- -
- 100%
- +
В школе, к его удивлению, почти никто ничего не знал. Предновогоднее настроение окончательно победило дисциплину. Учителя думали о контрольных, отчётах и грядущих каникулах, ученики — о подарках и свободе. Отсутствие одного человека в классе никого особенно не удивило.
— Гера, лови!
Пенал ударил его прямо в плечо. Герман машинально поймал его и поднял глаза. Через проход ухмылялся Костя Миненков.
— Давай сюда! — крикнул он.
Рядом сидел Лёша Крамеров — настоящий хозяин пенала, который выглядел так, будто давно смирился с происходящим. Обычно в подобных ситуациях Артём первым прекращал эти игры — спокойно, без крика, но так, что спорить уже никому не хотелось. Сегодня его не было, и это ощущалось слишком сильно.
Герман молча протянул пенал Лёше. Тот благодарно кивнул, но Миненков тут же снова попытался его выхватить. В классе поднялся привычный шум. Раньше Герман считал такие сцены раздражающими. Теперь они казались почти уютными.
На первом уроке русичка, как обычно, вызвала его к доске.
— Герман, раз остальные молчат, спасай класс.
Обычно он отвечал легко, почти не задумываясь. Но сегодня слова путались. Он несколько раз перепутал термины, сбился на середине объяснения и замолчал, пытаясь вспомнить очевидную вещь.
Учительница удивлённо подняла брови.
— На тебя не похоже.
Она поставила тройку и уже мягче добавила:
— Ты можешь лучше.
Герман кивнул и вернулся на место.
«Могу лучше».
Эти слова вдруг прозвучали почти как обвинение.
На большой перемене его окликнули у столовой. Он обернулся так резко, что едва не расплескал компот.
Раиса Константиновна стояла у окна и выглядела ещё более уставшей, чем вчера. Рядом с ней возвышался широкоплечий мужчина лет тридцати пяти с короткой щетиной и совершенно растерянным выражением лица.
— Герочка, — начала она неожиданно мягко, — ты ведь поедешь навестить Тёму?
Сердце у Германа неприятно дёрнулось.
— Конечно.
— Вот и хорошо.
Она быстро взяла у мужчины пакет и протянула его Герману. Изнутри пахло мандаринами и яблоками.
— Передай ему, пожалуйста. И скажи, что весь класс переживает.
Герман не стал уточнять, что класс пока почти ничего не знает.
— А мой сыночек тебя отвезёт, — добавила она с такой гордостью, будто представляла как минимум космонавта.
Мужчина рядом заметно покраснел. При росте под два метра и с такой комплекцией слово «сыночек» звучало особенно неожиданно.
— Мам… — устало пробормотал он.
— Что «мам»? Для меня ты всё равно сыночек.
Герман впервые за всё утро едва заметно улыбнулся. Мужчина поймал его взгляд и обречённо вздохнул.
— Пойдём, пока она ещё что-нибудь не придумала.
— Шапку надень! — тут же скомандовала Раиса Константиновна.
Он послушно натянул на лысеющую голову ярко-розовую вязаную шапку. Зрелище оказалось настолько неожиданным, что Герман невольно рассмеялся.
— Вот видишь, — победно сказала Раиса Константиновна. — Совсем другой человек.
— Угу, — буркнул её «сыночек». — Клоун районного масштаба.
Но шапку снимать не стал.
Дорога до областной больницы заняла почти сорок минут. Снег всё усиливался, и старенькая «Нива» с трудом пробиралась через рыхлые сугробы. Дворники размеренно скребли по стеклу, оставляя за собой две чистые дуги, которые почти сразу снова затягивались белой пеленой.
Борис вёл машину спокойно и уверенно. Было заметно, что к зимним дорогам он привык. Лишь изредка он тихо ворчал, когда очередной водитель резко перестраивался прямо перед ним.
— Каждый год одно и то же. Стоит выпасть снегу, и половина людей будто впервые увидела зиму.
