Во власти розы

Пролог

Чудесным летним вечером, наполненным лучами уходящего солнца и пением сверчков, маркграф Джеффри Кларенс с парой доверенных людей лично ожидал Вальдрун, герцогиню Сорсет, в деревне, обслуживающей его имение.

При встрече герцогиня окинула всадников удивлённым взглядом – безусловно, дольше приличного задержавшись на бёдрах Джефа, обтянутых лёгкими тёмно-зелёными бриджами, – и предположила, что приятель в который раз проигрался в карты, так что теперь надеется любезным обхождением выпросить у неё скидку на земельный участок.

Вальдрун впервые оказалась в новом имении маркграфа, ломившемся от роскоши, и, естественно, согласилась на экскурсию, но дальше она лишь мысленно позёвывала от скуки и закатывала глаза, когда Джеффри с плохо скрываемой гордостью демонстрировал бесконечные комнаты, наполненные изящной мебелью, золотой утварью и тому подобными вещами. «Слава богу, что он не перечисляет цены, – лениво кружилось в голове герцогини. – Ему следовало бы родиться в семье торговцев».

Тем не менее, Вальдрун оживилась при виде местной коллекции картин, которую Джеф снисходительно обозначил «развлечение прежнего владельца», а уж поистине роскошная библиотека заставила её глаза заблестеть от интереса. Маркграф же истолковал её воодушевление в собственную пользу и, как только дверь библиотеки скрыла их от взглядов рабов, обнял женщину за талию, прошептав:

– Руна… Я так рад тебя видеть…

Вальдрун, несколько опешившая от внезапного напора Джеффри, посмотрела в его чудесные зелёные глаза – и ничего не почувствовала. Улыбнувшись – скорее польщённо, чем радостно, – скользнула пальцами по плечу Джефа, потянула носом его тёплый запах с привычными нотками сандала… и снова ничего не ощутила. Маркграф, обрадованный, прижался ближе, поцеловал её шею, однако Вальдрун отстранилась и со словами:

– Я бы хотела отдохнуть после дороги, – малодушно сбежала, иначе не скажешь.

Закрыв дверь комнаты на два оборота ключа, герцогиня прошла в ванную, торопливо сбросила одежду и нырнула в горячую воду. Не давали покоя мысли о губах Джеффри – лукавых мягких губах, контур которых ей прежде так нравилось обводить кончиком языка, а сейчас… Сейчас она осталась к ним равнодушна. Да, они были всё так же прекрасны. Да, когда во дворе имения Джеф спрыгнул с коня, Вальдрун не упустила ни секунды этого зрелища: бриджи обрисовывали рельеф мужского тела совершенно нескромно, а вид стройных мускулистых бёдер Джеффри всякий раз напоминал ей, с каким неутомимым напором они способны двигаться. Даже сейчас, при одном только воспоминании обо всех их прошлых развлечениях, дыхание Вальдрун стало глубже, женщина непроизвольно закусила губы, чувствуя приятный жар между собственных бёдер. И, тем не менее, сейчас она не хотела Джефа.

Герцогиня с удивлением прислушалась к себе. Да, она могла бы выбраться из ванны, накинуть на обнажённое тело халат тончайшего китайского шёлка и пойти к Джеффри, но уже сейчас понимала, что дальнейшее стало бы скорее скучной и тягостной постановкой, нежели повторением того безумного удовольствия, которое бывало между ними прежде.

«Неужели это уже старость и идущее с ней рука об руку угасание темперамента? Мне тридцать два, казалось, время ещё есть… Может, виновата любвеобильность, я слишком быстро исчерпала отпущенные силы? Что ж, во всяком случае, нужно прямо сказать Джефу, что он мне наскучил».

Вальдрун расслабилась в ванне, чувствуя, как тело всё больше наполняется приятной негой. Вскоре женщина отвлеклась на ощущение того, как горячая вода игриво скользит по её груди, иногда позволяя прохладному воздуху покусывать соски, от чего между бёдер всё больше нарастал жар. Сейчас мысли обо всех их ночах с Джеффри были как нельзя кстати, и Руна, закусив губы в лёгкой улыбке, отдалась воспоминаниям, неторопливо лаская себя.

1.

