- -
- 100%
- +
Глава 1
1900 год для России и Санкт-Петербурга был насыщен событиями, отражающими как культурную, так и техническую жизнь страны:
- Россия приняла участие во Всемирной выставке 1900 года в Париже, где были представлены достижения страны, включая модель Транссибирской магистрали и проект Красноярского железнодорожного моста. Российская экспозиция получила 1589 наград, среди которых 212 высших и 370 золотых медалей.- В Санкт-Петербурге прошёл Первый всероссийский электротехнический съезд, что свидетельствовало о развитии науки и техники в стране.- Заложено здание Электротехнического института.- Открыт Народный дом императора Николая II.- Проведена перепись населения
- 24 мая на верфи Нового Адмиралтейства был спущен на воду бронепалубный крейсер «Аврора», в этот же день в семье князя Николая Юсупова, родилась младшая дочь Елизавета...
***
Величественный Юсуповский дворец на Мойке всегда казался Елизавете не просто домом, а целым миром, заключённым в камне, мраморе и золоте. Юсуповы были страстными коллекционерами произведений искусства, включая живопись, скульптуру, музыкальные инструменты и гобелены. Князь Николай Борисович Юсупов, один из самых известных представителей рода, активно пополнял коллекции .Здесь, среди высоких потолков, расписных плафонов и зеркал, отражающих свет тысяч свечей, прошло её детство — время, когда каждый день был похож на праздник, а будущее казалось таким же незыблемым, как стены этого дворца.
Елизавета была младшей из детей князя Николая и княгини Анны Юсуповых. Её старший брат, Николай-младший, уже учился в Пажеском корпусе, а сёстры, Зинаида и Татьяна, готовились к первым балам и выходу в свет. Но Лиза, как ласково звали её домашние, была любимицей всей семьи. Её отличала особая живость характера, пытливый ум и редкая для её круга мечтательность. Она могла часами просиживать в библиотеке, листая старинные фолианты, или бродить по анфиладам дворца, представляя себя героиней старинных романов.Вечерами вся семья собиралась в большой гостиной, где под аккомпанемент рояля звучали романсы, а за окнами медленно темнела Нева. Здесь обсуждались последние новости из столицы, сплетни о дворе, планы на лето в Крыму или Архангельском.
Когда последние ноты романса затихли и слуги зажгли свечи в серебряных канделябрах, князь Николай поднялся со своего кресла. В гостиной воцарилась тишина.
— Дети мои, — его голос звучал мягко, но властно. — Настало время для вечерней молитвы.
Вся семья встала и направилась в домовый храм Покрова Пресвятой Богородицы, который находился на третьем этаже дворца. Это была небольшая, но очень красивая комната с иконами в золотых окладах и запахом ладана. Елизавета шла рядом с матерью, чувствуя тепло её руки на своём плече.
Князь Николай начал читать молитву глубоким, проникновенным голосом. Елизавета смотрела на строгие лики святых на иконах, и ей казалось, что они тоже смотрят на неё с пониманием и участием. Внутреннее убранство отличалось изысканностью, использовалось много резного дерева, позолоты, икон и церковной утвари. Интерьер был выполнен в традициях православных домовых храмов XIX века. Здесь проходили все важнейшие семейные обряды: крещения, венчания, отпевания.Храм был не только местом молитвы, но и центром духовной жизни семьи. Здесь молились перед важными событиями, отмечали престольные праздники, совершали богослужения для домочадцев и служащих дворца. Она молилась о здоровье родителей, о счастье сестёр и брата, о том, чтобы её будущий брак с Эдвардом был таким же крепким и светлым, как вера её семьи.
Когда молитва закончилась и все перекрестились, княгиня Анна поцеловала дочь в лоб:
— Спи спокойно, моя девочка. Господь хранит нас всех.
***
Утро в Юсуповском дворце начиналось с чинного завтрака в столовой, где пахло свежими булочками и кофе.Но для Лизы самым важным был разговор о будущем — о её помолвке с юным герцогом Эдвардом Эшвортом.
— Папа, а правда, что в Лондоне уже есть электрические фонари? — спросила Лиза.
— Правда, ma petite. Но наш Петербург всё равно красивее, — ответил князь, подмигнув жене.
— А я слышала, что Эдвард Эшворт любит верховую езду! — воскликнула Татьяна.