Герман едва заметно улыбнулся. Разговаривать не хотелось. Он смотрел в окно, где медленно проплывали серые пятиэтажки, заснеженные остановки, магазины с новогодними гирляндами и прохожие, спешившие домой с пакетами. Почти у каждого в руках торчали зелёные ветви ели или сосны.
Совсем скоро Новый год. Совсем скоро все будут смеяться, запускать фейерверки, поздравлять друг друга, а Артём встретит праздник в больничной палате.
Борис словно почувствовал его настроение.
— Сильно досталось другу?
Герман не сразу ответил.
— Очень.
— Найдут того, кто это сделал.
— Хотелось бы…
Ответ прозвучал слишком тихо, и Борис больше вопросов не задавал. Иногда молчание помогает лучше любых разговоров.
Областная больница встретила их высоким серым зданием и длинной аллеей, занесённой снегом. У входа уже толпились посетители. Кто-то держал пакеты с домашней едой, кто-то — цветы, кто-то нетерпеливо разговаривал по телефону.
Внутри было жарко. Сразу ударил знакомый запах лекарств, хлорки и столовой.
— Паспорт есть? — спросил охранник.
Герман молча протянул школьный билет. Тот долго изучал фотографию, после чего кивнул:
— Первый этаж. Пост регистрации.
Там их ожидало новое испытание. Полноватая женщина в белом халате внимательно осмотрела пакет с фруктами.
— Что несёте?
— Апельсины… яблоки…
— Показывайте.
Она начала доставать содержимое по одному. Герман напряжённо следил за каждым её движением. Когда женщина потянулась за ножом, сердце неприятно кольнуло.
— Не надо разрезать…
— Почему?
— Их учительница передала…
— Правила есть правила.
Герман неожиданно сделал шаг вперёд.
— Пожалуйста.
Он сказал это так искренне, что женщина остановилась и несколько секунд молча смотрела ему в глаза. Потом тяжело вздохнула.
— Ладно. Первый раз пропускаю без проверки. Только больше так не просите.
Она аккуратно сложила фрукты обратно.
— Спасибо…
Герман облегчённо выдохнул.
Следующим препятствием стали бахилы. Автомат категорически не хотел принимать мятые десятирублёвые купюры, и только после четвёртой попытки пластиковая капсула наконец упала вниз.
— Повезло, — усмехнулся Борис.
Они переобулись и направились дальше.
Коридоры больницы казались бесконечными. Даже свет здесь был каким-то белым и холодным, а время словно замедлялось. Издалека доносился звон металлических тележек, где-то плакал маленький ребёнок, медсёстры быстро проходили мимо, почти не замечая посетителей.
Герман всё сильнее нервничал. Он понимал, что совсем скоро увидит Артёма, но совершенно не представлял, что скажет ему первым.
«Привет?»
«Как ты?»
Слишком банально.
«Прости?»
Но за что? Ведь ни в чём не виноват. Мысли путались. Наконец они поднялись на нужный этаж.
— Дальше сам? — спросил Борис.
— Да.
— Я подожду в машине.
— Спасибо.
Борис хлопнул его по плечу.
— Не задерживайся слишком долго.
Герман кивнул и пошёл по длинному коридору. Каждый шаг отдавался глухим эхом. Номер палаты он запомнил сразу — двести шестая. Оставалось пройти всего несколько десятков метров, но именно сейчас ноги вдруг стали тяжёлыми, будто сами отказывались идти дальше. Возле окна сидела пожилая женщина в инвалидном кресле. Она вязала шерстяной носок и тихо напевала какую-то старую песню.Проходя мимо, Герман невольно замедлил шаг. Женщина подняла голову.
— К другу идёшь?
— Да.
Она понимающе улыбнулась.
— Не бойся. Больным больше всего нужна не жалость. Им нужен человек рядом.