Вальдрун, герцогиня Сорсет, была известна в свете лёгким нравом, любовью к развлечениям и скандальным демократизмом в амурных делах. Герцогиню не волновали ни возраст, ни родословная, ни даже социальное положение её пассий: при виде льдисто-голубых глаз, нежно-розовых губ или брутальных скул, пришедшихся ей по нраву, Вальдрун желала получить их обладателя немедленно, позабыв о любых условностях, которых при дворе короля Георга было достаточно.

Король Англии Георг, продолжая политику своего отца Якоба, поддерживал в подданных высокий моральный дух, уважение к обычаям предков – в первую очередь к институту рабовладения! – и стремление к тихим семейным радостям.

Впрочем, как это обычно бывает, правила в основном касались низших слоёв населения, то есть «свободных граждан» – горожан, торговцев, крестьян. Аристократы, особенно приближенные ко двору, чувствовали себя гораздо более свободно. Главной обязанностью при дворе короля Георга была видимость соблюдения приличий, а за закрытыми дверями можно было делать что угодно.

***

Герцогиня Сорсет прекрасно умела играть в эту лицемерную игру. Она не целовала своих любовников на глазах у свидетелей – а дружеские объятья, даже с низшим по происхождению, всё-таки не считались за преступление. В совершенстве владела навыком светской беседы, а о политике и социальных проблемах рассуждала столь общими словами, что в итоге собеседники так и не могли сказать, каких же взглядов герцогиня придерживается. Если разговор всё же приближался к грани дозволенного, Вальдрун смеялась, говорила, что за этот вечер выпила слишком много вина и капризно требовала самого красивого раба – обмахивать её опахалом.

В целом герцогиня никого к себе не приближала, постоянных фаворитов при дворе не имела и общалась со всеми дворянскими семействами – и их видными наследниками – поровну. В свой дом гостей не звала и приёмов не устраивала, зато охотно посещала чужие.

Таким образом, мало кто знал, что за внешностью светской прелестницы: внимательными взглядом больших карих глаз, мягкими волнами каштановых волос и глубоким вырезом корсажа, скромно прикрытым кружевом, – скрывается рассудительная женщина с определёнными взглядами. Просто потому, что своими взглядами Вальдрун ни с кем не делилась.

Однако самые сообразительные из придворных уже давно обратили внимание, как ненавязчиво герцогиня Сорсет меняет общественные взгляды и даже моду, и поняли, что им стоит считаться с этой легкомысленной с виду кокеткой. Длинные шубы и обилие драгоценностей, которые при короле Якобе были непременным атрибутом дворянина, теперь, благодаря остроумным насмешкам герцогини Сорсет, считались устаревшими и у молодёжи вызывали лишь снисходительные улыбки. Герцогиня не уставала повторять, что настоящего аристократа отличают не золотые цепи или дорогие меха, а принципы, честь и способность вести себя достойно в любой ситуации.

В соответствии со своими взглядами Вальдрун сама одевалась просто, хотя и продуманно, и на каждом балу во всеуслышание восхищалась теми мужчинами, чьи костюмы соответствовали её вкусу. Ходили слухи, что правильно подобранный камзол способен не только вызвать поток комплиментов обворожительной Вальдрун, но даже – попытка не пытка! – обеспечить своему владельцу приятное продолжение вечера наедине с герцогиней. И вот, буквально за полгода многие представители уважаемых фамилий не только сменили гардероб, но и сами начали превозносить умеренность в одежде и строгий вкус.

В своём поместье – небольшом, но уютном – Вальдрун собрала достойную библиотеку, а её рабы души не чаяли в милостивой госпоже. Ходили слухи, будто герцогиня освободила многих рабов, дав им статус свободных слуг, а также что она якобы не наказывает их, однако для других аристократов всё это звучало слишком невероятно. Представить, что эта «неблагодарная чернь» работает добровольно? Да ещё и без кнута?!

Тем не менее, почти все представители старшего поколения в частных беседах не скупились на ядовитые эпитеты для герцогини Сорсет: «большая оригиналка», «эта эмансипированная особа», а то и более откровенно – «мятежница». И всё же прямых доказательств, что сиятельная герцогиня подрывает устои, ни у кого не было. Лишь слухи.

