- -
- 100%
- +
– Ире двадцать лет, а тебе сорок пять! Ты сошёл с ума?!
Муж холодно смотрит на меня.
– Истерика тебе не к лицу.
– Ты изменял мне прямо в нашей квартире…
– Можешь оставить её себе, я подписал бумаги. – Усмехается. Даже не пытается оправдаться. Уходит, хлопнув дверью.
Я тоже ухожу. Беременная.
Муж не узнает о ребёнке.
Даже если найдёт меня, даже если снова вторгнется в мою жизнь.
Я смогу защитить свою дочь от человека, который предал нас обеих.
1
Солнце обжигает асфальт, топит город в жарком мареве. В такой день не хочется не только двигаться, а даже думать. Тело размякло, распарилось, кожа излучает жар.
Андрей раскинулся на переднем сиденье машины рядом с водителем. С недовольным видом смотрит в окно. Он терпеть не может магазины, поэтому до сих пор злится, что я уговорила его поехать с нами в торговый центр.
Я сижу сзади, за мужем. Рядом со мной Ира, дочь подруги, с которой мы дружили в юности. Люся теперь живёт далеко, на другом конце страны, но отправила дочь в столицу – поискать хорошую работу. Ну и заодно присмотреть жениха, как же без этого.
Красивая девочка…
Хотя какая она девочка, ей двадцать лет. Помню её ребёнком. Милой, стеснительной крошкой. А теперь она уверенная в себе, красивая, яркая, пахнущая дорогими духами и июлем. Её энергия словно сочится сквозь поры. Всё кажется ей новым, свежим, только что распакованным.
Сегодня она какая-то уж очень радостная. Не может усидеть на месте, хихикает. Глаза сверкают.
Замечаю, что муж смотрит на неё в зеркало заднего вида. Тоже, наверное, удивляется такому избытку энергии в невыносимую жару.
Солнце давит на стёкла машины, даже мощный кондиционер с трудом поддерживает прохладу.
– Сил нет, какая жара! Ощущаю себя варёной рыбиной, не могу так больше, – ворчу. Я не любительница жары. Мне бы снег, а не солнце. – Разбудите меня, когда подъедем к торговому центру.
Откидываюсь на сиденье, прижимаюсь щекой к холодной обивке и прикрываю глаза.
Плыву в дрёме. Хорошо, что Андрей поехал с нами, проведём день как семья. Накупим девочке подарков, сходим в ресторан.
Иришка мне как родная, я всегда мечтала о дочке. Да и о сыне тоже. Но своих детей у нас нет. Зачать естественным путём не получилось, а к врачам Андрей идти отказался.
Мне не заснуть, слишком жарко. Сквозь узкие щёлки под веками лениво слежу за видом из окна.
Вдруг замечаю, что Ириша смотрит на меня. Странно как-то… Наклоняется ближе, вглядывается.
Следуя инстинкту, плотно прикрываю глаза, чтобы она не заметила, как дрожат мои веки.
Ира тихо подвигается вперёд, к сиденью Андрея.
Он оборачивается…
В уголках его глаз те самые морщины, которые я раньше называла "умными". Однако сейчас они кажутся… хищными. В его взгляде будто затишье перед прыжком. Как если бы он собирается наброситься…
На Иру?
Мозг ещё не успел обработать информацию и просчитать варианты, но я внезапно чувствую себя чужой в собственном автомобиле. Кожа покрывается пупырышками, желудок стягивает спазмом.
Что-то не так.
Происходит что-то еле уловимое, но липкое, тягучее. Гадкое.
Это не просто последствия жары, а намного большее. Что-то в улыбке Иры, в её слишком коротком платье, в фамильярности по отношению к Андрею…
Андрей бросает на меня цепкий взгляд, но ему не видно моих глаз, прикрытых прядью волос.
Ира качает головой. Еле слышно, одними губами говорит: «Она спит».
Андрей поворачивается к Ире, и его лицо тотчас меняется. Раскрывается в улыбку, которая раньше была моей. По праву брака. По велению любви, которая нас связывала и в которую я наивно верила до сих пор.
Ира улыбается в ответ, но в этой улыбке нет её обычного стеснения. Только уверенность и счастье.