Эти простые слова почему-то подействовали сильнее любых наставлений взрослых. Герман тихо поблагодарил её и пошёл дальше. Теперь дверь палаты была совсем рядом. За ней находился Артём. Герман перехватил пакет поудобнее, сделал глубокий вдох и попытался успокоиться. Сердце билось так громко, что казалось, его слышит весь этаж. Он осторожно коснулся холодной металлической ручки, на секунду закрыл глаза и медленно открыл дверь. Дверь открылась почти бесшумно. Палата встретила Германа непривычной тишиной. Казалось, даже часы здесь шли медленнее, чем в остальной больнице. Из окна лился холодный зимний свет, окрашивая стены в бледно-голубой оттенок. За стеклом медленно кружился снег, а редкие машины во дворе лишь изредка нарушали неподвижность. Первым, кого увидел Герман, был Артём. Он лежал на кровати, отвернувшись к окну. Правая нога была в гипсе, голова перебинтована, а на лице всё ещё оставались следы недавних побоев. Синяки начали желтеть по краям, но от этого выглядели не менее страшно. Один глаз был слегка припухшим, губа рассечена, а на скуле темнела большая гематома. На мгновение Герман замер.
Вчера, в полумраке больничного коридора, он видел только кровь и опухшее лицо друга. Сейчас же последствия избиения предстали перед ним во всей своей беспощадной правде. Ему стало трудно дышать. Он невольно сжал ручки пакета так сильно, что яблоки внутри тихо ударились друг о друга. Артём повернул голову. Несколько секунд оба молча смотрели друг на друга. Потом Артём улыбнулся.
Именно эта слабая улыбка неожиданно успокоила Германа сильнее любых слов.
— Привет, — тихо сказал Артём.
— Привет…
Голос предательски дрогнул. Герман быстро подошёл к кровати и поставил пакет на тумбочку.
— Раиса Константиновна передала.
— Знал, что она что-нибудь пришлёт.
— Ещё сказала, чтобы ты скорее поправлялся.
Артём едва заметно усмехнулся.
— Передай ей, что стараюсь.
Они снова замолчали. Каждый понимал, что хочется сказать гораздо больше, но нужные слова почему-то никак не находились.
Тишину нарушил сосед Артёма. Нечаев, до этого мирно игравший в телефон, приподнялся на локте и с интересом посмотрел на гостя.
— Так это ты тот самый Герман?
— Наверное.
— Я Нечаев. Сергей.
— Очень приятно.
— А мне про тебя уже все уши прожужжали.
Артём тихо рассмеялся.
— Не слушай его.
— Почему?
— Он любит преувеличивать.
— Неправда, — возмутился Нечаев. — Я вообще человек исключительно честный.
Он театрально приложил ладонь к груди.
— Просто иногда фантазия работает быстрее языка.
В палате впервые за несколько дней прозвучал настоящий смех. Даже Артём, забыв о боли, рассмеялся по-настоящему.
Герман почувствовал, как напряжение постепенно отпускает. Всё оказалось не так страшно, как он представлял по дороге сюда.
Он осторожно присел на край кровати.
— Как ты?
Артём пожал плечами.
— Уже лучше.
Хотя оба понимали, что это неправда.
Под глазами у него залегли глубокие тени, движения давались с трудом, а каждое изменение положения тела сопровождалось едва заметной гримасой боли. Но жаловаться он не собирался. Это было совсем не в его стиле.
— В школе скучно без тебя, — сказал Герман.
— Настолько?
— Настолько.
Он рассказал о тройке по русскому, о бесконечных разговорах перед каникулами, о том, как Миненков снова устроил перестрелку пеналами и как учителя уже мысленно отдыхают больше, чем работают.
Артём слушал внимательно.
Ему было важно услышать хоть что-нибудь о привычной жизни.
Больница словно существовала в другом мире. Здесь всё подчинялось расписанию: процедуры, уколы, таблетки, обходы. А там, за её стенами, продолжалась настоящая жизнь — школа, одноклассники, обычные разговоры и привычные заботы.
Артём вдруг понял, как сильно скучает по самым простым вещам: по шумным переменам, запаху школьной столовой и возможности просто выйти на улицу и идти куда хочется.
— А знаешь… — неожиданно сказал он. — Я раньше никогда не думал, что можно скучать по школе.
— Я тоже.