Что до короля Георга, то стоило ему в очередной раз нахмурить брови и завести разговор на эту тему, как Вальдрун пленительно улыбалась, обвивала его грузную фигуру своими тонкими белыми руками и мурлыкала на ухо: «Право, мой господин, всё это глупости», – и Георг не чувствовал в себе сил настаивать, а потому всё продолжалось по-старому.

Полгода назад герцогиня Сорсет выкинула новый кунштюк: она заявила, что умеренность хороша не только в одежде, но и в образе жизни. Мол, она не желает вникать в хозяйственные траты, а потому продаст или отдаст под ренту большую часть своих обширных владений, оставив себе родовое имение и любимое поместье – дом с небольшим участком.

Конечно, главы многих уважаемых фамилий возмутились – их предки веками собирали землю! как можно отказаться от этого обычая! – однако ничего не могли поделать с самовольной герцогиней. Вальдрун была единовластной хозяйкой имущества после смерти отца, погибшего семнадцать лет назад в результате несчастного случая, и по праву опекунства над матерью, которая в том же происшествии потеряла и ноги, и рассудок.

***

Неделю назад, заслышав о продаже большого участка на границе с его владениями, приглашение герцогине прислал Джеффри, маркграф Кларенс.

Конечно, маркграф стоял ощутимо ниже на социальной лестнице, однако так сложилось, что много лет назад Вальдрун и Джеффри дебютировали при дворе в один сезон – только они двое. Юные дебютанты быстро поняли, что им выгоднее объединить усилия, ведь вдвоём завести правильные знакомства было в два раза проще и быстрее: Вальдрун щебетала с кавалерами, Джеффри обаятельно улыбался дамам, а заодно каждый из них представлял своим собеседникам и другого дебютанта.

Однажды, когда на особенно выматывающем круглосуточном балу у юной Вальдрун случился приступ мигрени, Джеффри поднял совершеннейший переполох: требовал, чтобы незамедлительно послали за королевским лекарем, собственноручно принёс девушке бокал с освежающим напитком, а потом ни на шаг не отходил от бледной Вальдрун, без сил откинувшейся на оттоманку, грел её холодные пальцы в своих ладонях и даже ради этого пропустил большой круг кадрили.

Само собой, позднее матушка – в ту пору она ещё была здорова – прожужжала Вальдрун все уши, объясняя, что маркграфу нужен лишь её титул, требуя ни в коем случае не подчиняться порывам юного безрассудного сердца и пугая последствиями тайной связи с молодым человеком. Впрочем, Вальдрун, несмотря на возраст, уже тогда отличалась похвальным здравомыслием и сама прекрасно видела расчёт, стоящий за вниманием маркграфа.

Тем не менее, поддерживать хорошие отношения с Джеффри было выгодно – в делах он имел бульдожью хватку, – поэтому Руна выбрала остаться с ним «приятелями», как это именовалось на придворном языке, а позднее опробовала и «тайную связь», которая оказалась далеко не так опасна, как пугала матушка, достаточно было соблюдать некоторые предосторожности. С тех пор маркграф и герцогиня поддерживали интересы друг друга в придворных и финансовых делах и наедине именовали друг друга по-дружески – Джеф и Руна.

Джеффри не упускал случая отметить, как ему нравится это древнее и звучное имя. На языке предков Вальдрун – германских завоевателей-викингов, четыреста лет назад с ужасающей жестокостью захвативших английские острова, – «Руна» означало «тайна», и Джеффри льстиво повторял, что и значение этого имени, и его гордое звучание совершенно подходят натуре Вальдрун, подчёркивая её мудрую осторожность, силу характера и острый ум.

К сожалению, ответить Джефу аналогичными комплиментами Вальдрун не могла. Несомненно, она находила очаровательными его рыжие вьющиеся волосы и хищно-раскосые зелёные глаза, но в глубине души всегда помнила, что по сути маркграф – наглый и самодовольный выскочка, болезненно переживающий порабощение своих предков-кельтов. И в чём же состоял его план? Неужели он в самом деле рассчитывал на брак с сиятельной герцогиней Сорсет? Как будто она опустится до столь позорного мезальянса! Конечно, Вальдрун поддерживала отношения с Джеффри, но про себя лишь посмеивалась над его неуклюжими попытками очаровать её и над его регулярными признаниями в нежных чувствах. Иногда Джеф был так невыносимо глуп!