— Лиза, ты должна будешь научить его нашим русским забавам! — добавила Зинаида.
Все засмеялись. Даже строгая мадемуазель Дюбуа позволила себе улыбку.
Княгиня Анна подняла бокал с лимонадом:
— За нашу Лизу! Пусть её путь будет светлым, а сердце — смелым.
Звон бокалов наполнил комнату. Елизавета смотрела на родные лица и чувствовала: что бы ни ждало её впереди, здесь её всегда любят и ждут.
***
Эта история началась ещё до её рождения. Родители договорились о браке между наследником английского титула и младшей княжной Юсуповой, когда обе семьи гостили в Баден-Бадане. Для Елизаветы эта помолвка с детства была чем-то вроде сказки: она знала, что когда-нибудь уедет в далёкую Англию, станет герцогиней, будет жить в старинном замке среди зелёных холмов. В её воображении Эдвард был не просто женихом, а рыцарем из старинных баллад — благородным, сильным, готовым защитить её от всех невзгод.
Она часто рассматривала его портрет, присланный из Лондона: серьёзный мальчик с чуть насмешливым взглядом и упрямым подбородком. Лиза представляла их встречу — обязательно на балу, под звуки вальса, когда весь свет будет смотреть только на них. Она мечтала о доме с камином, о прогулках по английским садам, о том, как будет рассказывать детям русские сказки.
Но за блеском парадных залов и роскошью быта скрывалась и другая жизнь — жизнь слуг, гувернанток, поваров и конюхов. Елизавета с детства видела разницу между своим миром и миром тех, кто служил её семье. Она не могла не замечать усталости в глазах старой няни Агафьи, не слышать тихих разговоров горничных о тяжёлой доле. Иногда ей становилось стыдно за своё счастье, но мать всегда говорила: «Твой долг — быть достойной своего имени и нести свет тем, кто рядом».
Однажды, когда осенний ветер уже начинал срывать с деревьев последние листья, Елизавета сидела в малой гостиной у окна, задумчиво глядя на Мойку. В комнату тихо вошла княгиня Анна — статная, с благородной осанкой и мягкой улыбкой. Она опустилась в кресло рядом с дочерью и взяла её за руку.
— О чём задумалась, моя девочка? — спросила она, поправляя кружевную манжету на рукаве дочери.
— Маменька, я всё думаю... — начала Лиза, слегка смутившись. — Вот вы с батюшкой всегда говорите о моём долге, о чести имени. А что, если я не смогу быть такой, как вы хотите?
Княгиня улыбнулась и чуть крепче сжала руку дочери.
— Лиза, ты — Юсупова. В твоих жилах течёт кровь великих предков. Но долг — это не только бремя. Это и радость. Ты будешь нести свет тем, кто рядом, будешь опорой для своей семьи и для своего будущего мужа. Не бойся будущего. Мы всегда будем рядом.
— А если я полюблю кого-то другого? — тихо спросила Лиза, опустив глаза.
— Любовь... — княгиня вздохнула. — В нашем мире она часто приходит после долга. Но я верю, что ты сможешь найти счастье даже в том, что кажется тебе сейчас лишь обязанностью.
***
Вечерами Лиза часто поднималась на крышу дворца — туда, где летом устраивали чаепития на свежем воздухе. Отсюда открывался вид на весь Петербург: купола соборов, шпиль Адмиралтейства, огни фонарей вдоль набережных. Город казался ей живым существом — величественным и загадочным. Она мечтала о том, что однажды сможет увидеть не только дворцы и бальные залы, но и настоящую жизнь — улицы, рынки, простых людей.
Её гувернантка, мадемуазель Дюбуа, строгая француженка с безупречными манерами, строго следила за образованием княжны. Лиза изучала французский и английский языки, историю искусств, музыку и танцы. Но больше всего ей нравились уроки литературы — именно там она впервые почувствовала вкус к слову, желание не только читать чужие истории, но и создавать свои.
Вот и сегодня мадемуазель Дюбуа вошла в комнату, неся перед собой стопку книг и строго взглянула на Лизу поверх очков.
— Княжна, урок английского через десять минут. А вы опять витаете в облаках!
— Мадемуазель, простите... Я просто думала о будущем.
— Будущее начинается с настоящего, ma chérie. Вот, читайте Байрона. И не просто читайте — чувствуйте! Английский язык — это не только слова, это музыка души.
