Ты – моё проклятие

Глава 1

Клим.

Папка падает на идеально пустой стол, и я смотрю на неё несколько мгновений. В ней всё, что мне нужно на этом этапе жизни, но я не решаюсь её открыть. Оттягиваю удовольствие, а напряжение буквально искрит на кончиках пальцев. Какого хрена я так волнуюсь?

– Клим Петрович, будут ещё распоряжения? – флегматично интересуется начальник моей охраны, а я отрицательно качаю головой.

– Нет, иди. Но далеко не отлучайся, скоро можешь понадобиться.

Арсений коротко кивает и покидает мой кабинет, а я провожу рукой по прохладному пластику тёмно-зелёной папки. Как долго я этого ждал – годы. Сколько лет прошло? Ровно восемь, но ненависть моя стала, кажется, ещё сильнее. Она сжирает меня изнутри, но неплохо мотивирует. Если бы не она, я бы точно не добился всего того, что имею сейчас. Деньги, бизнес, бабы всех мастей в моей кровати и испепеляющая злость, от которой мне не избавиться никогда.

Ненавижу.

На папке криво наклеенная надпись: «Нечаев», и только от одного звука этой фамилии бросает в дрожь. Этот сбитый лётчик ещё не знает, чем ему придётся пожертвовать, чтобы спасти свою никчёмную душонку, но я с удовольствием ему расскажу. Вернусь в его жизнь и расставлю все фигуры на доске именно в том порядке, который нужен мне.

Господи, как долго я этого ждал. Все эти годы засыпал и просыпался с одним едким, как кислота, желанием: уничтожить. Раздавить, как клопа, чтобы одна вонь осталась. Как известно, если чего-то сильно хочешь, оно обязательно случится. Рано или поздно – главное, уметь ждать.

Открываю папку, но тут же захлопываю её. В горле пустынная сушь, и я резко встаю из-за стола, чтобы налить себе стакан виски. Блядь, где же эта чёртова бутылка? Меня штормит так, что перед глазами всё плывёт, а руки мелко-мелко дрожат, будто бы я бухал пару суток напролёт.

Когда бутылка наконец-то находится, лью на дно стакана внушительную порцию и залпом осушаю. Алкоголь раздирает горло своей терпкой горечью, огненной рекой проходится по венам, и становится будто бы легче. Я ведь не планировал сегодня пить – слишком важный день, но иначе не справлюсь. Слишком тяжело на сухую смотреть эти долбаные фотографии. Невыносимо. И ведь ударило наотмашь с такой силой, стоило только одним глазом посмотреть, что дух вышибло напрочь.

Просто я не ожидал, что первой в папку положат фотографию Маши. Сколько бы лет не прошло, а я всё так же реагирую на неё, и ничего с этим поделать не могу.

Наливаю себе ещё немного, возвращаюсь к столу и, набрав полную грудь воздуха, ныряю в содержимое папки, как в студёную воду – до перекрытого дыхания и боли под рёбрами.

С первой фотографии на меня смотрит она – та, кто вынула однажды мою душу. Прошло восемь чёртовых лет, но боль – она вот, она никуда не делась. Идя по жизни, ломая всё на своём пути, трахая самых красивых баб, так и не смог вытравить Машу из-под своей кожи. Она, как татуировка на сердце, всё ещё болит и кровоточит.

Маша…

Провожу дрожащей рукой по её фотографии, а шею ломит от того, как сильно напряжены мои мышцы. В венах адский коктейль из ненависти, застарелой обиды и любви, которую я тащу на себе, как сгнивший крест к эшафоту. Когда-нибудь эта долбаная любовь приведёт меня в психушку, но даже если меня под завязку накачают психотропкой, всё равно перед глазами буду видеть Машу. Чёртово проклятие.

