Какова на вкус победа

Какова на вкус победа

Аннотация

Герман и Артём — лучшие друзья, которым рядом друг с другом спокойно и тепло. Один не боится иметь и добиваться, другой ищет ответы на вопросы о близости, семье и чувствах. Их дружба наполнена искренностью, лёгким юмором и тем редким ощущением дома, когда кажется, что больше ничего не нужно. Но действительно ли всё так просто, когда между двумя людьми возникает связь, которую трудно объяснить одними словами?

Иногда самое ценное находится ближе и существует в нашей жизни намного дольше, чем мы думаем.

( М.Ю.Мансуров)

Пролог

Герман входил в свой первый в жизни школьный класс. Лица учеников казались на удивление светлыми, живыми, гораздо более жизнерадостными, чем лица его бывших сверстников по лицею. Свободных мест почти не осталось. Все кучковались впереди, и лишь один неприметный паренёк сидел на последней парте в одиночестве. Он сутулился, а его нос необычайно красиво горбился. Но Германа больше всего заинтересовало не это, а то, что парень сидел один. Многие в такой ситуации выбрали бы место рядом с красивой девушкой или спортсменом, который по своему обыкновению быстро рассказал бы обо всех и обо всём. Герман же направился именно к этому невзрачному пареньку. Если бы из класса исчезла отличница или, того хуже, школьный спортсмен, многие почувствовали бы, что чего-то не хватает. Но исчезни этот паренёк — никто бы и бровью не повёл, словно его здесь никогда и не было, словно всё, что сейчас видел Герман, было лишь плодом его богатого воображения. Воображение разыгрывалось всё сильнее, пока Герман пытался смотреть на классную руководительницу, одновременно косясь на своего нового соседа. Он и не подозревал, что тяжёлый, свинцовый взгляд, до этого устремлённый в пустоту, вдруг остановится на нём. Тогда паренёк медленно повернул голову, и Герман наконец разглядел его удивительно светлые, почти бесцветные глаза, которых раньше не заметил. Их взгляды встретились лишь на мгновение. Оба почувствовали неловкость и поспешили отвернуться.

После урока Герман почему-то решил пойти за тем самым парнем.

Толком им ничего не объяснили. Лишь наскоро рассказали, что нужно взять с собой на следующий день, но и этого оказалось недостаточно. Хотелось узнать всё сразу: кто есть кто, с кем можно подружиться, кому можно доверять. К этому парню Германа тянуло особенно. Он напоминал ему старых приятелей из лицея — таких же угрюмых, молчаливых и немного отстранённых.

— Ты долго ещё собираешься идти за мной?

Герман вздрогнул. Перебирая ногами и погрузившись в мысли, он не заметил, как почти вплотную приблизился к тому, за кем собирался следовать незаметно. Повисла неловкая пауза.

— Раз уж мы соседи по парте… могу я узнать твоё имя?

Парень помолчал, словно мысленно взвешивая, стоит ли отвечать. Наконец он коротко кивнул самому себе.

— Я Артём.

Но сказать что-то ещё он не успел — Герман тут же перебил его:

— А я Герман. Будем знакомы.

Новое место, новые люди, новый образ, а волнение оставалось прежним. От него было не спрятаться.

Артём молча протянул ему холодную руку. Герман пожал её, и они вместе пошли к выходу из школы. Уже через несколько минут они оживлённо болтали. Оказалось, Артём тоже обожал фильмы ужасов.

— Фредди, сто процентов, победит Вурхиза!

Артём рассмеялся, представив огромного Джейсона и сухого, долговязого Фредди с перчаткой-когтем.

— Да он твоего Фредди на части разорвёт!

Герман не растерялся. Он резко провёл рукой по воздуху, изображая когти.

— Хш-ш! Хш-ш! Он ему во сне такой кошмар устроит, что от Джейсона и мокрого места не останется!

— Если только Майерс или Чаки не придут на помощь!

Спор мгновенно перешёл в другое русло.