Тем не менее, презрение к низкому происхождению маркграфа не мешало Руне при случае наведываться в его спальню, ведь в амурных делах Джеф был хорош: напористый, выносливый, но в нужные моменты мягкий, – хотя и зациклен на собственном удовольствии. А впрочем, кто из представителей высшего света был иным?

2.

К удивлению герцогини, Джеффри весьма болезненно отреагировал на новость о том, что отныне их отношения носят сугубо деловой характер. Впрочем, наверное, стоило сообщить ему об этом раньше, а не в спальне – перед постелью, усыпанной лепестками роз.

В итоге Джеффри уже в коридоре попытался взять Руну нежными уговорами, затем, натолкнувшись на непроницаемую холодность, сверкнул зелёными глазами и раздражённо повысил голос, на что получил спокойное напоминание о разнице в их социальном положении, а после – разбил о стену китайскую вазу с ближайшего столика и, хлопнув дверью, удалился к себе.

Вальдрун окинула дверь его спальни презрительным взглядом – есть ли на свете зрелище более жалкое, чем любовник, к которому охладели? – и провела вечер, изучая картинную галерею.

Незаметно наступила ночь. Руна, следуя собственному расписанию, легла в постель, немного почитала и погасила лампу. Однако, как она и опасалась, на новом месте сон не шёл.

Через несколько часов бессмысленного томления герцогиня решила устроить себе небольшое приключение: она надела простое чёрное домашнее платье и, взяв свечу со стола, отправилась искать местную «сокровищницу» – библиотеку, которую днём не смогла изучить из-за навязчивого маркграфа. Вальдрун запомнила, что библиотека расположена на верхнем этаже, в угловой башне.

Несмотря на возраст и статус, герцогиня позволяла себе время от времени дурачиться, устраивать розыгрыши и тому подобное. И сейчас она, прикрывая свет свечи рукой, тихонько кралась по мягким коврам, пряталась в углах огромных лестниц, воображая себя лазутчиком, резко выглядывала из-за поворота, надеясь подловить привидение, занятое важными призрачными делами, а одному портрету на стене – желчному старику с бородавкой на щеке – показала язык. И Руна не успела ещё даже устать от этих развлечений, как в конце длинного коридора увидела высокие двойные двери из тёмного дуба.

Библиотека была обустроена со вкусом, чувствовалось, что прежний владелец любил проводить здесь время. Даже жаль, что вся эта элегантная роскошь досталась Джефу, который совершенно не ценит подобное. Ему лишь бы наставить всюду безвкусных золотых безделушек!

Особенно Руне понравился уютный закоулок для чтения, где три мягких кресла окружали лакированный столик с перламутровой инкрустацией. Герцогиня погладила идеально ровную поверхность. Настоящая работа мастера! Может быть, выкупить его у Джеффри? Жалко оставлять подобную красоту человеку, который не способен её оценить…

Поплутав среди стеллажей, герцогиня вышла к свету: огромные, до потолка, ажурные окна искрились холодным лунным сиянием. Руна замерла в восхищении и, решив, что свет свечи диссонирует с этим чудом, потушила огонёк. Глаза уже привыкли к сумраку, к тому же ей подумалось, что идти назад в темноте будет даже более увлекательно: можно вообразить себя Тесеем, плутающим по лабиринту в поисках Минотавра.

Из окон библиотечной башни открывался вид до самого горизонта. Герцогиня опустилась на мягкую кушетку, видимо, поставленную у окна специально для подобных ночей, и отдалась романтическим думам о тщете всего сущего.

Однако через короткое время Вальдрун услышала тихий скрип – звук приоткрывшейся тяжёлой двери. Герцогиня соскользнула с кушетки и неслышно отступила в тень. Неужели Джеффри ходит по ночам в библиотеку? Если и так, то уж точно не ради книг – возможно, у него здесь тайник или что-то подобное.

Руна усмехнулась, воображая подходящую к окружающей обстановке картину: ночью в полнолуние маркграф приходит в свою сокровищницу, полную древнего золота, а может, и костей его любопытных жён, и любуется блеском огромных бриллиантов, отражающихся в его зелёных глазах огнями безумия. Было бы забавно подсмотреть его секреты. Интересно, что сделает Джеф, когда поймёт, что он не один в библиотеке? Завизжит от страха? Разобьёт ещё одну вазу?