На меня с глянцевой картинки формата А4 смотрят зелёные глаза, выворачивают наизнанку, лишают самоконтроля. Усилием воли сминаю в кулаке фотографию и выбрасываю её в мусорное ведро. Не время распускать сопли, не место жалости к самому себе. Однажды Маша выкинула меня из своей жизни, выбрав не то и не тех, сейчас моя очередь.

Оказывается, я почти забыл, какая Маша красивая, а сейчас вспомнил. Вместо крови по венам будто бы расплавленное олово течёт. Невыносимо, больно, отвратительно.

Но теперь у меня достаточно сил, чтобы вырвать Машу из себя с корнем. Теперь я сделаю всё, чтобы забыть её. Уничтожу, но забуду.

Месть поможет.

Когда смятая фотка красиво пикирует в мусорное ведро, становится легче. Я глушу тошнотворный привкус на языке новой порцией виски. Всматриваюсь в документы, читаю отчёты, а улыбка расползается на губах – безумная.

Когда-то Нечаев сказал, что я падаль, которой место у его ног. Он растоптал мою жизнь, лишил самого дорогого. Он сказал, что я недостоин Маши, а она… она выбрала отца и свою сытую и спокойную жизнь под его заботливым колпаком. Я потерял всё из-за любви к ней, а она… Что ж, пора платить по счетам…

Да, Бабочка?

Каждый день, минувший с тех событий, я делал всё, чтобы однажды вернуться и макнуть её папашу в его же собственные грехи. Я покажу тебе, Бабочка, чего на самом деле он стоит.

Среди прочих фотографий и документов нахожу улыбающуюся рожу Нечаева и усмехаюсь. Годы взяли своё, но он всё равно держится бодрячком. Пока, во всяком случае, держится. Посмотрим, урод, когда мы встретимся, как ты запоёшь. Жду не дождусь, когда увижу тебя, сволочь, вживую и вдоволь повеселюсь.

Ставлю пустой стакан на стол и, прихватив с собой фотографию Нечаева, выхожу на задний двор. Ох, как мне хочется вгрызться ему в горло и рвать мясо, обнажая кости. Но стараюсь держать себя в руках, потому что его смерть – не моя главная цель. Есть вещи и повеселее.

На заднем дворе тихо и безлюдно, а на пару километров вокруг нет никого. Я специально выбрал именно этот дом, вернувшись в город – мне не нужны соседи. Мне нужно было полное одиночество, чтобы хорошенько всё обмозговать и вернуть себе то, что у меня однажды отняли – мою гордость. Пусть родителей это не вернёт, мою жизнь не отмотает обратно, но я заслужил эту месть. Ради всего святого, что когда-то было у меня.

Прикрепляю фотографию Нечаева к деревянной стене сарая и захожу внутрь.

Где это проклятое ружьё?

Найдя нужное, снова выхожу на улицу, а комок подступает к горлу, словно вся моя ненависть скопилась сейчас в нём, норовя задушить.

Прицеливаюсь, нажимаю на курок. Отдача бьёт в плечо, и лоб Нечаева украшает идеально круглое отверстие с обожжёнными краями. Ещё раз и ещё, пока адреналин не затапливает меня с головой. Как часто я мечтал сделать то же самое с самим Нечаевым – отомстить ему за всё, что сделал мне, но пока хоть так.

Всему своё время.

Наступила моя очередь веселиться. И да, это будет мой бенефис.

Глава 2

Клим.

Сжимаю руль в руках с такой силой, что он вот-вот на ровные половинки сломается. Костяшки белеют, а пальцы ломит от напряжения. Хочется разогнать автомобиль до предельной скорости, но правила, к сожалению, хоть иногда нужно соблюдать.

Я чужак в этом городе, пусть и родился здесь, и пока менты и прочие уроды не прикормлены, нужно вести себя аккуратнее.

В зеркале заднего вида замечаю чёрный внедорожник, неотрывно следующий за мной. Соваться к Нечаеву без охраны я не рискну. Даже если встреча назначена на моей территории. Не потому, что трус, просто так спокойнее.