Оба рассмеялись.
Нечаев лишь недоверчиво покачал головой.
— Странные вы люди.
Герман достал из пакета толстый учебник.
— Я принёс русский язык.
Артём посмотрел на книгу с недоверием.
— Уже?.
— Даже отсюда не дают спокойно поболеть…
— Учительница просила передать, что потом объяснит всё, что пропустишь.
Артём благодарно кивнул. Ему было приятно знать, что о нём не забыли. Пусть даже это выражалось в домашнем задании.
За окном начинало темнеть. Белый снег постепенно приобретал синеватый оттенок. В коридоре послышались шаги медсестры. До окончания посещений оставалось совсем немного времени. Герман посмотрел на часы. Как быстро пролетело время. Казалось, он только вошёл в палату.
— Я завтра ещё приду, — тихо сказал он.
— Правда?
— Конечно.
— Тогда буду ждать.
Герман протянул руку. Артём крепко пожал её.
Это было простое рукопожатие, но сейчас оно значило намного больше любых обещаний.
Пока они молча смотрели друг на друга, каждый понимал одну простую вещь: что бы ни произошло дальше, теперь никто из них уже не останется один. Именно тогда Герман окончательно решил, что обязательно найдёт человека, который избил Артёма. Эта мысль была ещё смутной, незрелой, но она уже появилась.
Глава 5
Лишь утром медсестра, меняя повязку, спокойно сообщила, что почти сутки он провёл в реанимации.
— Организм молодой, — сказала она так буднично, будто говорила о погоде. — Поэтому восстановление идёт быстрее, чем мы ожидали.
Слово «повезло» прозвучало неожиданно. Артём машинально коснулся пальцами бинта на голове. Правая нога была закована в тяжёлый гипс, лицо ломило после каждого движения, а любое неосторожное усилие отзывалось тупой болью во всём теле. В такие минуты трудно было поверить в собственное везение, однако где-то глубоко внутри он понимал: женщина права. Всё действительно могло закончиться иначе.
Эта мысль пугала гораздо сильнее самих травм.
Утренний обход закончился быстро. Не успел Артём окончательно проснуться, как возле кровати уже остановилась каталка, а две санитарки принялись осторожно пересаживать его в инвалидное кресло. Он по привычке попытался подняться самостоятельно, но стоило перенести вес на больную ногу, как сустав будто пронзило раскалённым металлическим стержнем. Перед глазами мгновенно потемнело, дыхание сбилось, а руки сами вцепились в край кровати.
— Не геройствуй, — мягко остановила его пожилая санитарка. — Своё ещё набегаешь.
Её спокойная улыбка немного успокоила.
Через несколько минут кресло уже медленно катилось по длинному коридору. Скрип старых колёс сначала раздражал Артёма, однако постепенно стал частью окружающей тишины, которую время от времени нарушали только звон медицинских инструментов, негромкие переговоры персонала и мерное постукивание каблуков по кафелю.
Поначалу ему казалось, что все без исключения смотрят именно на него: каждый проходящий врач, каждая медсестра, каждый пациент. Ему было неловко сидеть в кресле, которое словно подчёркивало собственную беспомощность, однако это ощущение быстро исчезло. Очень скоро стало ясно, что больница живёт по собственным законам: никто не задерживал взгляд на чужой беде дольше нескольких секунд. Люди спешили по своим делам — кто-то направлялся на обследование, кого-то везли после операции, кто-то возвращался с процедур. Чужая боль давно стала частью привычного распорядка, а потому перестала вызывать удивление.
День оказался бесконечной чередой кабинетов. Рентген сменялся перевязочной, затем следовал осмотр травматолога, после которого его отправляли к неврологу, а затем — на очередное обследование. В каждом помещении пахло одинаково: спиртом, лекарствами и холодным металлом медицинских инструментов. Врачи задавали почти одни и те же вопросы, терпеливо проверяли реакцию зрачков, просили пошевелить пальцами рук, интересовались самочувствием, и к середине дня Артём отвечал уже автоматически, почти не задумываясь над смыслом сказанного.