— Но почему я должна читать о чужих страданиях? Разве нельзя просто мечтать?
Мадемуазель Дюбуа села рядом и чуть смягчилась:
— Мечтать можно. Но уметь выразить свою мечту — вот настоящее искусство. Когда-нибудь вы обязательно напишете свою историю. А пока — читайте.
***
В доме Юсуповых часто бывали гости: художники, музыканты, писатели. Лиза любила слушать их разговоры о новых течениях в искусстве, о переменах в обществе. Иногда ей казалось, что за стенами дворца действительно что-то меняется — появляются новые идеи, новые мечты. Но взрослые говорили об этом с опаской или насмешкой.
Однажды летом семья отправилась в Архангельское — подмосковное имение Юсуповых. Там Елизавета впервые почувствовала себя по-настоящему свободной: она носилась по парку на лошади, купалась в реке (тайком от гувернантки), собирала букеты полевых цветов. Именно там она написала своё первое стихотворение — о ветре, о свободе, о мечтах:
Ветер шепчет мне о воле,О просторах без оков,Я хочу увидеть море,И услышать песни снов.Но даже в эти счастливые дни тень будущего уже витала над ней. Она знала: её жизнь расписана наперёд — учёба, дебют на балу, свадьба с Эдвардом. И хотя эта перспектива не пугала её, иногда сердце сжималось от мысли: а вдруг настоящая жизнь пройдёт мимо? Вдруг за всеми этими правилами и традициями она так и не узнает настоящей любви?
Лиза часто думала об Эдварде. Что он сейчас делает? Читает ли те же книги? Вспоминает ли о ней? Она представляла его взрослым мужчиной — таким же благородным и красивым, как на портрете. Ей хотелось верить, что их союз будет не просто династическим расчётом, а настоящим союзом душ.
Вечерами перед сном она молилась о том, чтобы судьба была к ней милостива, чтобы родители были здоровы, а мечта о счастье с Эдвардом сбылась.
Но пока за окнами дворца светили фонари Петербурга, а в камине потрескивали дрова, Елизавета засыпала с улыбкой на губах — ведь завтра будет новый день, полный света, музыки и надежд.
Глава 2
***
Лето тысяча девятьсот двенадцатого года навсегда отпечаталось в памяти Елизаветы как время, когда её детская мечта впервые обрела живые черты. Это было лето, когда Петербург плавился от небывалой жары, и даже величественный Юсуповский дворец на Мойке не мог укрыть от зноя, хотя в его залах всегда пахло прохладой мрамора. Воздух дрожал над рекой, и казалось, что даже купола соборов потускнели под палящим солнцем. Но внутри дворца жизнь текла своим чередом — чинная, размеренная, полная ритуалов, которые Елизавета знала так же хорошо, как узоры на паркете.
В ту пору город гудел, словно растревоженный улей. Ночь с двадцать третьего на двадцать четвёртое июля принесла не облегчение, а беду — пожар, какого не помнили старожилы. Елизавета проснулась от запаха гари и треска, доносившегося с Невы. Она подбежала к окну своей спальни, выходившему на реку, и прижалась лбом к прохладному стеклу. Вдали, над Петровским островом, небо было багровым, как свежая рана. Огонь уничтожил изысканный Петровский дворец, творение Ринальди, и множество построек на острове. Ей казалось, что это не просто горят баржи с сеном и склады — это сгорает её прежняя, беззаботная жизнь. Она видела, как по воде плывут горящие клочья сена, как вспыхивает нефть, разлитая по волнам, превращая реку в огненную дорогу в ад.
— Лиза! Немедленно отойди от окна! — голос матери был резким и непривычно строгим. Княгиня Анна вошла в комнату неслышно, но твёрдо. — Это зрелище не для юных глаз.
— Но маменька... там же всё горит! — прошептала Елизавета, не в силах оторвать взгляд от зарева. В её детском воображении пожар был живым существом — огромным драконом, пожирающим историю.
— Горят постройки. Камень не горит так просто. Но страх — вот что сжигает души быстрее любого пламени. Запомни это, ma chérie. В этом мире мы должны быть крепче камня.
Княгиня обняла дочь за плечи и увела от окна. Елизавета чувствовала, как дрожит рука матери. В тот миг она поняла: даже самые крепкие стены не вечны. И страх перед будущим — это то, что объединяет и царей, и слуг.
