Интересно и легко. Истории с неожиданной развязкой

В ночь на десятое января ударил мороз минус сорок. Накануне весь день заливало дождём, и горожане сетовали на суровую для южного приморского города зиму с температурой плюс десять. Наутро лужи превратились в стекло, стоки канализации украсились прозрачными волнами льда, дороги покрылись скользкими буграми, и город замер.

Такой жуткий мороз выдался впервые три года назад и стал настоящим бедствием. Бездомные бродяги замёрзли насмерть, и несколько жителей в своих квартирах тоже. Той тёплой зимой народ спал с открытыми окнами, а стужа разом рухнула на город и принесла ледяной ужас. Теперь горожане заранее законопатили окна, включили обогреватели, и легли спать под многослойные одеяла, чтобы встретить утро живыми.

Ближе к двенадцати часам дня улицы наполнились туристами, которые примчались поглазеть на аномалию. Они шли прямо по пустой проезжей части, скользя, падая и хохоча, фотографировали ледяные шубы на домах и шапки снега на деревьях.

– С каждым годом туристов больше, поэтому всё для них, – сказал мэр, – устроим Неделю Льда, найдите художников, чтобы соорудили ледяные скульптуры.

Однако днём на площади кроме палаток с едой и водкой из-под полы достопримечательностей не было. Мэр по телефону отодрал начальника отдела культуры, сказав, что если завтра утром фигур не будет, пусть пеняет на себя.

Начальник по культуре спешно собрал подчиненных и начал жалобно вопрошать, есть ли в городе такие художники. Подчиненные прятали носы в высокие воротники свитеров и мотали головами, а потом вспомнили, что есть какой-то парень на окраине, который каждый раз в мороз, у себя во дворе лепит фигуры.

– Чего молчали-то? Валенки в зубы и бегом к нему, берите уазик, – завопил начальник и помчался вместе с ними.

Вдали от центра многоэтажный бетонный кубизм редеет и превращается в низенький деревянный частный сектор, с резными окнами, двориками, лающими псами и дымящимися трубами. В ледяную неделю печи кочегярят дни и ночи напролет.

Утром во дворе такого покосившегося дома, в клубах морозного тумана и печного дыма, стоит взъерошенный парень без шапки и в расстегнутой куртке. Он подставляет бородатое лицо падающим с неба снежинкам. Опять этот день, опять мороз.

По двору расставлены открытые деревянные короба. Вчера они наполнились дождевой водой, и теперь вода стала льдом. Взъерошенный рубит деревянные короба топором, освобождая прозрачные глыбы. Затем он неторопливо без рукавиц громоздит их друг на друга, пока они не выстраиваются в башню высотой с него самого. Он заводит бензопилу, держит её железное вибрирующее тело голыми руками на трескучем морозе и начинает вытачивать ледяную фигуру женщины.

Вчера он снова почувствовал приближение стужи. В предбаннике он закрыл глаза, прислонился спиной к стене, и погрузился в воспоминания, которые спали до наступления зимы. Каждый раз в этот день, уже четвёртый год.

Бензопила скользит по краям глыбы, лаская формы будущего ледяного тела, от бедра к талии, от шеи к плечам. Он отмечает черты лица, острый нос, губы приоткрыты в улыбке, как в тот день, когда они виделись последний раз в замёрзшем городке за Полярным кругом.

«Я уезжаю?» – «Куда?» – «Далеко, в Тунис, там тепло. Ты же знаешь, я ненавижу холод. Здесь десять месяцев зима, а там – круглый год лето».

Он нежно касается ледяной головы, как тогда касался рукой тёплых волос. Я не смогу без тебя. Сказал ли он это вслух или подумал?

«Не глупи», – она улыбнулась легко, насмешливо

Острый нос, губы приоткрыты в улыбке, как в тот день, когда они виделись последний раз.

Мороз крепчает. Туман становится плотнее. Он всматривается в прозрачное лицо. Так нельзя, ты убиваешь меня. Он зажмуривается, холод забирается внутрь, и он надеется, что сейчас наконец-то замёрзнет и боль пройдёт. Рука скользит по ледяной щеке, лёд тает под горячей кожей. Гул бензопилы превращается в шум машины, которая в ту ночь унесла его из города, где самая хорошая и красивая причинила ему боль. Она сказала, что уезжает в тёплые края. Почему она не любит зиму, как можно её не любить?

Нетронутая белизна плавно укрыла землю простынями свадебной постели, и невеста, опустив глаза, с безжалостной невинностью сбросила белое кружевное платье, и оно, подрагивая на ветру, упорхнуло ввысь и распласталось клубами облаков по густо синему небосводу. Каждый день он выходил во двор метеостанции, щурясь на иглы солнечных лучей, рассыпанные по сугробам, и был счастлив, что его северная красавица рядом с ним в стройном ледяном безмолвии полярной пустыни.

– Сегодня летим.

Сторож станции, молодой парень, вышел на крыльцо и закурил.

– Летим волков стрелять.

– Разрешили?

Как одному человеку снести столько радости? Любовь, снег и охота.

– Ага. Сегодня пришла электронка из горсовета. Сто пятьдесят оленей загрызли за месяц. Егеря не справляются. А тут мы такие на вертушке, та-дам, та-та-ра-тааа-дам, – и он запел полет Валькирий, перевирая – только каску под задницу подложи, чтоб с земли не прострелили.

– Кто, волки?

Парни смеются, предвкушая ночную забаву, а через час он выскочит на обед в столовку, встретит её, и она скажет, что уезжает в Тунис. Она ненавидела зиму и снег, а он думал, что это пройдёт.

Ветер бьёт в лобовое стекло костяшками снега и града. Белые пальцы вцепляются в руль, а в голове – пальмы, море и загорелые тела. Когти ревности рвут душу.

Впереди по трассе на чёрном небе прыгают два огонька, красный и синий. Вертолёт опускается ниже и скользит прямо над дорогой. За воем урагана он слышит щелчки выстрелов и мелкие вспышки, как будто в небе чиркают спичкой. Он опускает стекло и вглядывается в черноту. Волки, так и есть. Огромная стая волков бежит по краям дороги вровень с машиной и краткие выстрелы с вертолёта выхватывают из серого потока то одного, то другого зверя. Подстреленный волк, скуля, выпрыгивает вертикально вверх, как будто ударившись о невидимую стену, и падает в месиво рычащих ощетинившихся спин.

За воем урагана он слышит щелчки выстрелов и мелкие вспышки, как будто в небе чиркают спичкой.

Вдруг страшный удар ветра обрушивается на машину, снег врывается внутрь, и буря мечется по салону. Он быстро поднимает стекло, вытирает рукавом глаза и с удивлением видит, что снаружи снег сменился дождём, а накатанный зимник – размытым асфальтом. Ливень стеной скрывает дорогу, и струи воды, замерзая на лету, сыплются на асфальт копьями сосулек. Дорога покрывается коркой льда и мчащийся по трассе жигуль скользит, крутится, летит в кювет, и зарывшись в носом в сугроб, глохнет.

Утром он очнулся, выбил ногами лобовое стекло, выкарабкался из машины и побрел по заснеженному полю в сторону деревянных домиков на окраине замёрзшего южного города, впервые за сотни лет парализованного жуткой стужей. Он не пытался разобраться, как ледяная буря вмиг перенесла его на красном жигуле за три тысячи километров на юг. Она бросила меня, уехала в лето. Это всё, о чём он мог думать, и боль ползала по телу, выжигая внутренности от пяток до макушки.

Холода он не чувствовал и не отморозил ни рук, ни ног. Он заметил косой дом, дыма из трубы не было. Внутри он нашел троих замерзших насмерть бродяг, которые лежали на лавках и смотрели распахнутыми остекленевшими глазами в потолок. Он перетащил задубевшие тела в баню, а сам запер дверь дома, лег на пол, укрывшись пыльными мешками, и отключился.

Теперь она стояла перед ним, такая, какой он её запомнил, только изо льда. Вдруг сзади кто-то кашлянул. Из расползающихся клубов дыма за оградой медленно выплыли лица чиновников, ошарашенные глаза пялились в просветы между шарфами и ушанками. Вид полуголого парня на сорокаградусном морозе заставил их разинуть рты.

– Что же вы не сказали, что он псих, – прошептал начальник.

– Так про него ж и писали в газете, что псих.

– И как с ним разговаривать?

– Гляньте, а он и не собирается разговаривать.

Пока они шептались, полуголый поднял куртку, и волоча её по осколкам льда, скрылся в тумане. Хлопнула дверь. На призывы чиновников он не вышел, как они ни кричали, и ни сулили достойное вознаграждение, и как ни упрашивал начальник пожалеть его семью. Кособокий дом кутался в клубах морозного пара, а ледовый ваятель был внутри, нем и глух к мольбам.

Тем временем на окраину опустились сумерки. Чиновники до смерти замерзли.

– Не уйду без него. Уволят. Или он вылепит эти чёртовы фигуры, или – петлю на шею, – твердил начальник.

– Да, ладно, тебе Ильич, – деловито сказал один из подчинённых, ушлый парень, «палочка-выручалочка», – сейчас мы его выкурим, у меня тут зятёк рядом живёт, охотник. Сейчас.

Он исчез и скоро вернулся с другим мужиком в тулупе и с ружьём.

– Этого шизика давно пора вытащить на свет божий, – пробурчал тулуп, перелез через ограду и два раза отчетливо долбанул прикладом дверь, затем выстрелил в воздух и заорал:

– Выходи, гад, люди из-за тебя на морозе уже околели!

Дверь скрипнула, и на пороге показался парень, куртка на голое тело. Он взглянул на тулуп с ружьем:

– Мужик, отстань, – голос звучал глухо и измучено.

– Давай, давай, иди к машине.

– Осторожнее, – волновался за оградой начальник, – ещё жмурика не хватало.

– Не волнуйтеся, будет живёхонек, х-художник, – прокричал тулуп, и в ту же минуту парень рванул в темноту за угол дома.

– Ах ты, ваятель, – тулуп дёрнулся за ним, но завяз в сугробе, а из-за угла резанул луч света, и рыча вылетел красный жигуль, разбил вдребезги прозрачную девушку, снес ограду и помчался через сугробы и ледовые бугры в сторону города. Чиновники впихнулись в уазик и ринулись в погоню.

Сначала они решили, что парень удрал, но когда уазик ворвался в город, увидели, что дымящийся жигуль с поднятым капотом стоит боком на тротуаре, а его водитель в расстегнутой куртке убегает к центральной площади.

– Ильич, может он бежит скульптуры делать? Сам? Чёрт их поймёт, этих художников.

– Не болтай, жми, – прохрипел начальник.

Была уже глубокая ночь, и площадь давно опустела. Палатки покрыли навесами, и пьяные туристы расползлись по съёмным квартирам. На площади оставались только сугробы снега да глыбы льда.

Пролетев мимо палаток, уазик подрезал бегущего парня и со скрежетом застыл. Бегущий остановился, тяжело дыша. От него валил пар.

– Отстаньте от меня, – еле слышно прошептал он, переводя дух.

– Ну, будь ты человеком, – начальник вылез из машины и просительно простер руки, – ну вот уже и на месте, вот и бензопила твоя, и льда сколько влезет. Сделай ты пару фигур, а?

– Отстаньте от меня, – тяжелое дыхание вдруг прошло, и в голосе зазвучало железо. Морозный воздух резко похолодел, и с неба повалил крупный снег.

Глаза начальника налились кровью.

– Ну, тогда я из тебя из самого скульптуру сделаю.

На площадь со свистом налетел ветер, закручивая вихрь снежных хлопьев и ледяной крошки, оцарапавшей лица. Начальник дёрнул шнур бензопилы и бросился с ревущей машиной в руках к парню, но тут же упал, сбитый ног порывом вьюги. Кряхтя и матерясь, он с трудом поднялся на ноги и вдруг застыл в неестественной позе на одной ноге.

– Я же сказал, нельзя, – сквозь сжатые синеющие губы, парень цедил слова, злобно пронизывая взглядом стоящих вокруг людей. От него перестал идти пар, по открытой груди и животу ползли кривые чёрные капилляры, кожа стала фиолетового цвета. Как она могла бросить меня, как? Воздух вокруг синел и замерзал, стекло уазика медленно покрылось инеем и треснуло. Взгляд парня перемещался от одного человека к другому, и каждый замирал на месте в трудной позе, скованный клещами морозной хватки.

Через пару минут ветер стих, уазик исчез, а в центре площади остались шесть запорошенных снегом ледяных фигур, одна из которых изображала, скорее всего, маньяка с бензопилой, а остальные были убегающими от него перепуганными жертвами.

Туристы с детьми прибежали утром на площадь, обрадовались и стали скакать вокруг скульптур, но потом раздался истошный визг, и одна из бросившихся на помощь мамаш хлопнулась в обморок, увидев, как скульптура с бензопилой моргает глазами в предсмертной судороге.

В это время уазик, покинувший ночью центральную площадь, рассекал воздух на обледенелой трассе, а за ним летела снежная буря. Вихри снега и льда набрасывались на проносящиеся мимо дома и деревья, заковывая их в толстый слой инея, а на дорогу за машиной падали замёрзшие в полёте птицы.

Как она могла уйти от меня, думал сидящий за рулём фиолетово-чёрный водитель, представляя себе жаркий берег Африки и девушку в белом купальнике с распущенными волосами.

Она сидит на влажном песке, плавно плещет ступнями в бирюзовой воде, и отчаяние с болью жгут его изнутри, и чем сильнее жар, тем холоднее становится облако снежной бури, окутавшее машину, которая летит по трассе, неся за собой ледяную смерть.

Совершенно гладкая белоснежная поверхность в окуляре микроскопа становится ближе и превращается в гористую равнину, изъеденную трещинами, котлованами и впадинами. Все округлости старой как мир формы выпрямляются, расправляются, и мы движемся по ребристому, уходящему за горизонт бескрайнему рельефу. Взобравшись на очередную возвышенность, мы не можем увидеть краёв этой необъятной складчатой плоскости, мы даже не пытаемся заглянуть за горизонт, мы – слепы.

Мы быстро перемещаемся по впадинам и рытвинам, забираемся в расщелины, натыкаясь и наваливаясь друг на друга, громоздимся, цепляемся друг за друга извивающимися жгутиками, которыми облеплены наши длинные скругленные на концах туловища, но не испытываем при этом дискомфорта. Постоянный телесный контакт придаёт нам, лишенным зрения, ощущение единства, уверенность, что каждый из нас является частью большого сильного организма, что наша цель – поддерживать этот организм, не давать ему развалиться и обеспечивать его рост. Чем чаще прикосновения, тем твёрже наша вера в цель, тем яснее картины будущего, которые рождаются из нашего общего разума. Это будущее – невероятно и прекрасно, оно сулит потрясения, и оно в итоге одарит благодатью тех, кто его жаждет, но чтобы приблизить грядущее, мы должны быть вместе, мы должны расти, мы должны питаться.

Сигнал о том, что рядом есть источник пищи, передает мой сосед справа. Я переваливаюсь через него и погружаюсь в питательную манну. Рядом с собой я чувствую копошение других соседей, припавших к пенообразной сладкой массе. Мы заглатываем еду, пока она не заканчивается, и движемся дальше до следующего источника. Иногда место расположения еды нахожу я, и тогда я начинаю подавать сигналы соседям, иногда они приглашают меня разделить трапезу.

Через какое-то время мы оказываемся на более-менее ровной поверхности, и чувствуем новый сигнал. Это чужой сигнал, но мы не боимся его, а испытываем радостное возбуждение, потому что этот сигнал сулит охоту. Мы на мгновение замираем и настраиваем органы чувств, сосредоточиваемся, стараясь точно установить, откуда идёт импульс.

Зверь рядом, и он тоже слепо мечется по равнине. Я вдруг вижу его внутренним зрением, ощущаю его форму и чувствую излучаемую им энергию. Между нами устанавливается связь, прямая прочная нить, как будто поводок, на котором я держу зверя и не отпускаю. Всё что мне остаётся делать, это тянуть поводок на себя и приближаться самому. Еще ближе, еще, я настигаю зверя, быстро опутываю его своими жгутами, намертво притягиваю к себе и погружаю зубы в нежную мякоть, в сочную плоть, которая бессмысленно бьется, не понимая, что с ней происходит, и что это означает конец. Я с радостью делю добычу с соседями, ликуя, что мы вместе, и вместе мы становимся сильнее.

Так мы проводим несколько циклов, и внезапно я осознаю перемену в ощущениях. Внутри меня поселилось что-то новое. Моя сила увеличивается с каждым мгновением, с каждыми приемом пищи. Она породила томительное предвкушение, что вот-вот я смогу применить мою мощь, исполнить малую часть своего предназначения.

И когда рядом возникает новый незнакомый сигнал, пучок новой информации, я понимаю, что жду именно его:

– У тебя есть кольцо? Кольцо для меня? – спрашивает она. Это – моя Половина.

Конечно, конечно у меня есть кольцо. Я хранил его для тебя, растил его для тебя. В этом кольце вся история моего цикла. В нем сосредоточена вся правда и вся жизнь моих предков, по которой можно проследить всю цепь наших рождений, ведущих вглубь времени прямо к Прародителю.

Внутри нашего общего сознания живёт древняя легенда о Прародителе и Знамениях. Она разбита на части и находится в каждом из нас, где-то в недрах. Неосознаваемо она является нашей движущей силой. В моем кольце заключена частица этой легенды, а в кольце моей Половины – другая часть. И вот теперь, после того, как мы встретились, мы сможем собрать наши знания воедино, ощутить легенду целиком, увидеть её ярко и выпукло.

Мы вместе ныряем в появившиеся образы и делимся экстазом от общих видений.

«Сначала наступит тьма, потом холод, и нас охватит ужас, что мы замерзнем. Но он – наш Прародитель, и он не позволит нам умереть. Он даст нам спасительные капсулы крепче металла, тверже скалы, и каждый из нас заключит себя в такую капсулу и будет греться своим теплом, и ни один атом тепла не покинет капсулу. Потом снова воцарится свет, и случится великое землетрясение, и твердь преломится, и великая жижа затопит все вокруг, и нас охватит ужас, что мы захлебнемся. Но чудесные капсулы спасут нас, и внутри них мы будем слышать голос Прародителя, который успокоит нас и развеет наш страх. А затем великий жар охватит всю вселенную и все погибнет, вся пища станет прахом, и нас охватит великий ужас, что мы сгорим. Но вы не должны боятся, будет звучать для нас голос Прародителя, ибо жар сделает ваши тела каменными, а волю – железной, и те из вас, кто будет спокоен и сохранит веру и волю, тот не рассыплется в пепел, а переживёт этот жар и все великие пертурбации. И перед вами откроются врата, и рай примет вас, и в краю изобилия и счастья, ваша сила достигнет высшей точки, и вы увидите её – но мы же слепы, Прародитель! – вы всё равно увидите её, и сможете реализовать своё предназначение и достигнете счастья».

Моё кольцо надето на меня посредине, оно увеличивается, и я оттягиваю часть кольца от себя. Я могу размахивать им в воздухе как лассо, которое прикреплено к моему телу. То же самое делает моя Половина. Мы накидываем наши кольца друг на друга и притягиваемся друг к другу. Теперь на каждом из нас есть оба кольца, и теперь легенда целиком заключена в нас обоих, но это длится лишь мгновение, короткий миг и для одной единственной цели – зажечь искру новой жизни.

На пике экстаза новая жизнь рождается в каждом из нас, и затем покидает, отделяется от нас, унося с собой свою часть кольца и свою часть древней легенды о Знамениях и Прародителе. Вновь рожденные кусочки нас самих уносятся прочь в поисках новых Половин, чтобы снова и снова соединять кольца и возрождать древнее, единое и главное.

А мы остаёмся, обескураженные и потерянные, на долю секунды обретшие истину и тут же снова утратившие её. И я уже не чувствую рядом свою Половину, но в сознание возвращаются спокойствие и уверенность:

«Задача выполнена – нас стало больше».

Однако мы знаем ещё кое-что. Мы знаем, что наше настоящее Предназначение – впереди. Оно больше и значительнее, чем продолжение рода. Оно осмысленнее, чем копошение дождевых червей, получивших гены и щупальца сороконожек, – порождение безумной фантазии доктора Франкентейна, – но не ставших избранными после этой изощрённой мутации. С последним пируэтом лунного брачного танца черви погибают, их тела беспомощно корчатся в луже семени самца с плавающими в нём, только что исторгнутыми самкой личинками. Что за жалкая доля, произвести на свет потомство и зачахнуть, отдав ему искру собственной жизни, или тут же издохнуть, не выдержав экстаза.

Нет, наша цель – не продолжение жизни. Наша цель – смерть.

Тьма наступила внезапно, как и предсказывала легенда. Однако ей предшествовал великий ветер, о котором легенда умолчала. Гравитация бесконечно белого мира сломалась, и ветер накинулся на скалистую равнину и на пробирающихся по её складкам странников.

Мы забились в расщелины и впадины, забыв о пище и кольцах, и затем почувствовали её – Тьму. Чёрную и беспросветную Тьму, Мы не могли увидеть её, но она охватила наши тела целиком, и мы поняли, что свет тоже был силой, которая поддерживала нашу жизнь, и теперь эта сила исчезла.

Мы начали с удвоенным напором и скоростью охотиться и поглощать манну, чтобы восполнить отсутствие света, но так продолжалось недолго, потому что мороз обрушился на нас и нашу белую гористую родину. Мертвящий чудовищно бесцветный Холод, возник сразу везде, без единого источника. Он набросился сразу отовсюду, замкнул наши тела в тиски, и нас стало трясти от спазмов безысходной жажды тепла.

Манна замерзла, и зверь превратился в лёд. Нас охватил ужас, но тут я почувствовал изменения в теле. Расширяясь вверх и вниз от кольца, сцепленного посредине меня, плотный панцирь начал расти и сомкнулся. Я оказался внутри капсулы, обещанной Прародителем, капсулы тверже скалы и крепче металла. То же самое произошло и с другими странниками. Мы спасены. Мы чувствуем стук капсул друг о друга, и всё то же ощущение единства греет нас, как и собственное тепло, которое сохраняется внутри наших прочных панцырей. Легенда сбывается, спасибо тебе, Прародитель. Но что же будет дальше? Как долго продержится великий Холод, сколько времени мы пробудем в этих спасительных капсулах? Один цикл, два, три? Четыре…

И мы погружаемся в сон. И сон без сновидений, и без картин, и без страданий, только с памятью, с памятью о Прародителе и предназначении, и знамениях, … пока твердь не треснет… пока твердь не треснет и не разрушит все сущее.

Наше время пришло, пока мы спали. Чудовищный треск разламывающейся земли запустил обратный отсчет. Таймер до момента, когда мы реализуем своё предназначение, начал тикать. Мы не слышали треска, не слышали грома, мы также не чувствовали сотрясения тверди и разлома привычной гравитации, и как наша родная белоснежная равнина распалась напополам, на два полушария с зазубренными краями, и как наши капсулы погрузились в вязкую жижу и понеслись покачиваясь вниз-вниз.

И великая Зима сменилась великим Жаром, а мы достигли предела и пробудились.

Мы были уже в сознании, когда капсулы растаяли под воздействием высокой температуры. Мы застыли в резиновом, твердеющем горячем желе, наши движения были скованы, мы не могли перемещаться так же резво как раньше. В отличие от Холода, который появился сразу со всех сторон, Жар имел источник и направление. Я точно чувствовал, откуда он идет, и целенаправленно сокращая тело, старался двигаться в противоположную сторону, и еще я ясно ощущал смерть. Это была смерть других странников, моих соседей, которые находились слишком близко от источника жара и не смогли отстраниться. Я чувствовал их гибель, и каждый раз умирал вместе с ними, вместе с каждым. Прощай, сосед.

Вязкая жижа вокруг меня постепенно густела, и становилась всё более упругой и плотной. По мере удаления от источника жара, его полыхание было всё менее мучительным. Я чувствовал, что жар не убивает меня, но делает мое тело сильнее, оно твердеет, и я больше не могу быстро двигаться. Однако растущее ощущение неуязвимости успокаивало меня и позволяло не бояться того, что мои движения скованы. Я сделал еще один рывок и вдруг почувствовал свободу. Я заскользил по гладкой поверхности, поддаваясь полученному импульсу. Это был Гладкий Остров, и я был спасен.

«Огромный жар уничтожит большую часть вас, немногим удастся спастись, только те, кто сумеет добраться до Гладкого Острова жёлтого цвета, будут в безопасности, только они увидят Рай».

Скользкая поверхность качнулась, источник жара исчез. Я стремительно помчался вниз, сталкиваясь задубевшим телом с остальными выжившими странниками. Поверхность качнулась в другую сторону, и мы полетели снова вниз до противоположного конца Гладкого Жёлтого Острова, и затем все замерло.