Дорога делает резкий разворот вправо, и я въезжаю в тоннель, за которым меня ждёт встреча со своим прошлым. Я шиплю сквозь сжатые зубы, потому что память услужливо подбрасывает мне картинки моего побега восемь лет назад. Тогда я поклялся себе, что докажу уроду Нечаеву, на что способен.

Он думал меня уничтожить, он хотел стереть меня в порошок. Теперь моя очередь наступить ему на горло.

Просто он ещё не в курсе, что все его активы – в моей собственности. Не терпится увидеть выражение его рожи, когда он узнает, от кого именно зависит судьба его бизнеса. И что нужно будет сделать для того чтобы вернуть своё состояние.

Паркую машину у ресторана, а внедорожник охраны останавливается рядом буквально через пару мгновений. Похвальное рвение.

Водительская дверца распахивается, и из неё выходит Арсений – как всегда, мрачный и отрешённый.

– Я первым пойду, – заявляет, окидывая цепким взглядом площадку перед рестораном «Четыре сезона», в котором меня ждёт Нечаев. – Надо всё проверить.

Взмахиваю рукой, пресекая всякие возражения, останавливаю. Не хочу превращаться в чувака, который даже посрать в туалете не может, пока все кабинки не перешерстят его головорезы.

– Уверен? – уточняет Арсений, а я киваю.

– Как никогда.

«Четыре сезона» – жутко помпезное место, в которое я постоянно вливаю кучу бабок. Это мой ресторан, только сидящий внутри Нечаев об этом не догадывается.

Если он, конечно, вообще помнит мальчика по имени Клим, чью жизнь однажды разрушил.

Но я напомню.

Ёжусь от промозглой серости вьюжного по-зимнему марта и напяливаю на голову капюшон толстовки. Метрдотель, завидев меня, расплывается в улыбке и распахивает стеклянную дверь.

– Клим Петрович, – приветствует меня, слегка поклонившись. – Добро пожаловать.

Молча киваю и ступаю в полумрак ресторана. Ненавижу яркий свет, и в «Четырёх сезонах» всё, как я люблю: тусклые лампы, отличная кухня и безропотный персонал.

– Нечаев приехал? – интересуюсь у губастой брюнетки за стойкой у входа, а та тяжело сглатывает и кивает. – Отлично.

– Он в ВИПе, в пятой кабинке, – докладывает губастая, а я киваю.

Я не слежу за тем, кого нанимает администрация – моё дело лишь вливать сюда бабки. Важно иметь легальные способы уплаты налогов, и ресторан – вполне подходит. Но мне не нравится, как на меня пялится эта девица – ненавижу баб с масляным взором. Таким место в клубах у шеста, но не в моём ресторане.

Репутация всё-таки.

Стремительной походкой иду в нужном направлении. Запрещаю себе думать о Нечаеве – мне нужна трезвая голова и холодный расчет. Но заветная папка, зажатая под мышкой, прожигает во мне дыру.

Слишком многое в ней таится, слишком важные документы лежат внутри.

ВИП зал небольшой, но уютный, хотя я ни черта в этом не понимаю. Но мне нравятся светлые стены и полный минимализм в оформлении.

Когда до пятой кабинки остаётся пара шагов, сердце ускоряет свой ритм, выстукивая в груди рваный мотив. Маленький мальчик внутри меня уговаривает отступиться, но я не имею права.

Щелчок открывающегося замка, я толкаю дверцу пятой кабинки и натыкаюсь взглядом на затылок Нечаева. И, кажется, будто в прошлое ныряю. Только спасательный круг надеть забыл.

Глава 3

Клим.

Нечаев, стоявший у тонированного окна, выходящего в небольшой сад внутреннего дворика “Четырёх сезонов”, резко разворачивается в мою сторону. Улыбка стекает с его лица оплывшим гримом, а мне же наоборот весело.