Именно в эти дни, когда город ещё не оправился от потрясения, а запах гари всё ещё витал над Невой, в Петербург прибыл герцог Эдвард Эшворт.
Для Елизаветы, которой едва исполнилось двенадцать, это было событие из разряда сказок. Она знала о нём всё: что он старше на четыре года (целая вечность!), что он учится в Итоне (самое знаменитое учебное заведение Англии!), что его отец — человек строгих правил, а мать — известная покровительница искусств. Но портреты и рассказы не могли подготовить её к встрече с живым человеком.
Дворец преобразился. Слуги в парадных ливреях сновали по анфиладам с такой скоростью, что их ноги почти не касались паркета; в большой столовой сервировали стол на двадцать персон (каждая вилка должна была лежать строго под своим углом!), а в музыкальном зале настраивали рояль так долго и мучительно, что у Елизаветы заныли зубы.
Её гувернантка, мадемуазель Дюбуа, была неумолима.— Княжна! Вы вертитесь! Ваша осанка! Ваша причёска! Вы похожи на взъерошенного воробья!
— Я не могу сидеть смирно! У меня сердце сейчас выпрыгнет!
— Сердце должно быть здесь! — француженка резко хлопнула ладонью по корсету воспитанницы. — И оно должно биться ровно. Англичане ценят сдержанность превыше всего.
Елизавета лишь тяжело вздохнула. Сдержанность была последним качеством, которым она могла похвастаться в тот вечер.
Когда Эдвард вошёл в гостиную, Елизавета замерла. Он был совсем не похож на тот портрет, что висел в её комнате. Живой юноша оказался гораздо выше и стройнее, с чуть растрёпанными светлыми волосами и внимательным взглядом серых глаз. В его манерах не было ни английской чопорности, которой она так боялась, ни высокомерия — лишь спокойная уверенность и лёгкая улыбка, которая сразу располагала к себе.
Их представили друг другу. Эдвард поклонился, и в его взгляде читался живой интерес.
— Я слышал о вас столько удивительного, принцесса, — сказал он по-английски. — Ваши родители говорят, что вы обожаете стихи и превосходно ездите верхом.
Щёки Елизаветы вспыхнули румянцем, но она тут же нашлась с ответом. Её английский был столь же безупречен, как и у гостя:
— А мне рассказывали, что вы — мастер крикета и цитируете Байрона с любого места.
Её английский был столь же безупречен - спасибо бесконечным урокам с мистером Джонсоном, но в нём слышался лёгкий акцент — мягкость русской речи придавала словам особое очарование.
Эдвард удивлённо приподнял бровь. Он явно не ожидал такого ответа от «маленькой русской принцессы».
— Ого! Вы меня поймали! Байрона я знаю... выборочно. Некоторые строфы даются легче других.
Он рассмеялся — искренне, без тени снисходительности или покровительственного тона старших. Этот смех сразу разрушил стену неловкости между ними. В нём не было фальши.
В тот вечер они оказались за одним столом по воле случая или хитрости княгини Анны. Разговор потёк легко и непринуждённо.
— Значит ли это, что вы тоже пишете стихи? — спросил Эдвард, накладывая себе спаржу с серебряного блюда.
— Пишу? О нет! Я их читаю до тех пор, пока они не начинают сниться мне по ночам. Месье Джонсон говорит, что у меня живое воображение, но это вежливый способ сказать «слишком много фантазий».
Эдвард снова улыбнулся:— Фантазии — это не порок. Без них мир был бы серым.
***
Стол в большой столовой был накрыт белоснежной скатертью из ирландского льна, на которой сверкало фамильное серебро Юсуповых и хрусталь баккара, чьи грани ловили и отражали свет свечей. В центре возвышалась композиция из белых пионов и роз, аромат которых смешивался с запахом воска, а по периметру стола мерцали высокие канделябры.
Меню ужина было продумано до мелочей поваром-французом месье Леруа и представляло собой изысканное сочетание русских и английских традиций. В знак уважения к высокому гостю из Лондона повар приготовил несколько блюд английской кухни.
Закуски были поданы на отдельном столике у окна Здесь соседствовали русская осетровая икра с блинами и английский паштет из дичи с тостами из белого хлеба . Гости могли попробовать нежнейший студень из рябчиков («Как желе!» — шепнула Зинаида сестре) и ростбиф, нарезанный тончайшими до прозрачности ломтиками. Рядом стояли соусницы с хреном и горчицей для русских гостей и вазочки с пикулями для англичанина.