— Он бы точно смог сыграть Майкла Майерса! — Герман указал на высокого уборщика в синем рабочем костюме.

— Представь, если бы такой ночью к тебе пришёл!

— Обосрёшься! Эту фразу они произнесли одновременно, после чего оба рассмеялись.

Именно в тот момент они вдруг поняли, что уже стали друзьями. Просто так. Без долгих разговоров, без проверок и испытаний. Иногда дружба рождается не потому, что люди долго узнают друг друга, а потому, что в нужный момент обнаруживают что-то общее. Артём оказался простым человеком. Таким, которому хотелось доверять без всяких опасений. Казалось, он и сам давно ждал, чтобы кто-нибудь сделал первый шаг.И Герман его сделал. Когда они расходились, Герман тихо бросил:

— До свидания, друг. Он ещё не знал, что этими словами открывает дверь в одну очень неприятную, но невероятно увлекательную историю.

Глава 1

Утром хотелось умереть. Не потому, что боль была невыносимой. Напротив, физическая боль, как ни странно, оказалась удивительно терпимой: она словно ушла в самую глубину тела, превратившись в тяжёлый, глухой груз, неподвижно лежавший где-то под рёбрами и лишь изредка напоминавший о себе тупыми, вязкими толчками. Гораздо страшнее оказалось другое — холодное, беспощадное чувство окончательности, медленно заполнявшее сознание и не оставлявшее места ни надежде, ни самообману.

Всё уже произошло, и изменить случившееся было невозможно.

Можно было бесконечно возвращаться мыслями к тому вечеру, снова и снова искать роковой момент, когда ещё существовал шанс поступить иначе, подобрать другие слова, сделать другой выбор или хотя бы задержаться на несколько минут, но прошлое оставалось неподвижным и равнодушным. Оно словно существовало отдельно от него, холодно наблюдая за отчаянными попытками найти хоть какое-нибудь объяснение, которое смогло бы облегчить душу.

Мама всегда говорила, что время лечит.

Когда-то Артём верил этим словам безоговорочно. В детстве они казались простой и неоспоримой истиной, способной объяснить любую боль. Однако теперь он понимал, что время вовсе не лечит. Оно лишь медленно притупляет память, осторожно сглаживает острые края воспоминаний, заставляет человека забывать самые мучительные подробности и взамен создаёт обманчивую, почти уютную иллюзию спокойствия.

Начинает казаться, будто всё осталось далеко позади, будто жизнь постепенно возвращается в привычное русло, а сердце наконец перестало болеть.

Но это лишь иллюзия. Рано или поздно память всё равно возвращается. Иногда достаточно случайного запаха хвои или мандаринов. Иногда — знакомой мелодии, услышанной где-нибудь в магазине. А порой хватает одного незначительного события, случайного взгляда или короткой фразы, чтобы прошлое вновь ожило во всех своих страшных подробностях.

Тогда оно обрушивается целиком — тяжёлой, неудержимой снежной лавиной, под которой невозможно вдохнуть, невозможно пошевелиться и невозможно спрятаться.

Всё началось зимой.

Настоящей зимой, о которой потом вспоминают спустя долгие годы. Сугробы поднимались почти до колен, искрясь под бледным зимним солнцем, мороз рисовал на оконных стёклах причудливые серебристые узоры, похожие на сказочные леса, а каждый вдох превращался в густое белое облако, медленно растворявшееся в прозрачном ледяном воздухе. По вечерам улицы заливал мягкий золотистый свет фонарей, отражавшийся в миллионах снежинок, и весь город казался необычайно тихим, словно укрытым огромным пушистым одеялом.

Именно в один из таких зимних дней десятый класс должен был собраться в районном Доме культуры.

Учителя напоминали об этом мероприятии почти всю неделю, повторяя одно и то же с неизменной настойчивостью. Для кого-то это было очередной скучной обязанностью, для кого-то — приятной возможностью уйти с последних уроков пораньше, однако большинство учеников относилось к происходящему с привычным безразличием, не видя особой разницы между школьным кабинетом и зрительным залом.

