начал Илья Альков потихоньку распродавать хозяйство да подсобираться в путь-дорожку.

Однако на этот раз выбрал не самолёт, а поезд. И тому было несколько причин. Первое – дороговизна билета, перелёт по деньгам обошёлся бы втрое. Второе – вес багажа. В самолёте он ограничен. В вагон с собой можно брать, сколько унесёшь. И, наконец, третье – это общение. За почти четверо суток путешествия в плацкартном столько народа пройдёт перед тобой, а ведь у каждого своя судьба, своя история.

В дороге люди раскрываются как-то по-особенному, искренне делятся тем, что на душе, хотя при иных обстоятельствах ни за что об этом даже бы и не заикнулись. А здесь распахиваются, порой настежь, без оглядки. Скорее всего, потому что выйдут через станцию, другую и никогда в жизни впредь не столкнутся с тобой. Поэтому-то и любил Илья железнодорожные путешествия и про себя называл их исповедальными, а себя «философом плацкартных вагонов».

Но прежде чем продолжить повествование об этой поездке, есть резон рассказать о двух-трёх вылазках Алькова в годы вынужденного затворничества из обрамлённой снежными пиками горно-таёжной котловины на Большую равнинную землю, которые Илья совершил в уютных пассажирских вагонах скорых и обычных поездов. Запершись в горах, он не растерял сибирских друзей своей молодости.

В Иркутской области, на южном, выгнутом гигантской подковой, побережье Славного моря, в городе Байкальске жил его закадычный друг со студенческих лет, Володя Дубровин. Раза два в год они обменивались письмами, звали друг друга в гости, но встречи всегда откладывались: то не хватало денег, то обстоятельства выворачивались так, что не до поездок – как бы выжить. Юным-то легче: если их и окружали руины, так они были внешними, в печальных и досадных видах заброшенных сел и деревень, полуразваленных городов, неустроенности взрослых; а у старшего поколения и у среднего, к коему относились и они, рождённые в пятидесятых, руины были еще и в душах.

Та цивилизация, в которой они обитали всё прежнее время, распалась и опустилась, во всех смыслах, подобно Атлантиде, на дно, и многих тогда увлекла следом за собой. Оставшиеся на несказанно потрёпанном и обдёрганном пространстве нашей Отчизны, постепенно, хоть и со скрипом, но втягивались в новые неизбежные будни. Примерно так же существовал и Альков. А тут надумал – во что бы то ни стало проведать друга.

2

Ясным июньским утром состав из четырнадцати вагонов, где на чисто вымытых окнах накрахмаленные лёгкие занавески, а на столиках миниатюрные вазы с живыми полевыми цветами, весело постукивая на стыках колесами, поспешил по однопутке из гор на равнину. По выезду из города дорога петляла по ущельям, повторяя в точности все изгибы и повороты порожистой горной реки, рассекала надвое несколько таёжных деревушек и километров через сто вырывалась на плоскогорный прииртышский простор.

На узловую станцию Локоть, где, будто в пучок, собирались железнодорожные пути с юга и севера, с запада и востока, поезд прибыл часов в шесть вечера. Объявили получасовую стоянку. Илья вышел с попутчиками на перрон размяться и подышать свежим степным воздухом.

Густое синее небо с пурпурным веером перистых закатных облаков, чугунные витые низкие оградки, отделяющие прогретый асфальт перрона от цветочных клумб, путейцы в оранжевых комбинезонах, обстукивающие вагонные колёса молоточками с длинными ручками, гуляющая публика в пижамах, панамках и соломенных шляпках, майках и шортах, – всё это так живо напоминало благословенные советские годы. Сладкой дымкой таяло чувство реальности, а градус настроения значительно повышался.

Минут через десять на третий путь от их состава прибыл пассажирский поезд из солнечного Ташкента. Едва лишь тепловоз притормозил и дёрнулись вагоны, как из всех дверей и даже из окон на насыпь полезли и попрыгали десятки дехкан в полосатых халатах и пестрых тюбетейках. Следом из открытых и разбитых запылённых окон полетели дыни и арбузы, которые ловко ловили и здесь же разрезали и смачно поедали задорно галдящие узбеки и узбечки. Народу из ташкентского вывалило на два поезда. Было удивительно, как они там вообще умещались. Наверное, и в проходах стояли и в тамбурах ехали, вот только спрыгивающих с крыш вагонов Илья не заметил, а так бы ну точно кадры из популярных фильмов про басмачей, с беспорядочной стрельбой и визгливыми криками: «Шайтан-арба! Шайтан-арба!»