Суп был подан в глубоких фарфоровых тарелках с золотым ободком. Это был не традиционный русский борщ или щи , а прозрачный консоме с кнелями из фазана — блюдо, которое высоко ценилось в лучших домах Лондона.
Основное блюдо стало настоящим украшением стола. На огромном серебряном блюде внесли седло барашка, запечённое с розмарином и чесноком до золотистой корочки, обложенное молодым картофелем и спаржей. Это было коронное блюдо английской кухни и повар Юсуповых превзошёл сам себя.
На десерт гостям предложили выбор между русским тортом «Наполеон» и английским пудингом с изюмом , который полили горячим ромовым соусом прямо перед гостями и подожгли, вызвав восхищённые возгласы дам. К десерту подавали свежайшие сливки, малиновое варенье из собственных оранжерей Юсуповых и ароматный чай «Эрл Грей», заваренный в большом серебряном самоваре.
Елизавете было интересно наблюдать за Эдвардом из-под опущенных ресниц. Ей было важно знать: понравится ли ему эта еда? Не покажется ли она ему слишком простой или варварской? Или слишком вычурной?
Герцог ел с явным аппетитом. Он похвалил баранину, попробовал русскую икру и съел два куска торта «Наполеон». В этот момент Лиза поняла: их миры могут не только сталкиваться лбами на карте мира или за карточным столом дипломатов; они могут прекрасно дополнять друг друга на одной тарелке.
После ужина взрослые перешли в курительную комнату, где мужчины обсуждали политику, а дамы сплетничали о модах в малой гостиной, детей же отпустили в сад.
Лунный свет заливал аллеи Юсуповского сада серебром. Летний вечер был наполнен ароматом цветущих растений. Воздух наконец стал прохладным после дневного зноя.
Эдвард и Елизавета медленно шли по аллее, усыпанной гравием. Они молчали. Молчание не было неловким; оно было наполнено смыслом того нового чувства доверия, которое бывает только в детстве — чистое и незамутнённое расчётами взрослых.
Наконец Эдвард остановился у мраморной статуи Афродиты, чья белизна казалась призрачной в лунном свете.
— Знаете... — вдруг сказал он по-английски (голос звучал тихо), останавливаясь у статуи богини любви. — Я всегда думал, что русские принцессы похожи на холодных красавиц из сказок. Но Вы... Вы другая- живая!
Елизавета подняла на него глаза. В сумерках его лицо казалось почти нереальным — словно он сам был героем сказки или поэмы Байрона. Она задумалась на секунду над его словами о «холодных красавицах». Ей хотелось ответить остроумно.
— А я думала... что все англичане говорят только о погоде... и овсянке!
Они оба рассмеялись одновременно. Смех разнёсся по саду звонким эхом. В этот момент между ними возникло то особое чувство симпатии, которое бывает только раз в жизни — когда ты встречаешь человека своего племени среди чужаков.
***
На следующий день семья отправилась на прогулку по Неве на яхте «Юлия». Это было роскошное судно с палубой из тикового дерева и белоснежными парусами. Елизавета надела широкополую шляпу с лентами для защиты от солнца.
Ветер трепал ленты на шляпке княжны, а Эдвард рассказывал ей о своём доме в Кенте — о старинном замке, окружённом парком, о туманных утрах и звоне колоколов из ближайшей церкви.
Они устроились на корме яхты, подальше от старших Зинаиды с Татьяной, которые флиртовали с офицерами гвардейского экипажа.
— Когда-нибудь Вы приедете ко мне в гости, — сказал он серьёзно, глядя на проплывающий мимо Зимний дворец. — Я покажу Вам свои любимые места. И научу играть в крикет.
Елизавета оживилась:— А я научу вас пить чай из самовара зимой! И кататься на тройке!
В этот момент их окликнула мать Елизаветы:— Дети! Не простудитесь!
Но они только переглянулись и улыбнулись друг другу заговорщически. В их детском сознании родилась клятва — пусть и не высказанная вслух — быть друзьями навсегда, несмотря на расстояния между Лондоном и Петербургом.
Вечером того же дня был устроен небольшой бал для узкого круга гостей семьи Юсуповых. В бальном зале зажгли сотни свечей,отчего хрустальные люстры казались звёздами на ночном небе Петербурга.