Он бледный, под глазами синяки, а щёки впали. Где же этот лощёный хрен, который так легко ломал людям жизнь просто потому, что ему так захотелось?

Жизнь здорово потрепала его, хотя он и строит всеми силами из себя короля мира. Но в моей папке лежит смертный приговор для его империи, которую он выстраивал так долго и слишком многим пожертвовал, чтобы взлететь под самые облака.

– Что-то ты плохо выглядишь, – говорю, а Нечаев хмурится. – Узнал, надеюсь?

Не дожидаясь приглашения, иду к накрытому белой скатертью столу. Спинным мозгом чувствую негатив, увесистым топором зависший над моей головой. Тяжёлый взгляд впивается в меня отравленными копьями, но мне насрать.

– Клим? – наконец-то «рожает» Нечаев.

– Ага, он самый, – киваю и занимаю место за столом. Мягкое сидение подо мной будто бы кучка тлеющих углей, а взгляд Нечаева пытается проделать во мне дыру. – Рад меня видеть?

Ни хрена он не рад. Особенно тому, что тогда, восемь лет назад, не уложил меня в гроб. Профукал ты, Нечаев, шанс от меня избавиться, теперь поздно.

– Мне кажется, мы тогда… обо всём поговорили.

В наследство от того разговора у меня остались рубцы на спине и испепеляющая жажда мести, но не об этом сейчас.

– Тогда обо всём, но появились новые темы для обсуждения.

– Клим, не знаю, зачем ты снова появился, но я жду здесь одного человека. Очень важная встреча.

Нечаев ещё пытается мне указывать, и это на самом деле даже забавно.

– Ты, Нечаев, важный очень и встречи у тебя очень важные. Но ещё ты знатно отупел за прошедшие годы.

Он вскидывает пегую бровь, выламывает её удивлённой дугой, а я нажимаю маленькую синюю кнопку, вызывая официанта. Мгновение, и услужливая девочка Катя прибегает с меню наперевес.

– Клим Петрович, – щебечет Катя, розовея от радостного смущения видеть перед собой начальство. – Вам как обычно?

Я тут редко появляюсь. Наверное, для них это событие планетарного масштаба. А ну как уволю всех к чертям – мне не трудно.

Киваю, не сводя взгляда с Нечаева, а тот сначала бледнеет, а после покрывается алыми пятнами.

– Да, Катюша, как обычно.

Катя мчится на кухню отдавать заказ, и в кабинке воцаряется тяжёлая и душная тишина.

– Что, не нравится видеть, как всякую падаль на твоих глазах по высшему разряду обслуживают? – интересуюсь, откидываясь на спинку кресла, но Нечаев молчит. – Так с кем там у тебя важная встреча?

– Зачем ты пришёл? – Голос Нечаева, треснувший и глухой, и мне кажется, до него постепенно начинает доходить, что я здесь не просто так нарисовался.

– За твоей трусливой душонкой, Нечаев, я пришёл. Помнишь, я тебе пообещал тогда? Я всегда держу слово.

Мы молчим, смотрим друг другу в глаза, и память оживает, протягивая незримые нити, натягиваясь канатами.

– Много воды утекло, да, Нечаев?

– Что ты хочешь, Клим? – шелестит, а морда такая перекошенная и несчастная, словно вот-вот богу душу отдаст. – У меня мало времени.

– Присядь для начала, – взмахиваю рукой, указывая на кресло напротив, но Нечаев замирает соляным столбом, запихнув ручонки в карманы дорогущих брюк. – Ну, как хочешь.

– А ты изменился, – замечает очевидное, а я пожимаю плечами.

– Твоими молитвами, сука.

Снова вбегает исполнительная Катя и молниеносно расставляет передо мной приборы и тарелки. Секунда и её снова нет.

Лицо Нечаева вытягивается ещё сильнее, хотя его конская рожа и так слишком длинная. Мне нравится изумление в его глазах – только ради него стоило выбраться из личного ада и прийти сюда.

