Невинная для грешника

Глава 7 Марта

Ночь проходит тревожно.

Я ворочаюсь, пытаясь заснуть, комкаю ногами махровую простыню, уговариваю себя успокоиться. Но стоит провалиться в зыбкое небытие, перед глазами встаёт мама. В жидком мареве, что лишь притворяется сном, она в красивом ярком платье танцует совершенно одна под грустную мелодию. Песня со странным рваным мотивом, кажется, звучит отовсюду и ниоткуда одновременно, с каждым тактом становясь всё громче, пока в один момент не затихает. Просто обрывается, словно не орала только что в моей голове, не сводила с ума.

Такие сны тяготят, и я подскакиваю в холодном поту, тянусь к телефону, чтобы проверить – не звонил ли кто-то, пока я боролась с кошмарами. Но нет, экран остаётся тёмным – никому я не нужна. И это отлично, честное слово.

Отсутствие новостей иногда самый лучший вариант.

Помимо дурацких снов и всего остального, меня жутко тревожит щедрая премия, отправленная Орловой. Вроде и не должна, а мучает. Денег с лихвой хватило на все лекарства, на поощрения медсёстрам и даже ещё осталось порядка семи тысяч. Я так и оставила их лежать на карточке – не хотелось тратить чужое.

Не могу относиться к этим деньгам иначе, потому что мне они принадлежат, я их не заслужила.

Взбиваю подушку, укладываюсь на живот – может быть, в такой позе получится подремать без сновидений, но, когда мне мерещится Марк, я понимаю: это какой-то дурной знак.

Решаю, что с меня хватит, и иду на кухню, варю бульон из крошечной перепёлки, которая каким-то чудом нашлась в морозильнике. Я не знаю, можно ли маме есть сейчас, но не приготовить не могу.

Мне нужно отвлечься, нужно привести нервы в порядок. Заливая маленькую тушку чистой водой, прислушиваюсь к себе и тишине вокруг. Сердце бьётся ровно, в голове проясняется, а руки больше не трясутся. Мне даже рыдать уже не хочется – растерянность прошла, шок отступил и теперь хочется действовать.

На часах всего четыре утра, соседи ещё мирно спят, а на моей кухне суета и дым коромыслом. Подсоединяю мобильный к колонкам – единственное, что мама не выбросила после отца. Он у нас был знатным меломаном – это то немногое, что есть в нас общего.

Тихая мелодия заполняет кухню, ритм любимой песни успокаивает окончательно, и я даже пританцовываю на месте, снимая пенку с бульона.

Спустя три часа, я собираю в пакет контейнер с тёплым бульоном, термос с травяным чаем и, завязав шнурки любимых кед, последний раз смотрю на себя в зеркало и выхожу из квартиры.

– Марта, у тебя разве не каникулы? – удивляется соседка из квартиры напротив, крепко держа за поводок своего престарелого кота. Тётя Лиза очень милая старушка, и в детстве я частенько оставалась у неё, когда родители уходили на очередное романтическое свидание.

Они когда-то очень любили друг друга, но потом что-то сломалось и рухнуло. Наша жизнь изменилась до неузнаваемости, и я иногда очень скучаю по тем временам.

– Ты такая бледная, – сокрушается, оглядывая меня ясным взглядом выцветших с возрастом голубых глаз.

Ещё бы мне цвести майской розой.

– Каникулы, тёть Лиза, – игнорирую её замечание, улыбаюсь широко и, повесив пакет на запястье, проворачиваю ключ в замке, запирая дверь. – Но есть кое-какие дела.

Тётя Лиза очень любит маму, потому я не хочу расстраивать пожилую женщину тревожными новостями. Тем более, что знаю: мама бы одобрила моё молчание. Она у меня гордая и жаловаться никому не любит. И чтобы о ней жаловались не любит ещё больше.

До больницы на городском автобусе ехать почти час. Я устраиваюсь у окна, ставлю на колени пакет с передачкой и наблюдаю за просыпающимся городом. На улицах так мало людей, в воздухе плывёт серебристая дымка, а деревья, растущие вдоль обочины, от быстрой езды сливаются в изумрудную ленту.