Елизавета впервые танцевала вальс с Эдвардом под музыку живого оркестра. Его рука была уверенной и тёплой даже через перчатку княжны; его взгляд был таким же внимательным.
— Вы прекрасно танцуете, — прошептал он ей на ухо так тихо, чтобы слышала только она; его дыхание щекотало её шею через локоны причёски.
— Всё благодаря мистеру Даньону и бесконечным урокам, — ответила она чуть запыхавшись; щёки её снова порозовели от быстрого танца.
Вальс закончился слишком быстро для Елизаветы; но для неё этот вечер стал точкой невозврата: образ Эдварда перестал быть просто портретом или именем в договоре родителей; он стал её другом; её первой тайной привязанностью; её надеждой на будущее; тем самым рыцарем из баллад; который однажды приедет за ней на белом коне через все моря Европы чтобы увезти её домой...
Перед отъездом он протянул ей маленький серебряный медальон на тонкой цепочке; металл был ещё тёплым от его руки:
— Это на память обо мне. Внутри медальона была крошечная гравировка: «E.E. à E.Y., pour toujours».
Она порылась в кармашке своего платья, где обычно носила платок, но вместо него достала маленький свёрток из рисовой бумаги, перевязанный голубой лентой:
— А это на память обо мне и России...
Это был её подарок: маленький рисунок-акварель пейзаж Архангельского имения Юсуповых под Москвой; она нарисовала его сама прошлой весной когда цвели яблони; небо было нежно-розовым а река блестела как зеркало; рисунок был немного кривым но очень искренним.
Они пожали друг другу руки по-английски крепко как мужчины а потом вдруг обнялись быстро неловко по-детски серьёзно как могут обниматься только дети которые знают что скоро расстанутся надолго...
В этот момент Елизавета поверила всем своим юным сердцем: их союз это не просто формальность династический брак договорённость взрослых за бокалом шампанского; нет это начало чего-то настоящего большого светлого чего-то что принадлежит только им двоим...
Когда карета с английским гостем скрылась за поворотом Мойки оставив после себя лишь стук копыт да облако пыли Елизавета долго стояла у ворот дворца одна никто не смел её потревожить даже строгая Дюбуа понимала что происходит что-то важное...
В её руке был медальон холодный теперь а в сердце горячая первая настоящая любовь к мечте о будущем доме в Англии где её будет ждать тот самый мальчик с серыми глазами доброй улыбкой который назвал её живой...
С тех пор она часто доставала медальон когда никто не видел открывала его дрожащими пальцами смотрела на гравировку гладила холодный металл кончиками пальцев словно верила что так она прикасается к нему самому...
А вечерами глядя на портрет Эдварда который снова повесили над секретером она больше не видела просто чужого мальчика красивого но далёкого как луна; нет теперь она видела своего будущего мужа своего защитника свою судьбу...
Иллюзии детства были хрупки прекрасны опасны они были подобны мыльным пузырям которые могут лопнуть от любого грубого прикосновения реальности но именно они давали Елизавете силы верить жить ждать впереди её ждёт не просто титул богатство положение в обществе нет впереди её ждёт настоящее счастье рядом с тем кто однажды сказал ей через весь океан языков культур традиций: «Ты живая»...
Глава 3
***
Зима тысяча девятьсот шестнадцатого года в Петербурге выдалась на редкость суровой. Лютые морозы сковали Неву, превратив её в бескрайнее белое поле, а ледяной ветер, казалось, проникал даже сквозь толстые стены Юсуповского дворца. Но холод, пробирающий до костей, был не единственным, что тревожило обитателей столицы. В воздухе витало нечто неуловимое, тревожное — предчувствие перемен, которые уже нельзя было остановить.
Для Елизаветы Юсуповой этот год стал временем болезненного взросления. Ей скоро исполнялось шестнадцать лет, и из мечтательной девочки она превращалась в задумчивую девушку, остро чувствующую фальшь и напряжение, скопившееся в обществе. Слухи о волнениях в столице доходили до дворца разными путями. Сначала это были лишь обрывки фраз, услышанные от прислуги или в разговорах старших. Горничные шептались о нехватке хлеба в лавках, о длинных очередях у булочных, о забастовках на заводах. Гувернантка мадемуазель Дюбуа, обычно невозмутимая и строгая хранительница манер, теперь часто хмурилась, читая свежие газеты.