– Итак, вернёмся к началу разговора. У тебя здесь важная встреча. Не с Петровым Игорем Кузьмичом случайно?

Нечаев медленно кивает и всё-таки присаживается напротив и тянется к бокалу с водой.

– Ты такой бледный, ещё инфаркт хватит. Валидол хоть под язык сунь, что ли, – откровенно издеваюсь, видя в глазах Нечаева замешательство, граничащее с ужасом. – Так вот, он не придёт.

– Почему?

– Потому что я выкупил твой долг у него. Я выкупил всю твою жизнь с потрохами. Так что теперь будешь иметь дело со мной. Отличная перспектива, мне кажется.

Я чеканю каждое слово, отбиваю ритм о край голубой тарелки зажатым в руке ножом. Вбиваю их в крышку гроба Нечаева, но он держится отлично – прямо молодец.

– Чего ты грустный такой? – растягиваю губы в безумной улыбке и достаю из папки пару листов. Документы, подтверждающие мои слова. – Всё заложил после сорвавшегося тендера? Думал, перекрутиться, но не вышло. Да, Нечаев?

– Не твоё собачье дело! – рычит и рвётся вперёд.

Но я оказываюсь быстрее: хватаю его одной рукой за горло, приставляя нож к пульсирующей на шее жилке.

– Одно движение и от тебя только лужа крови и мешок с костями останется, – обещаю почти ласково, и Нечаев затихает. – Боишься, да? Правильно делаешь. Вскрою твоё горло, пикнуть не успеешь.

Толкаю его от себя, и он оседает в кресле. Рожа красная, будто её в кипяток окунули, а в глазах злость, смешанная с паникой в равных долях. Открывает и закрывает рот, пытается ослабить узел галстука. Терпеливо жду, когда он справится с шоком и начнёт снова соображать. Пора, упырь ты эдакий привыкать к новой реальности.

– У меня были отличные учителя. Ты – самый лучший. Все твои уроки я запомнил отлично, хоть сейчас экзамен сдавай.

– Зачем тебе это нужно, Клим? – хрипит, а я, как ни в чём не бывало, принимаюсь за нарезку стейка из сёмги. – Бабки понадобились? Или просто месть?

– Бабки у меня есть, мне на них плевать. Они лишь инструмент, не больше.

– И что теперь будет? Как в лихие девяностые на счётчик поставишь? Паяльник достанешь?

Я смеюсь, потому что так дела делал когда-то сам Нечаев, и я сполна прочувствовал на себе его методы.

– Вполне возможно, – говорю, отсмеявшись, – но есть и другой вариант. Ты любишь свои бабки и ещё ты любишь свою дочь. Интересно, что больше?

– Подонок.

– Даже не представляешь, какой я подонок, – киваю и бросаю в рот кусочек стейка, но вкуса не чувствую. С таким же успехом я мог жевать кусок картона. – Итак, даю тебе срок до утра, уяснил? Думай, Нечаев, думай. Выбор всегда есть.

– Ты не посмеешь, – выдыхает, а я киваю, доедая стейк.

– Ещё как посмею. Мне нужна Маша, тебе – твои бабки и сраная империя. Поверь, я такие проценты прикручу, вовек не расплатишься. С голой жопой по миру пойдёшь. А будешь хорошим мальчиком, не будешь глупить, погасить долг, и заживёшь спокойно.

– То есть моя дочь в обмен на возможность погасить долг?

– Именно.

– Но как ты себе это представляешь? – нервничает и вскакивает на ноги. Меряет шагами маленькую кабинку, а я беру в руки бокал с виски. – Она же живой человек! Она моя дочь!

– Надо было лучше думать, когда ты всё закладывал. Сейчас либо утром на мой счёт поступает вся сумма с процентами – она обозначена в документах, ознакомься на досуге. Либо я забираю себе Машу. Выбор за тобой.

– Клим, дай мне хотя бы сутки!