– И что за привычка – винить и упрекать всегда и во всем нас, русских? Якобы мы и колонизаторы, и захватчики, и разрушители традиционных устоев народов, когда-то нашедших свое спасенье под могучим крылом российского двуглавого орла? – без тени злорадства, а даже как-то сочувственно произнёс мягким басом, ни к кому конкретно не соотносясь, крупный мужчина, с бритой по скулам седой бородкой и залысинами на высоком лбу. – Вот, пожалуйста, получили свободу и независимость. И – плоды налицо.

Между тем по громкоговорителю объявили, что пассажирский поезд Ташкент – Новокузнецк отправляется с третьего пути. Тепловоз дал долгий гудок и стал медленно набирать скорость. Последние дехкане уже на ходу повскарабкивались и попрыгали в окна и двери, и состав исчез за горизонтом, оставив после себя по обе стороны рельсов объеденные корочки дынь и арбузов, пустые бутылки и клочья смятой бумаги.

Еще в новосибирском просторном, с огромным и светлым куполом, вокзале, в зале ожидания, Илья приметил крупного полуголого горбоносого, смахивающего на гигантского филина цыгана с объёмистым животом, толстой золотой цепью на жирной, потной шее и внушительной, золотой же, печаткой на мясистом безымянном пальце левой руки. Что цыган был в свободных и смятых серых брюках и даже без майки – это хоть и бросалось в глаза, но лишь на минутку. Стояла знойная сибирская жара, и многие женщины и девушки были одеты в прозрачные бикини, мужчины тоже не особо обременяли себя одеждой. И на Алькове была лёгкая цветная футболка – безрукавка. Приметил же цыгана Илья не по раскрепощённости последнего, а по тому, что к «филину» постоянно подходили цыганки, многие с младенцами в тряпках, он что-то, почти не глядя на соплеменниц, брал из их рук, отрывисто и резко бросал им две-три фразы на птичьем своём языке. И пёстро одетые женщины растворялись в толпе пассажиров и провожающих.

Неизвестно почему – Илья тогда и билета-то еще не купил, – но где-то на периферии сознания мелькнуло: ехать до Байкала им вместе, в одном вагоне. Однако, приобретя чуть позже билет в купейный вагон, Альков, помнится, даже усмехнулся про себя: уж в купейном-то этот табор не поедет никогда, там ведь всё изолировано, только коридор общий, а, значит, стибрить, облапошить пассажиров не так-то и просто! Но в своих предположениях Илья ошибся.

Половину их купейного вагона заняла эта беспокойная ватага, в которой даже чумазые младенцы, еще не умеющие толком держаться на ногах, но, тем не менее юркие и неуловимые, едва кто-то приоткрывал двери своего купе, тут же проворно вползали вовнутрь и через мгновенье уже карабкались на нижние, застеленные чистыми простынями сиденья, поскольку оттуда удобней дотянуться до вожделенного стола, с выложенными на нём продуктами.

А вообще-то, с цыганами Альков был осторожен, держал их почти всегда на расстоянии вытянутого кулака.

3

В молодости случилось так, что влюбился он до беспамятства, гибко взбирался по балконам на пятый этаж, где в одной из квартир гостила у родителей на летних каникулах одна юная студентка, хотя можно было спокойно подняться по бетонным ступенькам в подъезде. А то, бывало, не находил себе места, метался по поселку, чтобы потом очнуться где-нибудь на извилистой тропинке, под скалистой вершиной белка, охолонуть у студёного горного ключа, побрызгать водички на разгорячённое лицо и скорой лёгкой походкой, сминая километров пять, вернуться вниз по крутым отрогам обратно в горняцкий посёлок. Влюблённость, она как ветрянка, кто ею переболел – поймёт. Хотя потом всё проходит, и почти всегда без последствий, если ты, конечно, дров не наломаешь за это время.