Мне хочется, чтобы автобус ехал быстрее, ещё быстрее, хотя он и так мчит по пустым дорогам резво, но мне этого мало. От нетерпения притопывая ногой, я всовываю в уши капельки наушников, и только музыка расслабляет.

Если бы маме стало хуже, мне бы обязательно позвонили – эта мысль меня воодушевляет.

Когда я наконец-то оказываюсь у корпуса кардиологии, взгляд цепляется за красивую белую машину, припаркованную левее от входа. Я не разбираюсь в марках – никогда ими не интересовалась, но даже моих скромных познаний хватает, чтобы понять: автомобиль будто бы сошёл со страниц глянцевого издания.

Что-то кажется смутно знакомым, но я выбрасываю лишние мысли из головы и буквально врываюсь внутрь пятиэтажного здания.

Один лестничный пролёт, второй, третий. Я машинально считаю ступеньки, перемахиваю через несколько разом, а когда оказываюсь на четвёртом этаже, выдыхаю. Чувствую себя олимпийским бегуном, преодолевшим наконец-то нужную дистанцию.

В коридоре царит оживление. Мне не понять, с чем оно связано, да я и не задумываюсь, но чем ближе к палате мамы, тем сильнее кажется, что всё это каким-то образом касается меня.

А когда распахиваю дверь, понимаю: угадала.

– Доброе утро, Марта, – широко улыбается Анфиса Игоревна и, придерживая на плечах идеально выглаженный белоснежный халат, поднимается мне навстречу.

– Марточка, – слабый мамин голос немного гасит моё удивление, и я не могу сдержаться: улыбаюсь.

Она такая бледная сейчас, кажется совсем худенькой и маленькой, но в глазах сияет радость. Так, ладно, я потом разберусь, что здесь делает Анфиса Игоревна.

А та, словно бы читая мои мысли, говорит:

– Я решила, что просто обязана приехать сегодня проведать Иванну, – её голос ласков и красив, а глазах тепло, а я смотрю на неё несколько мгновений и думаю, что никого красивее в этой жизни не видела. – Рановато, конечно, для визитов, но всю ночь не спалось. Переживала.

Вживую она ещё красивее, чем на экране телевизора.

Только она ведь не родственница, разве её должны были пропустить?

Я не очень разбираюсь во всём этом больничном протоколе, но вдруг вспоминаю, что когда мне вырезали в десять лет аппендицит, ко мне пускали не только родителей, но и школьных друзей и даже нашу соседку тётю Лизу.

Наверное, так можно? Надо будет с врачом побеседовать.

На все эти размышления уходит всего несколько мгновений, за которые я успеваю поставить пакет с провизией на тумбочку рядом с койкой, пододвинуть стул и присесть рядом с мамой.

– Иванна, поправляйся и ни о чём не переживай. Не чужие люди, – Орлова наклоняется, обдавая меня тонким ароматом парфюма, касается маминого плеча, кивает мне и отходит.

Но всё это неважно.

Беру руку мамы в свою, глажу запястье, сплетаю наши пальцы и просто молчу. Мама пытается сесть, я мягко, но настойчиво укладываю её обратно. Мы ни о чём не говорим, мама моргает медленно, словно только ради меня не засыпает, а я царапаю нижнюю губу зубами – дурная привычка, с которой не получается справиться.

– Зачем ты так рано приехала? – мама говорит тихо, и мне приходится наклониться ниже, чтобы услышать каждое слово. – Не надо было, у тебя же каникулы.

– Беспокойная вы женщина, Иванна Станиславовна, – притворно хмурюсь, грозно свожу брови к переносице и грожу маме пальцем. – Я тебе поесть принесла, там бульон и чай.

– Не надо было, всё равно не хочется.

– Не вредничай. Обратно не повезу!

Я смеюсь, а за спиной тихие шаги, а следом щёлкает дверь палаты – Анфиса Игоревна ушла.

– Напугала я тебя, да? Прости, солнышко моё, я сама не знаю, что произошло, – маме неловко, но я снова отмахиваюсь от её слов.