– Ночь. Одна единственная ночь. В восемь утра твоя жизнь превратится в гнилую тыкву.

Я поднимаюсь на ноги, но прежде чем уйти говорю:

– Ты слишком многое мне задолжал. Пришла пора возвращать.

– Клим, твои родители сами виноваты. Но я не убивал их. Слышишь меня? Не убивал!

Его слова бьют меня розгами прямо по сердцу, и я сжимаю кулаки, готовый разбить его тупую башку. Не знаю, каким чудом удаётся сдержаться и не убить его. Вместо этого говорю:

– Если ты ещё раз, гнида, ещё хоть один раз о них заикнёшься, я заставлю тебя сожрать свой язык, а член свиньям скормлю. Кстати, документы оформлены на совесть, потому не выйдет меня кинуть.

Нечаев молчит, тяжело дыша, и я впитываю его страх, кайфуя от этого ощущения. И уже, дойдя до двери, поворачиваюсь к Нечаеву и заглядываю в самые ненавистные глаза на свете.

– И да, приятель, без глупостей. У меня плохое чувство юмора, отличная охрана и рефлексы. Восемь утра, Нечаев, запомни. Номер моего телефона в папке. Жду.

В гробовой тишине я покидаю кабинет Нечаева, зная наперёд всё, что будет дальше.

Глава 4

Маша.

С самого утра всё валится из рук, за что ни возьмусь. Странное какое-то состояние, и найти этому объяснение не выходит. А ещё эта бессонница, и сны странные.

Вот уже неделю каждую ночь я просыпаюсь от того, что ко мне приходит мама. Она смотрит на меня, гладит по голове и просит быть аккуратнее. А потом уходит в туман, где еле различим крошечный крестик над холмиком.

Он такой маленький, усыпан толстым слоем снега, и я, захлебнувшись во сне своей тоской, подскакиваю на кровати.

Каждую ночь вот уже неделю. И конца и края этому нет.

Кажется, должно случиться что-то плохое, но я не провидица, мне не разобрать будущее по снам и предчувствиям.

Со мной уже когда-то случились самые страшные в жизни вещи, и я сыта ими под завязку, но разве у судьбы бывает предел?

Сквозь жужжание работающего телевизора не сразу слышу звонок телефона, а он пробивается ко мне, настойчивый, и я бросаю на пол мокрую тряпку, которой оттирала пятно от пролитого недавно кофе. Говорю же, всё из рук валится и всё одно к одному.

На экране высвечивается слово «Папа», и я принимаю вызов. Сама не понимаю, почему внутренне сжимаюсь, когда слышу его голос, а он какой-то скрипучий и надломленный.

– Что-то случилось? – спрашиваю, выслушав приветствие, а отец делает секундную паузу, и секунда эта кажется почему-то вечностью.

– Нет, дочь, всё хорошо… не бери в голову.

Он хочет казаться весёлым – очень пытается не показывать, как плохи у него сейчас дела. Бережёт меня, как делал это с момента моего рождения, а я… задыхаюсь в плотном коконе его заботы. И хоть давно уже живу отдельно, лелея свою простенькую и очень скучную жизнь, отец каждый день пытается снова ворваться в неё, всё поставить с ног на голову и посадить на короткий поводок.

– Маша, у меня к тебе большая просьба. Не откажешь старику?

Прекрасно знает, что не откажу, но просит не часто. Потому всегда соглашаюсь – люблю его, несмотря на все сложности нашего общения.

– Что-то серьёзное? У тебя такой голос…

Отец то ли всхлипывает, то ли откашляться пытается, а я сжимаю в руке чайную ложку, забытую на столе, почти сгибая тонкую серебристую ручку.

– Нет, ничего такого, чтобы я не мог сделать сам, но… зашиваюсь. Элементарно не хватает времени. А ты – единственная, кому я доверяю, как самому себе.