Больше всех переживала Воронцова.

Как староста класса, она воспринимала любое поручение с почти болезненной ответственностью и искренне считала своим долгом сделать всё возможное, чтобы пришли абсолютно все.

После уроков она устроилась за письменным столом. Перед ней лежал исписанный список одноклассников, рядом — телефон и раскрытая тетрадь с пометками. За окном медленно сгущались ранние зимние сумерки, крупные пушистые снежинки лениво кружились в холодном воздухе, а в комнате стояла уютная тишина, нарушаемая лишь непрерывными телефонными звонками.

Она набрала первый номер.

— Алло, привет. Ты завтра идёшь?

В трубке несколько секунд слышалось лишь слабое потрескивание связи.

— Алло?

Ответом стали короткие гудки.

Воронцова тяжело вздохнула и сразу же набрала следующий номер.

— Привет. Не забыл про Дом культуры?

Несколько секунд тишины.

Потом связь снова оборвалась.

Одни просто не брали трубку, другие мгновенно сбрасывали звонок, словно заранее знали, кто им звонит, а кто-то упрямо делал вид, будто не слышит настойчивой вибрации телефона.

К вечеру раздражение окончательно сменилось усталостью.

Воронцова молча сняла очки и медленно растёрла виски. От бесконечных разговоров пересохло горло, а голова стала тяжёлой, словно её набили влажным речным песком. Хотелось закрыть телефон, забыть обо всём и больше никому не звонить, но чувство ответственности вновь заставляло её открывать список и набирать следующий номер.

В итоге ответили только двое: Артём Глазов и Герман Семёнов. На первый взгляд их объединяло многое. Оба были круглыми отличниками, регулярно участвовали в олимпиадах, школьных концертах, конкурсах и различных мероприятиях, пользовались уважением учителей и редко доставляли кому-либо проблемы. Для педагогов они казались почти одинаковыми — спокойными, дисциплинированными и надёжными учениками, которых можно было ставить в пример всему классу. Однако сами ребята прекрасно понимали, насколько разными были их характеры. Они почти никогда не ссорились и не испытывали друг к другу неприязни, но настоящими друзьями так и не стали. Каждый их разговор почему-то заканчивался раньше, чем успевал начаться, словно между ними существовала невидимая стена, которую никто из двоих не решался разрушить. Словно они были намного ближе друг к другу чем им хотелось и каждый понимал, что уступать он не захочет. Дом культуры встретил их знакомым запахом старого лакированного дерева, влажной зимней одежды и дешёвых мандаринов, аромат которых почему-то неизменно сопровождал все новогодние праздники.

Посреди просторного фойе возвышалась высокая пушистая ель, почти касавшаяся верхушкой потолка. Её густые ветви переливались разноцветными гирляндами и стеклянными игрушками, отражавшими тёплый свет ламп, а под деревом аккуратными рядами лежали яркие подарочные коробки, перевязанные широкими атласными лентами. Как обычно, между ними повисла неловкая, почти осязаемая пауза. Герман неторопливо достал из кармана тёмного пуховика почти полную упаковку жвачки, несколько секунд повертел её в пальцах и, взглянув на Артёма, спокойно спросил:

— Будешь?

Артём отрицательно покачал головой.

— Спасибо. Не хочу.

Герман равнодушно пожал плечами, убрал подушечку обратно в упаковку и, не сказав больше ни слова, направился к концертному залу. Артём молча пошёл рядом, подстраиваясь под его размеренный шаг.

Иногда тишина, возникающая между людьми, оказывается тяжелее самого неприятного разговора, и именно такой она была сейчас. Оба хотели что-то сказать, оба чувствовали необходимость нарушить затянувшееся молчание, однако подходящих слов не находилось. Артём несколько раз мысленно начинал разговор, но всякий раз тут же отказывался от своей идеи.

«Как дела?»