Гораздо сильнее физической усталости навалилась усталость душевная. Ему хотелось лишь одного — вернуться в палату, закрыть глаза и хотя бы ненадолго остаться наедине с собственными мыслями.
Обратную дорогу Артём решил преодолеть самостоятельно. Санитарка лишь объяснила, в какую сторону следует ехать, после чего, пожелав удачи, скрылась за дверью процедурного кабинета. Впервые за всё время пребывания в больнице он остался один посреди длинных, бесконечно похожих друг на друга коридоров.
Инвалидное кресло оказалось куда менее послушным, чем представлялось со стороны. Стоило сильнее надавить одной рукой, как оно начинало уходить в сторону, а если, наоборот, ослабить движение, колёса почти мгновенно останавливались. Несколько раз Артём едва не врезался в стены, затем слишком широко вошёл в поворот и чуть не зацепил тележку с лекарствами, которую толкала молоденькая медсестра. Он смущённо извинился и продолжил путь уже гораздо медленнее.
Через несколько минут неловкость сменилась любопытством. Больница, которую вчера он видел лишь сквозь полузабытьё, постепенно открывалась совсем с другой стороны. За каждой дверью скрывалась чья-то история — иногда радостная, но гораздо чаще тяжёлая. Из одной палаты доносился детский смех, из соседней — негромкий разговор врача с родственниками пациента, а возле поста медсестёр кто-то искренне благодарил персонал за спасённую жизнь.
Сам того не заметив, Артём свернул не туда. Коридор закончился небольшой столовой, где уже накрывали столы к обеду. Запах свежей выпечки, горячего супа и сладкого компота неожиданно напомнил ему школьную столовую. Когда-то он относился к ней с равнодушием, а теперь поймал себя на мысли, что готов многое отдать за возможность простоять длинную очередь вместе с одноклассниками, споря о какой-нибудь ерунде.
Он тихо усмехнулся собственным мыслям и развернул кресло обратно. Лишь спустя несколько минут ему удалось найти знакомую палату.
Нечаев сидел на кровати, поджав ноги, и сосредоточенно смотрел в экран телефона.
— Ну что, исследователь? — спросил Нечаев, даже не поднимая головы. — Уже успел потеряться?
— Почти.
— Здесь все сначала блуждают. Потом начинаешь ориентироваться лучше врачей.
Артём поставил кресло возле своей кровати и с облегчением пересел обратно. Несколько секунд он просто сидел молча, наслаждаясь тем, что наконец никуда не нужно ехать.
В палате стало необычайно тихо. Именно тогда взгляд Артёма остановился на телефоне, который лежал на тумбочке. Он почти забыл о нём. Аппарат оказался совсем не похож на тот, которым пользовался Герман в школе. Старенький, но идеально ухоженный телефон производил впечатление вещи, к которой хозяин относился с особой бережностью. На корпусе почти не было царапин, а экран оставался удивительно чистым. Рядом по-прежнему лежала записка. Артём медленно развернул её.
Почерк Германа невозможно было спутать ни с чьим другим. Аккуратные, немного вытянутые буквы словно были выведены по линейке.
«Прости за телефон. Твой пока в ремонте. Пользуйся моим столько, сколько понадобится. Если станет скучно или понадобится помощь — просто позвони.»
Ниже стоял номер, хотя записывать его вовсе не требовалось. Артём знал эти цифры наизусть. Сколько раз они созванивались после уроков, обсуждали домашнее задание, спорили о книгах или договаривались встретиться в выходные. Теперь привычная комбинация цифр вдруг показалась какой-то необыкновенно далёкой.
Он долго смотрел на экран. Большой палец уже коснулся кнопки вызова, но звонок так и не состоялся. Разве можно просить человека бросить все дела только потому, что тебе одиноко? Эта простая мысль неожиданно показалась слишком тяжёлой. Артём медленно заблокировал телефон и положил его обратно.
В палате вновь воцарилась тишина, которую лишь изредка нарушали короткие звуки игры, доносившиеся с соседней кровати. Нечаев наконец заметил задумчивый взгляд соседа.