Это лесть – отец никому не доверяет, а я делаю вид, что верю. Хотелось бы мне увидеть сейчас его лицо, но никак. Придётся довольствоваться бурной фантазией.

– Маша, ты же дома? У тебя отпуск ведь. Через пол часика за тобой заедет машина. Нужно кое-куда съездить, документы забрать. Очень важные.

Перевожу взгляд на своё отражение в зеркале и радуюсь, что выгляжу неплохо – можно спокойно ехать за этими несчастными документами, так уж и быть. Даже синяки под глазами не очень портят. Мне двадцать шесть, но никто больше двадцати мне ни разу не давал, а порой и алкоголь без паспорта продавать отказываются. Хорошо, что я почти не пью, иначе бы намучилась с этими бдительными кассирами.

– Хорошо, поеду. Всё равно свободная.

– Как ты себя чувствуешь? – интересуется отец, а я заверяю, что у меня всё хорошо.

Просто цвету и пахну.

Отец делает вид, что верит и отключается.

Через полчаса я стою в своём дворе, кутаюсь в воротник драпового пальто от порывов ледяного ветра и жду машину.

Огромный чёрный внедорожник въезжает во двор, а я пристально слежу за ним. Отец не сообщил, какая именно машина прибудет по моему адресу, но очень похоже, что именно эта. Во всяком случае, и время подходящее.

Вездеход с заляпанными грязью номерами и внушительной вмятиной на боку останавливается, и водительская дверца резко распахивается.

– Нечаева Мария Степановна? – спрашивает высокий мужчина с седыми висками, высунув голову из проёма двери.

– Да, – киваю, но подходить к машине не спешу.

– Присаживайтесь, пожалуйста. Надо торопиться. Отец же вам звонил?

Я снова киваю и всё-таки иду к машине. Подсознание вопит, что совершаю самую большую глупость в жизни, но у меня нет, кажется, ни единого повода избежать этой поездки.

Распахиваю заднюю дверцу, взбираюсь на сидение, а взгляд фиксирует затылок водителя – крепкий, как у борца. Он больше похож на охранника какого-то бандита, но пускай. Какая разница, кто сидит за рулём, хоть мне и не очень нравится перспектива находиться в замкнутом пространстве с совершенно незнакомым мужчиной угрожающей наружности.

Ловлю его кривую ухмылку в зеркале, устраиваюсь удобнее, и машина плавно трогается с места.

– Куда мы едем? – интересуюсь, когда машина набирает скорость, сворачивая на окружную дорогу.

– Отец вас не предупредил?

– Нет, просто сказал, что нужно забрать документы.

Мужчина хмыкает, вдавливая педаль в пол, и за окном пролетают деревья с фантастической скоростью. Вжимаюсь спиной в сидение, а под ложечкой сосёт, замирает и сладко ноет.

– Тут недалеко. Быстро доедем, не переживайте.

Теряю счёт времени, но путешествие наше всё-таки заканчивается. Вездеход останавливается у высоких ворот из красного кирпича в какой-то глуши.

Ворота перед нами медленно поднимаются вверх, и мы оказываемся в просторном дворе, по периметру которого высажены высоченные сосны.

Как в заповеднике, честное слово.

– Выходите, Мария Степановна. В доме вам отдадут документы, – сообщает мужчина, и я толкаю дверцу.

Вокруг тишина, даже птицы не поют, а ветер будто бы стихает. Воздух кажется теплее, и мне не нужно прятаться за воротом пальто от его колючих порывов.

– Проходите в дом, – советует водитель, и я тороплюсь наконец-то закончить это дело.

Краем глаза замечаю ещё парочку мужчин вполне конкретной наружности – охрана территории, наверное. Я привыкла к подобным персонажам – у отца огромный штат секьюрити. Я выросла среди этих мрачных мужиков, потому пугаться их вида кажется странным. Бытие формирует сознание, как ни крути.

Пугает только тишина этого места, делающая его будто бы необитаемым.