– Переживу. Ты лучше расскажи, как чувствуешь себя?

– Хорошо я себя чувствую, – ворчит и дёргает подбородком в сторону тумбочки. – Слишком много таблеток.

– Это же нужно, для тебя нужно.

Мама прикрывает глаза. Знаю, многое ещё хочет сказать, но сил не остаётся.

Я сижу рядом с мамой и рассказываю о разных мелочах, пока она не засыпает. Поправляю простыню, убираю со лба тонкие пряди, глажу её по плечу.

– Ты обязательно поправишься, обязательно. Ещё в горы вместе пойдём! – обещаю шёпотом и целую бледную щёку. Кажется, мама слышит меня сейчас, потому что улыбается, и эта улыбка кажется мне самой лучшей на свете. Дающей надежду.

– Анфиса Игоревна Орлова – добрый друг нашей больницы, – говорит Вероника Матвеевна, когда мы заканчиваем обсуждать лечение мамы и утешительные прогнозы. – Её благотворительный фонд помог нам в прошлом году с покупкой очень важного оборудования. Впрочем, посещения для друзей и родственников не запрещены, а уж её, сами понимаете, не пропустить не могли.

Я не то чтобы злюсь – не имею права после помощи Орловой. Но мне всё равно кажется странным, что в палату может войти любой. А если кто-то детективов обчитается и решит ножом размахивать?

Свои мысли я, конечно же, не озвучиваю – ещё за дуру примут, потому выхожу из кабинета Вероники Матвеевны и уже не так шустро спускаюсь вниз. Хочется, как в детстве, сесть на перила и съехать вниз за считанные секунды, но я уже взрослая, да и людей вокруг слишком много.

Отделение кардиологии живёт своей жизнью: по коридорам прохаживаются пациенты, мельтешат медсёстры, проведывающие торопятся увидеть близких. Даже все лавочки во дворе заняты, и я останавливаюсь, наслаждаясь ароматами лета после противных запахов больницы.

– Марта! – окликает меня ставший уже знакомым голос.

Обернувшись, я вижу Анфису Игоревну, которая машет мне рукой, стоя у того самого белого автомобиля.

Точно! Я же видела эту машину, припаркованной у особняка Орловых. Вспомнила!

– Давай подвезу? – предлагает, улыбаясь широко, а я думаю, что не случится ничего плохого, если проеду хотя бы несколько автобусных остановок в её шикарном автомобиле.

Глава 8 Марта

В салоне приятно пахнет жасмином, а сиденья из светлой кожи такие мягкие, что хочется остаться здесь жить.

Устраиваю сумку рядом, аккуратно ёрзаю, усаживаясь поудобнее, пристёгиваюсь, пока Орлова за пределами слышимости обсуждает что-то по телефону. Смотрю на неё, красивую и стройную, в светлом льняном костюме и думаю, что одни её туфли сто́ят, наверное, больше чем весь мой гардероб вместе взятый.

Если бы я не знала, сколько ей лет, какого возраста её сын, никогда бы не дала ей сорок восемь. Тридцать максимум! Но подумать о чём-то ещё мне не даёт сама Анфиса Игоревна, которая, закончив наконец разговор, занимает место рядом и хозяйским жестом обхватывает руль.

– Сын звонил, – промежду прочим заявляет, а я прикусываю язык, чтобы не начать задавать странные вопросы о Марке. Всё ли у него хорошо и как поживает та самая вредная блондинка. – Прости, что ждать заставила.

– Я думала, у вас водитель есть, – говорю, переводя тему.

Анфиса Игоревна мимолётно улыбается, заводит мотор и, обернувшись назад, выезжает с парковки. Сосредоточенная, серьёзная, сильная и независимая.

Наверное, я действительно завела себе кумира, но после её доброты, после такого человечного отношения к маме и ко мне не получается не восхищаться ею.

– У меня есть водитель, только мне не нравится пользоваться его услугами. Люблю сама управлять машиной, жизнью своей, – усмехается и распахивает бардачок. – Хочешь конфету?