Кончилось у них тем, что сговорились к Новому году сыграть свадьбу. Избранница поехала доучиваться в свой институт, а Илья, оставив её на новосибирском перроне, помчался на Север, заработать денег на женитьбу.

И вот уже бродит влюблённый парень неприкаянно по августовскому скверу вдоль набережной Енисея в Красноярске, самолёт на Богучаны вечером, солнышко в зените, воздух речной, насыщенный кислородом.

Кому другому благодать, а Илье бы снова в горы, да чтобы тропки каменистые покруче и позаковыристей, и лезть бы по ним, покуда не упадёшь без сил в шелковистую травушку где-нибудь под разлапистым кедром! Или уж, на худой конец, не оборвёшься с утёса в пружинистую дикую акацию и не оцарапаешься весь до крови, чтобы забыться от любви своей здесь, вдали, в печали неизреченной!

– Парень, есть у тебя закурить, угости даму сигареткой? – Перед Альковым стояла цыганка средних лет, качая тряпичный свёрток на смуглых, с дешёвыми браслетами, руках. Из неряшливого свёртка слышалось тонкое попискивание.

– А малышу не повредит табачный дым? – машинально спросил Илья цыганку, протягивая ей пачку «Явы». Спросил зря, поскольку дал той повод завести разговор.

– Ни в коем разе, бриллиантовый ты мой, пускай привыкает к дыму и закаляет свой организм. Ты посмотри, чем сами-то дышим, кругом машины с выхлопными газами, трубы заводские чадят так, что топор повесить можно. – Цыганка глубоко затянулась, пустила дым через ноздри и пронзительно глянула парню прямо в глаза: – Хочешь, погадаю? Денег не возьму, ты же меня угостил вкусной сигареткой. Вижу, горюешь сильно, девушка твоя далеко, так бы и убежал, улетел соколом к ней, да знаю, нельзя тебе пустым, без денег возвращаться. А она-то уж как тебя любит, тоже места себе не находит в своем далёком городе. Но я честно скажу: тебя богатый барыш, изумрудный ты мой, ждёт.

В какой-то момент Илья потерял контроль над собой, тем более и цыганка нащебётывала вроде всё как по писаному, будто читала по открытым страницам его мятущейся души. Вот он возьми да и ляпни:

– А не можешь ты поведать мне, как долго затянется наша разлука?

– Всё могу, дорогой, всё могу. Только надо бы ручку мне позолотить. Мелочью, монетками можно. И тебе не в убыток, и для дела твоего вернее верного будет. Вот-вот, железный рубль в самый раз. А уж как любит, да как убивается суженая твоя в разлуке, не приведи кому. Ну, да всё сладится, а уж свадебка у вас, бриллиантовый ты мой, будет такая, что все кругом обзавидуются. А денежку ты в бумажку, в ассигнацию, и чтоб покрупней была, заверни. Не мне это, не мне, касатик, а только лишь для надёжности и верности. Ишь, как хрустит, пусть приманивает, пусть зазывает. Правильно, еще на раз оберни. А теперь дай-ка мне на минутку, чтобы я поняла силу этой денежки.

Илья, не раздумывая, протянул цыганке свою ладонь с металлическим целковым, завёрнутым в двадцатипятирублевую сиреневую ассигнацию. Она приняла и неожиданно крутнулась на месте. После чего простодушно раскрыла свою пустую ладонь. Деньги испарились, зато Илья мгновенно отрезвел и схватил за руку намеревающуюся тоже испариться довольную цыганку.

– Где деньги, бриллиантовая ты моя? Гони назад, а то не поздоровится! – Альков был в ярости, но головы пока не терял. Пронзительно вскрикнул и заревел ребенок в свёртке, видимо, цыганка незаметно, но больно ущипнула того. На них стали оглядываться прохожие.

– Не хватайте меня, молодой человек, не приставайте ко мне. Я милиционера позову! – громко, чтобы слышали гуляющие по скверу люди, почти кричала цыганка. Но видно было, что и ей самой встреча с милицией не нужна, это больше для Алькова: отстань, мол, по-хорошему, прохлопал ушами – и теперь дураков не ищи.

– Где мои деньги?