С этими мыслями герцогиня выглянула из-за торца длинного стеллажа и, подождав, в самом деле увидела тёмную тень, проскользнувшую по центральному проходу. Почти неразличимый звук шагов, приглушённых мягким ковром. Шорох. Стук, словно что-то металлическое поставили на стол. Щелчок огнива – неподалёку загорелся тёплый огонёк свечи. Кажется, это как раз в том округлом закутке. Скрип мягкого кресла. Да, это определённо там.

Прикусив губы, расползающиеся в шаловливой улыбке, герцогиня начала подкрадываться. Она скользила вдоль стеллажа, и вот наконец, заглянув в щель между книгами, увидела искомое: лакированный столик, на котором теперь горела свеча, кресло – и мужчину, склонившегося над книгой.

К удивлению Вальдрун, любителем ночного чтения оказался вовсе не Джеффри. Даже в тусклом свете свечи было ясно, что у этого мужчины волосы более прямые и короткие: он то и дело заправлял за ухо падающую на глаза прядь.

Руна, подумав, всё-таки продолжила своё бесшумное движение – если уж начала подкрадываться, от этого удовольствия трудно отказаться, – но, дойдя до торца стеллажа, громко постучала костяшкой пальца по дереву и выступила к креслу, где сидел мужчина. Реакция последнего оказалась весьма яркой: таинственный библиофил вздрогнул, вскинул лицо – теперь стало видно, что он совсем юн, не более восемнадцати лет, – и словно окаменел, уставившись на Руну распахнутыми, полными ужаса глазами. Герцогиня даже почувствовала укол совести.

– Прошу прощения, – торопливо прошептала она, подходя ближе к креслу. – Я вовсе не хотела вас пугать. Мне не спалось, а здесь такая красивая луна… – она взмахнула рукой в направлении окна, словно ночное светило должно было каким-то образом оправдать её внезапное появление.

Однако молодой человек не реагировал, глядя по-прежнему и дыша часто, будто загнанный зверь. Наконец он моргнул – и словно оттаял. Захлопнул книгу, вскочил и, пробормотав:

– Извините, – рванул мимо женщины к выходу.

Вальдрун обдало запахом его тела: прогретая солнцем и летним ветром кожа, нотка свежескошенной травы, неожиданно приятный запах пота… Ноздри дрогнули, стараясь уловить чуть больше. Одежда юноши была простая, как обычно бывает у дворовых рабов: свободная тёмная рубаха, такие же штаны, а обуви совсем нет, хотя ноги с виду чистые. Должно быть, он разулся уже в помещении – чтобы не шуметь.

– Подождите… – Руна сделала пару шагов вслед за незнакомцем. – Не стоит уходить. Я вам не помешаю. – Видя, что юноша замер, она добавила ему в спину: – Останьтесь? Пожалуйста.

Молодой человек обернулся – в его глазах сверкнул отблеск свечи – и, помедлив пару секунд, негромко сказал:

– Мне нельзя здесь быть.

– В библиотеке? Почему? – Про себя Вальдрун решила, что маркграф точно держит здесь тайник с золотом и трупами.

Юноша покачал головой. Непослушная прядь вновь упала на глаза, и он привычным движением заправил её за ухо.

– Господин так сказал. Но вы не бойтесь, – добавил он торопливо, – это только мне запрещено. Потому что я люблю читать. Тем более, вы ведь не из наших, да? Вы приехали с герцогиней Сорсет?

Замявшись на мгновение, Вальдрун кивнула. Очевидно, юноша, привыкший к золотому шитью костюмов маркграфа, принял её сдержанное чёрное платье за одежду служанки.

– Говорят, ваша госпожа милостивая. Если так, то она, наверное, вас не накажет? – юноша внимательно всматривался в лицо Руны.

– Думаю, нет.

Молодой человек кивнул, словно ждал такого ответа.

Вальдрун продолжила:

– В любом случае, о вас я тоже не скажу. Никто ничего не узнает. Останьтесь?

Юноша несколько мгновений смотрел на неё в раздумье, затем перевёл взгляд на покинутое недавно кресло, после чего взглянул на книгу, которую всё ещё держал в руках.

– Это же сборник Аэноры Аквитанской! – герцогиня распахнула глаза от восторга. – У неё чудеснейшие канцоны! Вам нравится? Вы уже прочли?..

Молодой человек неуверенно кивнул.