Не глядя, она достаёт маленькую квадратную коробочку с самым настоящим бельгийским шоколадом и хитро мне подмигивает:

– Только никому не говори, что я шоколадки трескаю, а то пропадёт моя репутация самого главного ЗОЖника женского клуба.

Мне кажется, что я попала в какой-то американский сериал о жизни пригородной элиты, где все встречаются за ланчем в клубах, сплетничают и обмениваются последними новостями.

– Бери-бери, детка. Шоколад помогает не впасть в депрессию, тебе это необходимо.

Смущённо улыбаюсь и всё-таки тянусь за конфетой. Выбираю, не глядя, быстро кладу в рот и, не удержавшись, издаю тихий восхищённый стон.

Потому что это… это самое вкусное, что я когда-то пробовала в жизни. Шоколад тает на языке, богатый вкус обволакивает нёбо, все рецепторы бунтуют, требуя добавки, но я мысленно бью себя по рукам, чтобы не взять ещё.

– Как ты? – вдруг спрашивает Анфиса Игоревна и пока машина стоит на светофоре, поворачивается ко мне лицом. Сейчас, сидя к ней так близко, могу рассмотреть её в мельчайших подробностях. Замечаю усталость в серых глазах, будто туманом подёрнутых, тонкие морщинки вокруг и лёгкую синеву под нижними веками, которую не смог замаскировать даже консилер.

– Уже намного лучше, – говорю, улыбаясь, и складываю руки на коленях. Переплетаю пальцы, сжимаю крепче. – Спасибо вам огромное, я очень вам благодарна. За помощь, за участие.

– Марта, это просто деньги, – прибавляет скорость и добавляет: – Твоя мама для нашей семьи человек не чужой, потому ни о чём даже слышать не хочу.

– Анфиса Игоревна, не каждый работодатель будет так беспокоиться о наёмном персонале, – говорю, наверное, слишком порывисто, но мне хочется, чтобы она знала, насколько для меня важно всё, что она сделала.

– Знаешь, Марта, – слегка кривится, словно у неё зуб разболелся, – о нашей семье много разных слухов ходит, не всегда хороших. Людям лишь бы языками чесать, сенсации выискивать, но мы не так плохи, как некоторым кажемся.

Есть в её словах какая-то скрытая горечь, но я не знаю, что на это всё ответить. Она права – их действительно многие не любят. Завидуют или ещё что-то – я не знаю, но сейчас я уверена: все эти люди ошибаются.

Дальше едем несколько минут в тишине, а Анфиса Игоревна размеренно барабанит пальцами по рулю. Ведёт машину уверенно, очень спокойно, ни на что не отвлекаясь, и это тоже меня восхищает.

– Можете вот там, на остановке, притормозить? – указываю рукой налево, но Анфиса Игоревна цокает языком и катит дальше.

– Вот ещё, я же обещала подвезти, – улыбается, а я понимаю, что она действительно собирается до самого подъезда меня доставить.

Не пытаюсь её отговорить – в конец концов, это была только её идея, я не навязывалась – и просто наслаждаюсь тишиной и комфортом. Анфиса Игоревна не пытается влезть мне в душу с расспросами и с каждой минутой мне становится всё легче и легче. Кажется, именно в этом я нуждалась – найти человека, с которым рядом можно просто помолчать.

Притормозив на очередном светофоре, Анфиса Игоревна пользуется паузой и говорит:

– Марта, у тебя наверняка были планы на каникулы, но если тебе нужна работа, позвони мне сегодня.

Смотрит на меня внимательно, цепко, а я ошарашенно киваю.

– Я знаю, что ты девушка порядочная, исполнительная, шустрая, – продолжает “напирать”, а я смотрю на неё широко открытыми глазами. – Иванна всё равно ещё две недели проведёт в больнице, потом время на восстановление – ей же нельзя будет сразу на работу выходить, надо отдохнуть немного. А ты могла бы помочь ей, подработать. А? Как тебе идея? Подумай.

– Вы уверены? Может быть, кто-то есть более подходящий на примете…

– Не так легко найти кого-то… надёжного, – бросает на меня мимолётный напряжённый взгляд, но быстро гасит его широкой улыбкой.