– Дождёшься полнолуния, придёшь в полночь на арабское кладбище и на седьмой могиле в третьем ряду, на каменном надгробии будут лежать твои деньги, – скороговоркой бормотала гадалка, закатив под смуглый красивый лоб свои сливовые глаза. – Всё, парень, я пошла, дитя грудью кормить надо. Видишь, от голода весь заходится.

– Какое в Сибири арабское кладбище? Давай так. – Илья нашарил в кармане брюк последний свой червонец, извлёк его и помахал у цыганки перед носом: – Мы обмениваем двадцать пять рублей на десять, и я тебя отпускаю на все четыре стороны. Катись сама на свои арабские могилки. А иначе добром наши гадания не кончатся, – угрожающе добавил парень, еще крепче сжимая её изящную руку.

Цыганка взяла червонец, слегка качнулась, и вот она уже протягивает ему смятую двадцатипятирублёвую ассигнацию. Разжав руки, Илья напоследок смерил гадалку долгим взглядом, и через мгновенье она исчезла за пушистыми елями. Больше в своей жизни Альков никогда ни с цыганками, ни с любыми другими гадалками ни в какие разговоры не вступал. Было достаточно одного его ледяного взгляда, и эти прилипчивые дамочки отходили.

А за урок, что стоил ему одиннадцати полновесных советских рублей, той далёкой цыганке отдельное спасибо. Ну, а свадьбы в тот раз не случилось, хотя денег на неё Илья и заработал, увязывая и сплавляя весь остаток лета и до середины осени плоты по Ангаре.

4

От Новосибирска до Черемхова поезд идет около суток. И все это время вагон был осаждён крикливым цыганским табором. Люди старались реже выходить из своих купе. Пытались жаловаться миловидной проводнице, та лишь беспомощно разводила руками: цыгане едут на законном основании, с билетами. И, вздохнув, добавляла, что этот табор кочует на Дальний Восток, до конечной станции следования, в Благовещенск.

Тут уж сочувствовали ей, особенно те из пассажиров, кто ехал не так далеко. Однако на станции Черемхово, уже после того, как поезд тронулся и стал набирать скорость, вагон вдруг резко дёрнуло, и состав со скрежетом остановился. Шум, крики, бестолковая беготня цыганок. Потом полетели на перрон узлы и сумки, и вся эта пёстрая ватага с визжащими ребятишками покинула вагон.

Как объяснила пассажирам повеселевшая проводница, один из сыновей цыганского барона, того пузача, что Альков приметил на вокзале Новосибирска, тайно выгреб всю казну табора и сбежал в Черемхово, пока другие цыгане на перроне приставали к пассажирам с гаданьями да приторговывали из-под полы наркотой.

Этого горбоносого, кудрявого и высокого цыгана лет двадцати Илья хорошо запомнил, потому что тот почти всегда задумчиво стоял в коридоре у окна и был на удивление вежлив и предупредителен с пассажирами. «Далеко ли удалось уйти ему с немалыми деньгами, цацками и брюликами? И что будет с ним, попадись он своим разъярённым соплеменникам, оставшимся без гроша на середине дороги?» – напоследок под перестук колёс посудачили возбуждённые попутчики Алькова, прежде чем успокоенные разошлись по своим купе.

Встреча с другом тогда, после одиннадцатилетнего перерыва, была и радостной, и чуточку грустной – Илья изрядно полысел, Владимир густо поседел. А в конце семидесятых, когда познакомились, они смотрелись не в пример теперешнему! Одногодки, оба молоды, за плечами служба в армии, впереди – учёба в университете.

Знакомство состоялось за партой в аудитории на сдаче экзамена по иностранному языку. Сочинение и устный по литературе Альков успешно преодолел, а вот немецкий – это был его бич. Получилось так, что в пятом классе, живя в городе, он начал изучать английский язык, который давался сравнительно легко, но вскоре семья переехала в горняцкий посёлок, а там, в старой бревенчатой школе, из иностранных преподавали только немецкий.

У Илюши сразу же не сложились отношения с учительницей, и когда та начала требовать, чтобы он быстрее забывал свой английский и серьёзней учил язык Карла Маркса и великого Гёте, вспылил и заявил громко на весь класс, что ни за что не станет изучать этот фашистский язык! Так оно и вышло. Учительница спрашивала редко, отвечал подросток через пень колоду, ему ставили условные троечки, и так из класса в класс.