— Никогда не играл?
— Во что?
— Да хоть во что-нибудь.
Артём покачал головой.
— Почти нет.
— Тогда сейчас исправим.
Он без лишних слов протянул свой телефон. На экране уже была запущена игра.
Пустыня, раскалённое солнце. Два всадника стремительно мчались между скалами, а позади поднимались клубы пыли — их преследовали вооружённые бандиты.
— Газуй! — азартно командовал Нечаев. — Теперь налево! Нет, левее! Прыгай через овраг!
Первые минуты Артём только ошибался. Лошадь постоянно врезалась в камни, герой падал, а игра начиналась заново. Нечаев смеялся так искренне, что вскоре не выдержал и сам Артём.
Они начали играть вместе. Теперь один управлял движением, другой подсказывал маршрут. Виртуальная погоня неожиданно захватила обоих. На несколько коротких минут исчезли больничные стены, перестал существовать гипс, а ноющая боль словно растворилась где-то далеко за пределами палаты.
Остались только двое мальчишек, которые с одинаковым азартом пытались уйти от преследования среди бескрайних песков Дикого Запада.
Именно в этот момент Артём впервые после нападения поймал себя на мысли, что всё ещё способен смеяться. А значит, вместе со способностью радоваться понемногу возвращалась и надежда, что однажды привычная жизнь обязательно станет прежней.
Утро наступило неожиданно. Проснувшись, Артём несколько секунд неподвижно смотрел в белый потолок, не понимая, где находится. Сознание ещё не успело окончательно проснуться, поэтому знакомая комната исчезла так же быстро, как исчезают сны после пробуждения. Лишь холодный свет люминесцентной лампы, запах лекарств и глухие шаги в коридоре постепенно вернули его к действительности.
Больница. Он здесь уже второй день.
Воспоминание обрушилось мгновенно, и вместе с ним вернулась тупая боль, разливавшаяся по всему телу. Стоило слегка пошевелиться, как гипс неприятно потянул ногу вниз, заставив его тихо поморщиться.
В палате было ещё темно. За окном едва начинал сереть зимний рассвет, а снег, выпавший ночью, приглушил все звуки большого города. Казалось, мир за стеклом замер, предоставив больнице право первой встретить новый день.
Ровно в половине седьмого дверь распахнулась.
На пороге появилась дежурный врач — невысокая женщина с неизменно бодрым выражением лица. Складывалось впечатление, будто ранние подъёмы доставляли ей искреннее удовольствие.
— Доброе утро, молодые люди! — весело произнесла она, словно вошла не в палату, а на праздничное чаепитие. — Через двадцать минут плановый осмотр. Не спим, умываемся и готовимся.
Не дожидаясь ответа, она скрылась в коридоре, оставив после себя лёгкий запах духов.
Артём проводил её сонным взглядом.
— Удивительный человек, — пробормотал он.
— Это ещё что, — зевая, отозвался Нечаев. — Через неделю привыкнешь и сам будешь просыпаться за минуту до её прихода.
Он перевернулся на другой бок и попытался снова уснуть, однако громкие голоса медсестёр уже разносились по всему отделению. Где-то за стеной зазвенела металлическая посуда, хлопнула дверь процедурного кабинета, а затем по коридору прокатилась тяжёлая тележка с завтраком.
Артём осторожно сел на кровати. Из приоткрытого окна тянуло свежестью, смешанной с ароматом только что испечённого хлеба. Этот запах мгновенно напомнил ему детство — зимние каникулы, когда мама вставала раньше всех и пекла булочки с корицей. Тогда казалось, что подобные утра будут длиться вечно.
Теперь всё выглядело иначе. Он стал старше, а детские драки давно перестали заканчиваться разбитыми коленками и слезами. Вместо них появились настоящая жестокость, кровь и вопросы, на которые пока не существовало ответов.
Размышления прервал громкий звонок.
— Завтрак! — оживился Нечаев, мгновенно вскочив с кровати.