Слишком банально.

«Ты видел новый спектакль?»

Глупо.

«Почему ты всё время жуёшь жвачку?»

Совсем нелепо.

Он украдкой посмотрел на Германа, но тот, словно почувствовав на себе взгляд, тоже медленно повернул голову. Их глаза встретились лишь на мгновение, однако Герман неожиданно задержал взгляд чуть дольше обычного, внимательно всматриваясь в лицо Артёма, будто бессознательно пытался запомнить каждую его черту.

От этого взгляда Артёму стало не по себе. Он уже открыл рот, собираясь наконец заговорить первым, но в этот момент их окликнул знакомый голос:

— Ребята!

У дверей стояла Раиса Константиновна.

Обычно спокойная, собранная и уверенная в себе, сегодня она выглядела непривычно растерянной и заметно уставшей. Её встревоженный взгляд беспокойно скользил по почти пустому коридору, словно она до последней секунды надеялась увидеть остальных учеников десятого класса. Однако коридор оставался безлюдным, а тишину нарушали лишь приглушённые голоса зрителей, доносившиеся из соседних помещений.

Увидев перед собой только двоих школьников, она медленно побледнела.

— Это… всё?

В её голосе не было ни раздражения, ни упрёка, ни привычной учительской строгости — только искреннее разочарование и глубокая усталость.

Ответить никто не успел.

Тяжёлые двери концертного зала распахнулись, и внутрь медленно потёк неторопливый поток зрителей. Люди проходили между ними, словно спокойное речное течение, постепенно разделяя их и унося каждого в свою сторону.

Раиса Константиновна ещё долго смотрела вслед своим единственным ученикам, испытывая странное чувство вины, хотя и сама не могла понять, перед кем именно чувствует себя виноватой.

Поднявшись по широкой мраморной лестнице на второй этаж, Артём и Герман вошли в концертный зал. Он оказался значительно просторнее, чем Артём помнил с детства. Высокий потолок растворялся в полумраке, тяжёлые бордовые портьеры величественно обрамляли сцену, а длинные ряды мягких кресел уходили далеко назад, теряясь в приглушённом свете. Однако зрителей оказалось настолько мало, что многочисленные пустые места сразу бросались в глаза.

Создавалось странное впечатление, будто огромный, торжественный зал просто проглотил людей, оставив лишь редкие островки негромких разговоров и приглушённого смеха. Раиса Константиновна проводила ребят взглядом и жестом указала на ряд, предназначенный для их параллели.

Ряд оказался почти пустым. Всего два свободных места.

Для двух человек.

Они молча сели рядом.

Между ними остался общий подлокотник, который никто не пытался занять, и эта почти незаметная мелочь почему-то делала повисшее между ними молчание ещё более ощутимым.

Постепенно разговоры в зале начали стихать. Где-то неподалёку тихо шуршали конфетные фантики, а с задних рядов доносился громкий треск: какой-то мальчишка безуспешно пытался открыть пачку сухариков. После каждого особенно громкого рывка несколько человек недовольно оборачивались в его сторону.

Герман едва заметно улыбнулся. Артём тоже не смог сдержать улыбку. Они одновременно хотели что-то сказать по этому поводу и так же одновременно промолчали.

Неожиданно Герман первым нарушил молчание:

— Сегодня спектакль по сказке.

Артём даже немного удивился.

— Знаю.

— Любишь сказки?

— Когда они хорошо поставлены.

— А если плохо?

Артём пожал плечами.

— Тогда становится смешно.

Герман тихо усмехнулся.

Наверное, это был самый долгий и самый естественный разговор между ними за последние несколько месяцев.

Постепенно свет в огромном зале начал медленно гаснуть, погружая зрителей в мягкий полумрак, а на ярко освещённую сцену шумной гурьбой выбежали дети, самому старшему из которых едва ли исполнилось двенадцать лет.

Главный герой забыл свою первую реплику уже через несколько секунд.

Из глубины зала немедленно раздался громкий женский шёпот:

— «И тогда лес ожил!»

Мальчик испуганно вздрогнул, быстро кивнул и поспешно повторил:

— И тогда… лес ожил!

По залу прокатилась волна добродушных улыбок. Судя по всему, постановщица искренне рассчитывала, что её подсказок никто не услышит, однако ошиблась: её голос звучал почти так же отчётливо, как голоса самих маленьких актёров.

Некоторые дети то и дело путались в словах, сбивались, растерянно переглядывались и начинали свои реплики сначала. Но никто не смеялся. Наоборот, в этой искренней детской неуклюжести ощущалось что-то удивительно настоящее, чего так часто не хватало взрослым людям.

Они не играли сказку.

Они действительно жили в ней.

Именно поэтому постепенно начинали верить и зрители.

Артём неожиданно поймал себя на том, что улыбается совершенно искренне, почти так же, как когда-то в детстве.

Пока главный герой искал волшебную птицу, а маленькая девочка старательно изображала снежную зимнюю вьюгу, кружась по сцене в серебристом платье, Артём почти забыл, где находится.

Рядом неподвижно сидел Герман.

Он почти не двигался, не менял позу и лишь внимательно смотрел вперёд. Настолько внимательно, что Артёму в какой-то момент показалось, будто тот вовсе не следит за происходящим на сцене. Казалось, Герман был погружён в какие-то далёкие, тяжёлые мысли, существовавшие отдельно от спектакля, зала и окружающих людей.

Время тянулось удивительно медленно.

Спустя полчаса в зале стало заметно душнее. Кто-то позади начал негромко похрапывать, дети на сцене снова забыли текст, а постановщице вновь пришлось спасать представление своими громкими подсказками. Постепенно спектакль распадался на отдельные сцены и случайные эпизоды, теряя прежнюю цельность.

Артём почувствовал странную, вязкую усталость. Он бросил взгляд на часы.

Прошло всего тридцать пять минут. Ему же казалось, будто миновало не меньше двух часов. Он вновь украдкой посмотрел на Германа.

Тот сидел неподвижно, слегка нахмурив брови, и выражение его лица стало ещё более напряжённым, словно его мысли были гораздо тяжелее и тревожнее, чем можно было предположить по спокойному внешнему виду.

— Всё нормально? — шёпотом спросил Артём. Герман едва заметно вздрогнул, будто только сейчас вынырнул из глубоких, тревожных мыслей. — Да… наверное. Ответ прозвучал слишком тихо, почти неразличимо, словно он и сам не верил собственным словам.

Через несколько минут Артём понял, что больше не может сидеть. Хотелось размяться, выйти, вдохнуть морозный вечерний воздух. Он осторожно поднялся. Несколько зрителей недовольно проводили его хмурыми взглядами, будто покинуть зал раньше окончания спектакля было непростительным нарушением. Артём сделал вид, что ничего не заметил. Тяжёлая дверь бесшумно закрылась за его спиной.

Снаружи оказалось удивительно тихо. Лишь далёкие, приглушённые голоса едва слышно пробивались сквозь толстые стены. Длинные полутёмные коридоры Дома культуры встретили его неподвижной тишиной. Тусклый жёлтый свет старых ламп ложился на потёртый деревянный паркет неровными, дрожащими пятнами.

В высоких окнах отражалась морозная зимняя ночь. Артём медленно шёл вдоль стены, не торопясь возвращаться. Освежающая прохлада приятно остужала голову. Где-то далеко мерно тикали старые настенные часы. На короткое мгновение ему стало удивительно спокойно, словно весь шум, смех и разговоры навсегда остались за тяжёлой дверью концертного зала.

Он вспомнил, как в детстве приходил сюда с мамой на новогодние представления. Тогда Дом культуры казался ему огромным, почти сказочным дворцом. Те же самые коридоры были наполнены детским смехом, праздничной музыкой и запахом свежей хвои с сочными мандаринами. Теперь всё выглядело иначе. Будто само здание постарело. Даже воздух здесь стал холодным, неподвижным и каким-то неживым.

Туалет находился в самом конце длинного коридора. Старая дверь привычно протяжно скрипнула. Внутри никого не было. Только пронизывающий холод — вечный обитатель этого помещения. Белая кафельная плитка тускло поблёскивала под бледным светом единственной лампы. Из старого крана размеренно падали тяжёлые капли воды.

Кап.

Тишина.

Кап.

Снова вязкая, давящая тишина. Ледяная струя воды обожгла ладони. Артём умыл лицо и медленно поднял голову. Из мутного зеркала на него смотрел уставший подросток с потускневшим взглядом и тёмными кругами под глазами. Голос прозвучал настолько тихо, что сначала Артём решил, будто ему показалось. Но уже в следующую секунду он почувствовал на ухе горячее чужое дыхание и невольно вздрогнул всем телом. Незнакомец стоял вплотную, хотя ещё мгновение назад помещение казалось абсолютно пустым. Самым жутким было то, что Артём не услышал ни скрипа двери, ни осторожных шагов. Полумрак надёжно скрывал лицо незнакомца, превращая его в безликий, неподвижный силуэт. Бледный свет единственной лампы не достигал дальнего угла, растворяясь в густой темноте. Ответом стал сокрушительный удар. Что-то тяжёлое с чудовищной силой врезалось ему в лицо, и мир мгновенно потерял устойчивость. Не успев удержать равновесие, Артём плечом впечатался в холодную кафельную стену, а спустя мгновение получил второй удар — уже под рёбра. Воздух словно выбило из лёгких. Он судорожно попытался вдохнуть, но смог лишь беззвучно раскрыть рот.

Перед глазами плавали расплывчатые белые стены, а единственным отчётливым звуком оставалось монотонное падение капель из старого крана.

Кап.

Тишина.

Кап.

Новый удар. Именно молчание пугало сильнее самой боли. Казалось, его избивает не живой человек, а безликая тень, лишённая жалости, злости и любых человеческих чувств. Нападавший не ругался, не хрипел, не выдыхал после ударов. Он просто методично продолжал своё страшное дело.