– Пойдёмте, пойдёмте! Садитесь! – радостная Вальдрун указала на кресла. – А я займу соседнее. Так редко можно встретить человека, интересующегося поэзией… Расскажите, что вам понравилось больше всего?

Руна опустилась в одно из кресел, с нетерпением наблюдая, как юноша вернулся на своё место.

– Вообще говоря, мне больше понравились стихи Алегрета… Я перед этим их читал.

– Тёмный стиль? – герцогиня искренне удивилась. – Не видела ни одного человека, увлекающегося подобным. Всем больше по нраву лёгкие жанры – альбы, например… Вот, помните у Аэноры: «Под пенье птиц сойдем на этот луг. Целуй меня покрепче, милый друг…» и тому подобное. Мне казалось, любовь – более подходящая тема для вашего возраста, разве нет?

– Да, конечно, – юноша словно бы смутился.

Герцогиня, мысли которой от любовной поэзии вдруг метнулись к теме собственно любви, провела взглядом по его телу. Худощавый – больше в этих условиях не разглядеть. Кисти рук крупные и, судя по всему, сильные. Неожиданно перед внутренним взором Руны мелькнул образ: эти крепкие, грубоватые пальцы сжимают её грудь в порыве страсти, – и тело облило жаром. Пожалуй, о любовном истощении говорить преждевременно, значит, Джефу просто не повезло.

Облизнув губы, герцогиня повела взгляд выше – к лицу, теперь хорошо видимому в свете свечи. Юноша испытующе смотрел на неё в ответ, и Вальдрун словно обожгло озарением. Глаза. Такие знакомо-раскосые. Зелёные. Да и губы тоже похожи. Сыном он, ясно, быть не может – не настолько он младше маркграфа. Значит, брат – незаконнорожденный, поскольку официально Джеффри единственный отпрыск рода.

Юноша продолжал смотреть на неё с настороженностью, так что Руна улыбнулась и встала.

– Прошу прощения, я задумалась. Полагаю, мне тоже стоит взять книгу. Я ведь за этим сюда пришла.

Она рассеянно оглядела полки и выхватила томик наугад – это оказалась «Кривая любовь». Судя по всему, составитель этой библиотеки был настоящим поклонником поэзии. Вернувшись в кресло, Руна открыла книгу и наклонилась ближе к пламени. Юноша, следивший за её действиями, тоже вернулся к чтению.

В сумрачном помещении сгустилась тишина. Шорох страниц. Потрескивание свечи. Едва уловимый звук дыхания. Впрочем, этого звука как раз вовсе не было слышно – просто Руна искоса наблюдала за молодым человеком и видела, как легко поднимается его грудь. Чем-то её привлекало это едва уловимое движение… К тому же ей не давали покоя длинные крепкие пальцы юноши – то ныряющие в волосы, то переворачивающие страницу книги…

Молодой человек поднял глаза, и Вальдрун, спохватившись, нахмурилась в свой томик.

– Можно вас спросить? – после тишины шёпот показался оглушительным.

– Конечно, – женщина легко улыбнулась.

– Говорят, ваша госпожа освобождает рабов? И даже даёт им деньги?

Руна задумалась. Болтовня кухонной черни – это одно, но самолично подтвердить вольнодумные взгляды… Впрочем, рабы не имеют права свидетельствовать в суде…

Но всё же она выразилась осторожно:

– Полагаю, рабам герцогини повезло больше, чем многим другим.

– И ещё говорят, – юноша даже наклонился к ней, вглядываясь в лицо, – будто во владениях Сорсет не держат ни кнутов, ни плетей?

И Руна, глядя в эти жаждущие ответа глаза, глубоко вдохнула и призналась с опасной для себя откровенностью:

– Одна плеть есть, на всякий случай. Но её уже несколько лет не использовали.

Что ж, даже если этот разговор станет достоянием гласности – герцогиня была готова к тому, что рано или поздно подобное случится, – она не отступит и проявит стойкость, достойную своих гордых предков. Если уж в конце концов дойдёт до прямого обвинения, она столь же прямо будет отстаивать свою позицию касательно кнута и прочих, на её взгляд, варварских методов, ничуть не способствующих улучшению нравов. Даже если – Вальдрун прекрасно это понимала – её жертва не возымеет ни малейшего результата.