Первый раз Илья вспомнил о локотке, который хоть и близок, да не укусишь, когда после десятого класса срезался на немецком при поступлении в университет. Обескураженный, вернулся домой, учителя сочувственно вздыхали: надо бы нам, дескать, тебе в аттестате в графе «иностранный язык» прочерк поставить – и теперь бы ты уж точно в студентах ходил.

Отработав зиму на близлежащем руднике слесарем по ремонту тракторов, летом опять поехал поступать и снова слетел с дистанции, схватив жирную двойку по тому же немецкому. Учителя на Илье поставили крест и больше уже не сочувствовали.

Осенью призвали парня в армию, в краснознамённый Среднеазиатский военный округ. И как он догадывался позже – не только для того, чтобы отдать положенный долг Родине; но еще, наверное, и затем, чтобы, наглотавшись за два года раскалённого песка и обжигающей гортань пыли в барханах Великого шёлкового пути, Альков навсегда зарёкся посещать эти изумительные по своей пустоте места.

Так вот, он бы и третий раз срезался на этом треклятом немецком языке, но выручили два обстоятельства: накануне Илья механически, не вникая в содержание, вызубрил наизусть одну из предполагаемых тем – «Моя семья». И надо же такому случиться, эта тема стояла последним вопросом в экзаменационном билете; вторым обстоятельством было, конечно же, соседство Дубровина.

Тот сидел впереди, и пока какой-то увалень в солдатской форме что-то мямлил, потея в сукне парадного кителя (тогда это широко практиковалось – к дембелям у принимающих экзамены требования были снисходительнее, нежели к остальным абитуриентам), Илья незаметно под партой просунул свой билет.

Володя через пару минут тихонько передал его обратно, но уже с обрывком листка, на котором были краткие ответы на два первых вопроса. Экзамен по истории оба сдали на пятёрки и тут же отправились праздновать это знаменательное событие в кафе «Поплавок» на берегу бирюзовой Ангары.

Однако пришло время вернуться к тому, с чего началось повествование.

1

После четырёх дней пути ранним октябрьским утром 2006 года Илья прибыл на Казанский вокзал. Многоголосие крытого перрона, снующие с тележками носильщики, лепнина и барельефы огромного зала ожидания, спуск в метро и опасения при первом шаге на эскалатор – всё позади. Волнение улеглось, и Альков, стоя на ступеньках, мерно плывущих вниз, во чрево мраморного железнодорожного московского подземелья, с любопытством осмотрелся. Под овальным потолком за матовыми плафонами у противоположной стены на эскалаторной ленте вверх поднималось бесчисленное множество народа. Люди показались Илье рослыми, значительно выше него, однако цвет лица у большинства был неестественно бледным, а у некоторых так вообще непонятно почему – молочно-фиолетовым.

Он тогда ещё не знал, что солнечных дней в столице бывает скудно, преобладают туманы да слякотная сырость, не то что в родной Сибири, где всё проще и определённее: лето жаркое и щедрое на солнце, а зима снежная и морозная. Вдобавок в таком количестве озабоченных, постоянно куда-то торопящихся соотечественников Илья никогда прежде не встречал. Со временем он отметил ещё одну особенность столичного люда: почти все они здесь с отрешёнными лицами, с глазами, будто погружёнными вглубь себя. В таких глазах если и можно что-то прочитать, так только хроническую усталость и полное равнодушие к окружающему.

Походил, побегал Альков по разным фирмам и офисам с намерением устроиться на денежную работу, но то ли у импозантных работодателей глазки сомнительно светились, то ли не в те фирмы стучался, однако бросил он эту тягомотную беготню и уехал в Подмосковье, потрудиться на пасеке у нового знакомца – Муратова. Валерий Викторович был представительный мужчина лет за пятьдесят, под два метра ростом и будто бы единомышленником, с ним Альков познакомился на ВДНХ в дни осенней ярмарки мёда.

Тогда Илья ввязался в перепалку с одним в толпе скулящим нытиком о том, что Россию давно разворовали и растащили олигархи: