- -
- 100%
- +
Раздался скрежет, и затем тишина, снова скрежет и железный визг, и опять наступило молчание.
– Это открываются врата Рая, – чувствовал я сигналы своих соседей то справа, то слева. Нас осталось очень мало, но выжили только самые сильные, закаленные великим Холодом, высушенные великой Жарой и теперь готовые встретить Рай.
Снова раздался лязг железа, земля дрогнула, ударил ветер, и нас стало болтать в разные стороны, то погружая в жидкость, то сжимая в тисках до тошноты, и снова полёт вниз в пустоту.
Мы почувствовали, что финал случится уже сейчас и, в самом деле: благодатный Рай принял нас и нежно обнял. И я понял то, чего не мог знать раньше: Рай – был Прародителем, и Тепло – было Прародителем, а каждый из нас был его частичкой.
Мы отчетливо и ясно видели Прародителя, его прекрасное сильное тело зеленого цвета с развивающимися оранжевыми жгутиками. Прародитель был больше каждого из нас, и его жгутики были длиннее, он мог использовать их не только для охоты и размножения, но и для перемещения по белой пустыне, нащупывая, цепляясь и отыскивая самый короткий путь к пище. Кольцо, замкнутое посредине его гладкого упругого туловища, было толще, чем у каждого из нас, и переливалось люминисцентными цветами, и ни одна оказавшаяся рядом с ним Половина не могла устоять перед великолепием его кольца. Скорость, с которой он охотился, поглощал манну и давал потомство, была невероятной. Токсичность яда, который струился по его жилам – была убийственной.
Он был первым странником, рожденным не в нашем мире, а в параллельной вселенной, в невесомости, где его сила могла развиваться свободно, не сдерживаемая земной гравитацией. Он был родоначальником и первым в нашей колонии, он поселил в наше сознание уверенность в предназначении и легенду, передав частицу своей силы каждому из нас.
Он был первым странником, рождённым в параллельной вселенной.
Между тем живительное райское тепло навалилось на нас, и мы размякли. Я ощутил то, чего не чувствовал раньше. По всему моему телу прошла сладостная судорога, а в сознании было только одно слово, одна картина – Предназначение, вот оно моё настоящее предназначение. Судорога прошла еще раз, и моя сила начала струится из меня, поднимаясь под купол невероятно огромного гигантского Рая, под свод необъятного склепа клубами разноцветного дыма, синим, желтым и зеленым. Ядовитые струи сочились из каждого из нас, соединялись и перемешивались, становились все более плотными и едкими, принимая все новые необычные оттенки, и мы видели их в нашем сознании, хотя были слепы.
«И вы увидите, как ваше Предназначение будет реализовано».
Дым становился все плотнее, он принимал всё новые цвета, пока не достиг максимальной токсичности, а затем… Затем начались спазмы и у хозяина подскочила температура.
Бесконечно белая гористая равнина, изъеденная трещинами, котлованами и впадинами, при стремительном удалении от наблюдающих за ней в микроскоп глаз постепенно превращается в гладкие, ровные, матовые половинки яичной скорлупы, оставленные на кухонном столе между раковиной и плитой. По однокомнатной квартире разбросаны вещи, постель скомкана, а на полу сохнут грязные следы обуви врачей скорой помощи, которые сильно торопились и не успели надеть бахилы.
Рыжая кошка обнюхала мокрый след, затем мотнула ушами, брезгливо лизнула сухим языком валяющуюся рядом белую яичную скорлупку, отправляя в путешествие к себе в желудок многомиллионную колонию токсичных бактерий, переступила через ошмётки недоеденной яичницы и, запрыгнув на тумбочку, легла в позе железного льва со скульптуры на набережной. Передняя её лапа мягко опустилась на коробку, которую хозяин принёс сегодня с почты. В коробке лежал фитнес браслет, заказанный месяц назад на Али Экспресс. За смешные деньги браслет мог делать всё то же самое, что и его дорогостоящие аналоги: замерять пульс, давление, уровень холестерина и сахара, считать количество пройденных километров, в общем, заботиться о состоянии здоровья своего бодрого, полного силы и физической мощи хозяина.
Несколько дней назад в гости к хозяину квартиры, пришел старший брат, трудившийся уборщиком в какой-то конторе, которая организовывала научные исследования, изучала генетический код микроорганизмов, и как они ведут себя в экстремальных условиях. Себя приятель не без иронии называл «менеджером по чистоте».
Контора закупила на гранты кучу дорогущего оборудования, арендовала за копейки помещения в полумёртвом институте, и уже почти окупила стоимость приборов, предлагая их для различных исследований всевозможным организациям. Заказов было много, и все биореакторы, микроскопы, турбины и генераторы частот пахали круглые сутки на полную мощность. В колбах и пробирках что-то постоянно бурбулировало, исторгало пар, вонь и брызги разноцветной биомассы, производя в помещении такую грязь и беспорядок, что у менеджера по чистоте не было свободной минуты.
Гость вяло сосал пиво, жевал кольца кальмара и рассказывал, что сегодня в лаборатории запустили новый прибор, симулятор невесомости. Оказывается, для микробов нет лучших условий, чем отсутствие гравитации, они начинают расти и размножаться с бешеной скоростью. А вредные болезнетворные становятся ещё более заразными.
– В разы. То есть если, например, от обычной палочки или сальмонеллы еще есть шанс вылечиться, то от той же сальмонеллы, которая выросла в невесомости – сразу «кирдык».
– А из-за чего «кирдык»?
– Из-за токсинов, которые микроб выделяет. У одной сальмонеллы из невесомости концентрация токсинов, как у целой колонии в пару миллионов, страшное дело.
Контора получила какой-то не сильно жирный, но связанный с космическими исследованиями заказ, и народ в лаборатории уже шепчется, что это вроде как НАСА: ведь если вредные бактерии в космосе становятся ещё сильнее и вреднее, то и для космонавтов нужно придумать что-то особенное для защиты.
– В общем, какая-то левая фирма, влезла в тендер, при этом сильно демпингнула, и теперь надо срочно результаты исследований, а своих возможностей нет, и вот они к своему счастью нашли по дешевке наше оборудование в сибирском захолустье.
Этот рассказ не вызвал особо живого отклика у хозяина, однако когда, гость, наклоняясь за очередным кальмаровым кольцом и расплескивая пиво на диван, вскользь произнес очередную фразу, хозяин фитнес браслета напрягся.
– Блин, сорян, высохнет. Задолбался я сегодня, короче, симулятор оказался непроверенным, запустили, свет мигнул и он заглох, да еще бабахнул, дверца отлетела, весь пол залило дрянью склизкой.
– А что это было?
– …никогда не было так много, они на самом деле в невесомости размножаются с дикой скоростью. Что было? В смысле, какие это были микробы? Сальмонеллы вроде.
Единственной вполне осознанной заботой хозяина квартиры по жизни была забота о собственном здоровье, поэтому при слове «сальмонеллы», он дёрнулся всем телом.
– Блин, ты хоть помылся? Руки вымыл?
– Конечно, не переживай, там же режим, все моются полностью в конце дня, заходят в бокс, одежду всю снимают, она идёт на стерилизацию, потом в душ, ионный и водяной, потом чистая комната. Всё нормально.
Запиликал телефон, старший брат посмотрел на экран, нахмурился, отключил звук и аккуратно засунул вибрирующий мобильник в карман.
– Жена? – проявил проницательность хозяин.
– Ага, пора младшую купать и пацанов укладывать. Извелась уже.
Мобильник успокоился. Гость улыбнулся. Случайно произнесённое слово напомнило ему о другой общей теме:
– А тебя мама ещё не извела? Она меня каждый раз, как приезжаю, спрашивает, ну когда Вадим с Надей уже ребёнка заведут, когда же когда. Ну, так когда? Что соврать-то?
Тема веселила старшего брата настолько, насколько младшего – напрягала:
– Ну, скажи, что я об этом ещё не думаю.
– Не могу, говорил уже.
– Тогда скажи, что никогда.
– И это не могу, не поймёт.
– Да я знаю, что не поймёт, – младший растерянно смотрел в окно через желтую жидкость с пузырьками в стакане.
– Просто я думаю, что у меня какая-то более серьёзная цель, чем размножение, прости – воспитание детей.
Гость пожал плечами.
– Да, я не обижаюсь, с прошлого раза. Я же тебе тогда сказал, что дети – это единственный способ понять, есть ли у тебя вообще какое-то предназначение. По-моему.
– Я помню, но я тогда чего-то недопонял.
Старший поставил пустой бокал на столик и следующие слова говорил жестикулируя, словно раскладывая слова по воображаемым полочкам:
– Смотри, раскладываю по полочкам. Если у тебя после всей нервотрёпки с детьми, – нервотрёпка легла на полочку слева, – после бессонных ночей, – взмах руки уложил бессонные ночи направо, – после отсутствия свободного времени даже в туалет сходить, – тоска по уединению отправились направо и налево поровну, – если после всего этого у тебя ещё останутся желания заниматься чем-то ещё – значит это твоё, твоё предназначение, – последний вывод, судя по движениям рук, был в объёмистом свёртке уложен на полочку прямо перед носом младшего брата. – Дети – это такая тотальная проверка: важно для тебя что-то на самом деле по жизни или нет.
Умудрённый гость сделал значимую паузу.
– Смысл имеет то, на что остаются силы и желания после детей. Если сил не осталось и желаний не осталось, значит, твоё предназначение – родитель, и это тоже очень и очень достойно. Помнишь, когда у меня первый родился, я сказал, что дети расставляют приоритеты. Я тогда имел в виду, что они – и есть главный приоритет. Это так. Я думал, так и будет. Но кроме этого они ещё дают понять, есть ли у тебя вообще что-то за душой.
– То есть забить на детей и заниматься любимым делом, на гитаре бренчать? – вдруг огрызнулся младший.
– Да, не передергивай ты. Нужно стараться быть хорошим родителем в любом случае. И заниматься можно чем угодно, просто пока у тебя не случились дети, ты не будешь знать наверняка, можешь ты жить без этого своего увлечения или нет.
– Давай, хороший отец, короче, досасывай пиво и тащись домой, дети заждались, забыл? – младший громче, чем хотел, звякнул пустой бутылкой по столу, и сел боком. Такой объем жизненного опыта оказался вдруг явно больше того, что он был готов сегодня принять. Вот пустозвон, не заткнешь, как начнёт философствовать. Две вышки, а работает техничкой. Это временно, говорит, так с одной работы попёрли, и с другой попрут, если только болтать и умеешь.
«Вот пустозвон. Как начнёт философствовать – не заткнёшь»
– Ну, вот теперь ты обиделся, – старший допил свой стакан. На душе была досада. Внезапно он театрально расширил глаза и всплеснул руками:
– Значит воспитание – не твоё, размножение – не твоё, может, и жизнь вообще – это не твоё?
Младший взглянул на брата, хохотнул, и гость, стараясь скорее сменить обиду шуткой, скроил страшную рожу и скрючил пальцы:
– Значит твоё – это смерть? – и тут загробный голос дрогнул и стал нормальным, – красивая кошка у тебя, зараза, ласковая.
Рыжий пушистый зверь, урча забрался на спинку дивана, потерся о лохматую голову специалиста по чистоте, и шерсть, заряженная статическим электричеством, захватила в себя крошечного пассажира, увидеть которого можно было бы только в мощный микроскоп. Пассажиру, уже пережившему за сегодня симулятор невесомости, разряд тока, ливни воды и ионный душ, электричество было нипочём. Его продолговатое зеленое тело, скруглённое на концах, жаждало жизни, оранжевые жгутики извивались, и яд, покоившийся внутри, пульсировал в ожидании.
Кошка перепрыгнула на кухонный стол, уселась возле неразобранного пакета из супермаркета с хлебом, творогом, молоком и яйцами, и начала вылизываться. Раз, два, влажным языком по вытянутой лапе снизу вверх. Три – и зеленый пассажир, зацепившись за кошачий язык, взлетел в воздух, и совершив плавное путешествие по пластам воздушных масс, приземлился на белоснежную поверхность яичной скорлупы, которая при сильном приближении становится похожа больше на гористую, изъеденную впадинами и оврагами равнину.
Его прибытие произвело переполох среди обитавшей на равнине колонии сальмонелл.
– Кто это, кто это, кто это появился?
– Кто-то новый.
– Кто-то – другой.
– Чувствуете, он не похож на нас, он сильнее, вы чувствуете его силу?
– Кто же вы?
– Я – ваш Предводитель.
– Пра… родитель?
«Да, вы не только слепые, но и глухие… Ну, пусть будет Прародитель, тоже хорошо».
– Да, я ваш Прародитель, и я дам вам смысл существования. Плодитесь и размножайтесь!
– Да, мы же и так только этим и занимаемся, Прародитель…
– Молчать! Слушать меня. Вы будете странствовать по белой равнине и затем обретете Рай, но вы должны осознать своё Предназначение, а для этого нужно время, двадцать циклов вы будете скитаться, а потом ударит мороз, а после него – жара. Не все выживут, только самые сильные с железной волей и каменным телом, и они вступят в рай и увидят, как реализуется их Предназначение.
– Но мы же слепы Прародитель.
– Вы болтливые безмозглые твари. Вы будете скитаться не двадцать, а сорок циклов. Еще одно слово, и я добавлю ещё парочку!
После этих слов мы замолчали и начали полагаться только на свои ощущения и внутреннее зрение.
Так многомиллионная армия микробов зарядилась ядом убийственной силы, рожденным в симуляторе невесомости, обрела высший смысл и начала путешествие по белой равнине яичной скорлупы в ожидании своего Предназначения.
Рыжая кошка еще раз оглядела беспорядок, оставленный в комнате торопившимися санитарами, зевнула и закрыла глаза. Она была сыта, а плошка стояла наполненная водой. Через трое суток её желудок скрутит от голода, и она начнет истошно мяукать, а соседи будут злиться и вызовут спасателей, но сейчас – всё в порядке, и самое время вздремнуть.
Вечером этого же дня хозяин кошки и новенького фитнес браслета, молодой человек, совсем недавно вставший на долгий путь к осознанию собственного предназначения, умер от сальмонеллеза в больнице скорой помощи на другом конце города.
Замрут часы,
и я умру
ПЕРВАЯ
Новый год
Под Новый год главные городские часы на театральной площади поменяли мелодию. Теперь каждые полчаса играет Щелкунчик, конечно. Пара моих часов лежит в шкафу и ждёт какого-нибудь торжественного мероприятия или собеседования. Когда не нужно пускать пыль в глаза, часов на смартфоне вполне достаточно, только ночью спросонья экран слепит глаза.
Носить на руке приспособление, постоянно тайком подсчитывающее какое-то невидимое, неощутимое нечто, которого никогда не хватает, и не хватит, это уж слишком беспокойно. Мои часы будут так же исправно и неумолимо отмерять время за закрытой дверью зеркального шкафа, когда не станет меня. Но чье время? Ведь это мои часы, а значит, и время отмеряли моё, а теперь? Тикающее насекомое будет шебуршать шестерёнками, цепляя и утаскивая в бездонную пропасть секунды, минуты и часы абсолютного, не принадлежащего никому, времени. Вечно, жутко. «Вечность» и «я» в одном предложении вызывают ледяной сквозняк, и я зябко ёжусь. Лучше не думать об этом.
Приходит Новый год, и часы из дьявольской машины превращаются в таинственный реквизит снежной волшебной сказки. Для Золушки с двенадцатым ударом чудо заканчивается, а для нас начнётся снова, с первого числа первого месяца нового счастливого года. Главное внимательно вслушиваться и считать удары курантов, и если не упустишь ни одного, тогда точно сбудется.
Тридцать первого декабря я сижу в аэропорту. Сейчас десять минут двенадцатого – так говорят старые электронные часы с толстыми цифрами из зелёных горящих точек, где таких только не висело в детстве, – и мой рейс опять задержали. Размышляя, как же я буду считать удары курантов, если придётся встречать новый год в воздухе, я вслушиваюсь в слюнявую пьяную болтовню довольно симпатичного мужика, который толкует мне, что только что проводил своего приятеля и теперь поедет домой встречать новый год со своей невестой.
А я думаю про звон курантов, и представляю, как было бы хорошо сейчас вмиг перенестись через пару тысяч километров и оказаться в двенадцать часов тридцать первого декабря под самыми большими часами и самой высокой ёлкой, на заснеженной, расцвеченной огнями и окружённой силуэтами далеких гор за блестящей рекой, на театральной площади моего родного города.
ВТОРАЯ
Не сегодня
Странный он, этот Вадик, но Надю к нему тянуло магнитом. Он же вообще толком не учится, появляется только на сессию и на курсовые пьянки. И ведь сдаёт же, сдаёт все зачёты и экзамены, в академ ни разу не ходил, Были на первом курсе пара-тройка альфа-самцов, которые хорохорились, пропускали по месяцу, приговаривая «от сессии до сессии». Так вот все в академ и пошли после первого курса, а кого и отчислили, но Вадик – проскочил.
– Он конечно, ничё так-то да? Не дрищ, и не жирный. Фигурка – норм.
– И не воняет от него, кстати, никогда, одеколончик, ботиночки, личико не жирное, голова мытая.
– Да, Танюха, это не твой качок, от которого за километр потищем несёт как от коня.
– Ну, он, не мой, вообще-то.
– Ну, ведь мутили?
– Ага, – Таня спешит сменить тему и объект общего интереса, – а помнишь Надюха, на первом курсе, когда собрались у меня в первый раз, там Вадик ко всем подкатывал, все ржали, помнишь?
– Конечно. «Это судьба!» и так еще в глаза сморит, руку на плечо положит, лицо серьёзное, сдохнуть можно.
Девочки смеются, и их голоса мешаются в галдящий шум ночного фаст-фуда. Гамбургеры съедены, но картошки и чипсов с пепси ещё много. Сейчас конец декабря, сессия. Фаст-фуд находится в квартале от общаги, и когда мозг после многочасового чтения тетрадей с записками сумасшедших лекций и прослушивания их на телефоне начинает требовать топлива, ноги сами несут к пережаренной картошке и майонезу. Вся измученная экзаменами и тоскующая по отрыву не спящая студенческая публика тусуется в забегаловке у автобусной остановки – после двенадцати ночи тут здравые скидки – и игнорирует фаст-фуд через дорогу, там дороже.
Гуляющие обеспеченные граждане зрелого возраста недоумевают, почему жральня с одной стороны дороги забита народом, а вторая такая же, горящая окнами напротив – пустая, и строят предположения о тайных ингредиентах, вызывающих привыкание, и зарекаются позволять своим детям ходить сюда, а дело при этом всего лишь в скидке в пятьдесят рублей, ощутимой для студенческого кармана.
– Вообще ржач, думали, что это он напился просто, ну тогда все перепились, конечно.
– Ну да, от смущения перепились.
Общий смех.
– Так он так ни с кем тогда и не замутил?
– Нет. Ну, во всяком случае, мне – неизвестно, вы же меня уже допрашивали.
– Да ладно, Надя, он же к тебе подкатывал, вы же потом ушли в приват. Что, хочешь сказать, ничего не было?
– Нет.
Выражения лиц подруг требуют продолжения с пояснениями.
Надя, опустила глаза и потянула пепси через трубочку из бумажного стакана. Стакан сморкнулся, и Надя нехотя по слогам, безнадёжно выдавила:
– Он сказал, что это сакральный акт, и мы к нему ещё не готовы.
Подруги заулыбались и мельком переглянулись, но так, что предмет иронии мог заметить это обидное переглядывание.
– Ну, да вот такой фрукт. Пуля в башке.
– Овощ, точнее.
Все закатились, и Надя тоже, она не обижалась. После паузы, заполненной соленой картошкой и сладкой газировкой, Светка сказала:
– Везение, конечно у него есть. Фэномэнальное! – подруги снова улыбнулись, вспомнив препода по высшей математике и его любимое словечко.
– Как он эту сессию сдавал, вообще потрясающе, а ведь ни разу не появлялся.
– Из параллельной девчонки говорят, что он всегда учит только один билет, и ему всегда попадается именно этот билет. Это он им так сказал.
– Как так?
– А вот так.
– Мистика.
– Да он – ведьм!
– Ведьмак.
– Чушь какая-то, это он просто клеил у них кого-то, это чисто везение. О, это же Виктор!
Подруги замолчали и помахали вошедшим в фаст-фуд троим парням одногруппникам, все кроме Танюхи. Один из парней был атлетически сложённый Виктор, с ударением на последний слог, качок, с которым Танюха встречалась полгода назад. Три спортивных костюма прошли мимо к раздаче, и Танюха, которая тщательно выбирала картошку подлиннее, нарочно не обращая на них внимания, зажала нос и изобразила отвращение от жуткой вони. Подруги всё поняли и затряслись от смеха.
– Одэколон, Виктор, гдэ ваш одэколон? – вполголоса произнесла Танюха и вдруг стала серьёзной, – вот про везение нашего Вадика. Сегодня же видели?
Конечно, они видели. Почти вся группа была свидетелями стычки между Виктором и Вадимом, которая произошла в очереди на экзамен по философии.
С половины девятого группа постепенно подгребала к аудитории и распределялась по очереди. Потом сообща прикинули, сколько времени уходит на подготовку и ответ, и вторая половина очереди рассосалась в буфет и на улицу курить, чтобы не торчать перед дверью в душном коридоре битых час или два. Виктор должен был войти в десять тридцать.
Вадик прибежал, запыхавшись, в десять двадцать пять и стал допытывать мандражирующих одногруппников, кто должен пойти на экзекуцию через пять минут. Ему сказали, что Виктор, но он где-то шарится и, скорее всего, пропустит очередь. Тогда Вадик сказал, что он опаздывает и можно, пожалуйста, пожалуйста, вместо Виктора пойдет он, потому что он сильно торопится, с работой заморочки, он подрабатывает, и надо успеть. Манадражирующие соглашаются, потому что никто не хочет быть растерзанным на полчаса раньше отмеренного срока, и Вадим с облегчением выдыхает и входит в кабинет ровно в десять тридцать. А ровно через минуту с телефоном прижатым к уху из кабинета вылетает красный профессор философии по фамилии Прострацкий и устремляется в преподавательскую, шипя в трубку: «Мама, если я обещал заехать, я заеду, мы поменяем твой радиоприемник, не волнуйся, у меня сейчас экзамен, потерпи, пожалуйста». Прострацкий, не с первого раза попав ключом в замок, в конце концов, хлопает дверью, и прижавшиеся к стене студенты слышат его глухой крик: «Нет, его поменяют, у меня есть чек, да, у меня есть чек, мама сколько можно!»
Садо-мазохистская семейная разборка продолжается минут пятнадцать. Мать Прострацкого полгода назад вышла на пенсию в звании доктора философии из того же университета, однако исполинский ум и интеллигентность этой уважаемой женщины по иронии судьбы всю жизнь органично сочетались с потребностью ежедневно долбить единственного сына, требуя постоянного к себе внимания.
Пока профессор, проклиная всё на свете, исполнял сыновний долг, ожидающие в коридоре студенты с завистью заглядывали в аудиторию, где их одногруппники остервенело готовились к ответу. У каждого горел экран смартфона с фотографиями страниц учебника, а у кого-то торчал наушник с записанной лекцией. Навыки интернет сёрфинга демонстрировались олимпийские, и списывание шло полным ходом. Звенящая тишина, шуршание ручек по бумаге и пиканье экранной клавиатуры, красные лица, остекленевшие глаза и полуоткрытые рты. Каждый из сидящих в аудитории превратился в строку поиска, в передаточное звено между своим телефоном и листом бумаги. Потеющие руки с бешеной скоростью сдували максимальное количество информации без малейшей возможности что-либо осмыслить.
– Ну вы и гады, долбанные везунчики! – если бы подобное произошло в школе, в класс бы полетели бумажки и ручки и отвлекающих реплик было бы больше, чтобы не дать счастливцам в полной мере воспользоваться свалившейся удачей. Но сейчас полные сознания своей взрослости студенты престижного ВУЗа должны были солидно отпускать желчные замечания.
– Се ля ви, чуваки, да закройте вы дверь, чё вы как эти, – звучали из аудитории злые голоса, – мы же не специально, просто повезло.
Каждый из оставшихся в коридоре был зелёный ещё и от зависти к Вадиму, который так удачно пролез не в свою очередь, и теперь сосредоточенно сдувал с фотографии конспекта ответ про французский экзистенциализм. Все хотели быть на его месте, но больше всех этого хотел опоздавший Виктор, который примчался впопыхах из курилки, услышав, что «маменькин сынок» заперся в преподавательской, и все, кто успел взять билеты, теперь списывают так, что руки дымятся. Винить Виктору нужно было только себя, без профессора он не мог бы взять билет, даже если бы Вадима не было в аудитории. Но этот чёртов счастливчик! Опять ему повезло, и Виктор злобно заглядывал в кабинет, а потом, когда на него смотрели одногруппницы, долбанул пару раз от досады о стену кулаком