– Хорошо, я подумаю, – тру пальцами висок и не могу найти ни одной причины отказаться. Анфиса Игоревна права, и мне совсем нечего ей возразить.

Мне нужны деньги, а ещё так я смогу отблагодарить Анфису Игоревну за её доброту. Так сказать, совмещу приятное с полезным.

Всё равно же хотела в закусочную устроиться официанткой.

– Хорошо, я согласна, – решаюсь, и слова мои вызывают широкую улыбку на лице Орловой.

Такое чувство, что она всю жизнь только и ждала, что моего согласия.

– Тогда завтра, когда от мамы из больницы выйдешь, приезжай и всё подробно обсудим.

Орлова снова улыбается с видом победительницы и начинает тихонько напевать себе под нос. Хм, чудно как-то.

Когда машина минует главный городской проспект, Анфиса Игоревна спрашивает:

– Ты не против, если я в одно место заскочу? Не торопишься? Замечательно, я быстро. Марка сейчас подхватим на Панфилова, у него машина сломалась. Это всё равно по пути.

Отворачиваюсь к окну, чтобы Орлова не увидела, насколько меня выбили из колеи её слова. Вот с кем-кем, а с Марком я точно не хотела бы сейчас встретиться – неловко. Я не подготовилась, у меня синяки под глазами!

Успокаиваю себя тем, что наверняка он уже забыл меня, но мне всё равно неловко.

Только когда я через несколько минут машина останавливается возле СТО и я вижу глаза Марка и дрожащую в уголках губ улыбку, понимаю: он меня помнит.

Глава 9 Марта

Марк обжигает меня узнаванием, отворачивается в сторону, машет рукой невысокому мужчине лет пятидесяти с аккуратной лысиной и тёмным пятном на скуле.

Я вижу только профиль Марка, но всё равно замечаю широкую открытую улыбку и ямочку на правой щеке. Губы шевелятся, он о чём-то говорит, но машина далеко, а в салоне уже играет ритмичная музыка. Что-то современное, очень модное, полностью заглушающее все мысли.

Я стараюсь не думать, что Марк снился мне всё это время. Нет, не каждую ночь, да и сны были довольно приличными, но всё равно ведь, снился. И это… странно, потому что никакого душевного трепета я по поводу этого мажора не испытываю.

Не испытываю же?

Марк в простой чёрной футболке, потёртых джинсах и синих конверсах кажется сейчас самым обычным парнем. Не сыном Романа Орлова, подающим надежды финансовым аналитиком, обучавшимся в лучшей бизнес-школе одного из вузов Лиги Плюща.

На этого, в потёртых джинсах, мне смотреть можно. В него я могла бы даже влюбиться.

На выпускника Гарварда – нет.

Я просто девочка, которой очень нужны деньги. Он – человек, никогда не знавших в них недостатка.

Что в нас общего? Да ничего.

Об этом я думаю, глядя на шагающего в машине Марка.

Он обходит машину со стороны водителя, распахивает дверь, ныряет на заднее сиденье и всё это, не проронив ни звука. Мне стоит только чуть-чуть повернуть голову влево, чтобы увидеть его лицо, но я не делаю этого. Не хочу. Просто не хочу.

Может быть, у меня очень бурное воображение, но я ощущаю его взгляд на себе горячим прикосновением, обжигающим солнечным лучом. Даже больно немного становится, и я ёжусь, мечтая слиться со светлой обивкой сиденья.

– Марк, сынок, повезло, что я в эту сторону ехала, – щебечет Анфиса Игоревна.

– Господи, опять суета. Такси бы вызвал, нашла проблему, – в тоне Марка раздражение, смешанное с усталостью. Не могу удержаться, смотрю в зеркало заднего вида и замечаю хмуро сведённые к переносице тёмно-русые брови.

Марк чем-то недоволен, и сейчас это уже не тот улыбчивый парень с ямочкой на щеке, которым любовалась минуту назад. Словно бы ему некомфортно находиться здесь, будто ищет повод сбежать, но, как и я, не может его найти.

– Вот ещё, – беззаботно смеётся Анфиса Игоревна, а мне чудится в её смехе нервные нотки.