Глава 2

Несмотря на то что спектакль продолжался, Герман почти не слышал происходящего на сцене. Детские голоса сливались в единый непрерывный шум, в котором невозможно было различить ни слов, ни интонаций. Кто-то из юных актёров снова забыл реплику, постановщица привычно подсказала её из глубины зала, зрители тихо засмеялись, но всё это словно происходило где-то далеко, за пределами его внимания. Герман сидел неподвижно, положив руки на подлокотники кресла, и время от времени бросал взгляд на пустующее соседнее место, где ещё недавно сидел Артём. Сначала его отсутствие не казалось странным: наверное, вышел в туалет или решил немного размяться. Сам Герман тоже иногда покидал подобные мероприятия, когда становилось слишком душно или скучно. Однако минуты проходили одна за другой, а кресло рядом по-прежнему оставалось пустым. На сиденье лежал телефон Артёма. Экран внезапно вспыхнул, осветив тёмный зал холодным голубоватым светом. Герман машинально потянулся к нему, но тут же остановился. Он не любил брать чужие вещи без разрешения, хотя любопытство всё же оказалось сильнее. Осторожно перевернув телефон экраном вверх, он всего лишь хотел посмотреть время. Без четверти восемь. Герман нахмурился. Артёма не было уже почти пятнадцать минут. «Долго…» — мелькнула тревожная мысль. Он попытался снова сосредоточиться на спектакле, но теперь совершенно не понимал, что происходит на сцене. Герои сказки бегали среди декораций, кто-то изображал лесных зверей, кто-то пел, однако всё это проходило мимо него. В груди постепенно нарастало беспокойство — не резкое и не паническое, а похожее на странное ощущение, когда вдруг перестаёшь чувствовать в кармане ключи от дома и ещё не знаешь, действительно ли потерял их или просто переложил в другое место. Он снова посмотрел на часы. Прошла ещё минута, потом другая, но Артём так и не вернулся. Герман поднялся настолько тихо, что сидевшая рядом пожилая женщина даже не заметила его ухода. Только Раиса Константиновна, стоявшая у входа в зал, проводила его вопросительным взглядом. Он виновато кивнул, показывая, что скоро вернётся, и осторожно прикрыл за собой дверь. За пределами концертного зала царила совершенно другая атмосфера. Если внутри ещё звучали музыка и детские голоса, то здесь их почти полностью поглощали толстые стены. Коридоры Дома культуры встретили Германа непривычной тишиной — не просто спокойной, а плотной, почти осязаемой. Старые лампы под потолком давали неровный жёлтый свет, из-за чего длинный коридор казался ещё более пустым. За высокими окнами давно стемнело, и стекло отражало лишь тусклые силуэты стен. — Тём? — негромко позвал Герман. Ответа не последовало. Он сделал несколько шагов вперёд. Деревянный пол тихо поскрипывал под ногами, и Герман остановился, прислушиваясь. Вокруг не было ничего, кроме далёкого шума спектакля. Он заглянул в гардероб, затем осторожно приоткрыл дверь буфета, но и там никого не оказалось. «Наверное, вышел на улицу», — попытался убедить себя Герман, однако почти сразу отверг эту мысль. Артём никогда бы не ушёл, оставив телефон в зале, и именно эта деталь почему-то не давала ему покоя. Он ускорил шаг. Коридор постепенно становился темнее: несколько ламп не горели, и между освещёнными участками тянулись длинные полосы полумрака. Герман неожиданно поймал себя на том, что ему становится неуютно. Не из-за темноты — её он никогда особенно не боялся. Беспокоила сама тишина, слишком плотная и неестественная, словно огромное здание вдруг перестало дышать. В памяти неожиданно всплыли слова бабушки. Она часто говорила, что настоящая беда всегда приходит молча: перед грозой затихают птицы, перед метелью исчезает ветер, а перед несчастьем человек почему-то начинает прислушиваться к каждому шороху. Раньше Герман лишь смеялся над этими словами, но сейчас они сами возникли в памяти. Он остановился возле лестницы. Внизу никого не было, наверху тоже. Лишь старые часы где-то далеко размеренно отсчитывали секунды. Их тихий ход в этой пустоте казался почти громким. Даже собственное дыхание стало слышно слишком отчётливо. — Артём! — позвал Герман уже громче. Ответом снова была тишина. Он собирался вернуться в зал и попросить кого-нибудь помочь с поисками, когда ему вдруг показалось, будто из дальнего конца коридора донёсся какой-то звук. Настолько слабый, что его легко можно было принять за скрип старых труб. Герман замер и прислушался. Через мгновение звук повторился, став немного отчётливее. — …помогите… Едва слышное слово почти сразу растворилось в пустом коридоре, но по спине Германа уже пробежал холодок. Все мысли исчезли, оставив только это тихое «помогите», которое продолжало звучать у него в голове. Он медленно пошёл на голос. Каждый следующий шаг давался тяжелее предыдущего, а сердце билось так сильно, что ему казалось — этот стук слышит всё здание. Коридор заканчивался поворотом, и именно оттуда доносились приглушённые стоны. Сделав глубокий вдох, Герман повернул за угол и застыл. Из темноты, держась рукой за стену, медленно выходил Артём. Вернее, человек, которого Герман сначала даже не узнал. Его лицо было разбито до неузнаваемости: под левым глазом стремительно наливался багровый синяк, из рассечённой губы тонкой струйкой стекала кровь, а правая щека опухла так сильно, что казалась вдвое больше обычной. Куртка была испачкана кровью и пылью, одна штанина заметно волочилась по полу. Артём сделал ещё несколько шагов и, едва увидев Германа, почти беззвучно прошептал: — Помоги…