Между ними словно натянута прямая, напряжённая, гудящая нить. Связь, которую я раньше не замечала.
Замираю, почти не дышу. Безмолвная свидетельница обмана настолько грандиозного, насколько разрушительного.
2
Вспоминаю, как Андрей замешкался, когда мы усаживали Иру в машину. Что-то говорил ей, шептал. Я не придала значения.
Почему? Почему не придала?
Почему не увидела правду?
Почему не догадалась, что он смотрит на неё не с отцовскими чувствами, а как мужчина смотрит на женщину?!
Мы приняли Иру как родную. Я искренне радовалась: её присутствие будто бы возвращало в дом тепло, отвлекало Андрея от постоянных рабочих забот. Он всё чаще оставался дома – работал в своём кабинете, а Ира ему помогала. Печатала, раскладывала бумаги, приносила кофе. Постоянную работу она пока не нашла, так что Андрей платил ей сам – "за помощь", как он говорил.
Ира стала засиживаться у него допоздна. Я слышала, как за стеной они негромко переговариваются, смеются.
Какая грубая, дешёвая подлость…
Стараюсь дышать глубже. Пусть думают, что я сплю. Пусть ни о чём не подозревают.
Я не могу сейчас открыть глаза и поймать их с поличным. Не способна на это, мне не хватает сил. Вообще ни на что не хватает. Внутри меня будто обвал в горах. Лавина, разрушающая всё на своём пути: мысли, чувства, волю. Равнодушная и беспощадная.
Если от меня хоть что-то останется, то я справлюсь. Сдюжу. Смогу.
Но сначала нужно выдержать лавину.
Выстоять.
Выжить.
Велю себе закрыть глаза и не подглядывать, потому что от этого только хуже. Однако веки сами по себе приподнимаются. Благо под длинной чёлкой и накладными ресницами можно скрыть что угодно. На днях я водила Иру в салон красоты, решила её побаловать. Она уговорила меня сделать накладные ресницы. Тогда я сомневалась, а теперь очень этому рада. Под их тяжёлой тенью не заметен мой тёмный, убийственный взгляд.
Ира тянется к Андрею и поправляет воротник его рубашки. Он смотрит ей в глаза и трётся щекой о её ладонь.
Не стесняясь водителя.
Прямо перед "спящей" женой.
Бесстыже.
Пространство между ними насыщено чувствами, к которым я не имею отношения.
У моего мужа любовница.
Как же это… хрестоматийно. До банальности. Ему сорок пять, ей двадцать.
Предсказуемо. Противно.
Гадко.
Сколько это уже длится? Где они…
О, Господи… Андрей приходит в мою постель после неё.
Змея. В моём доме.
Ест мою еду. Советует мне, как ухаживать за собой, рассказывает современные рецепты красоты. Я покупаю ей одежду, дарю украшения, даю полезные советы…
С каждой секундой лавина внутри меня всё массивней, всё страшнее.
Теперь уже не верится, что от меня останется хоть что-то живое.
Мы подъезжаем к перекрёстку. Субботнее утро, и машин немного. Свет переключается на зелёный, и водитель трогается вперёд. Машина набирает скорость.
Внезапно раздаётся визг тормозов, гудки машин.
Водитель матерится с нарастающей истерикой в голосе.
В ужасе распахиваю глаза, смотрю по сторонам. Всё плывёт перед глазами, как в тумане – шок сбивает фокус, мир теряет чёткость.
А потом я вижу машину на встречной полосе. Она несётся с сумасшедшей скоростью. Сталкивается с другой машиной – глухой удар, визг металла. Водитель теряет контроль, вылетает на нашу сторону дороги и несётся прямо на нас.
Неотвратимо, как пуля.
Мы все погибнем. Это будет лобовое столкновение, и скорость не маленькая.
Я понимаю это с какой-то ледяной ясностью. Всё уже происходит, но время будто растянулось. Мир стал вязким, тягучим. Нереальным.
Остались доли секунды.
С яростным криком наш водитель выворачивает руль, пытается спасти всех нас.
Но я не могу больше следить за дорогой, потому что слишком сосредоточена на муже. Слишком ошарашена. Убита моментом.
– Ира! Ира! – Он срывает с себя ремень безопасности, пытается броситься на заднее сиденье и защитить любовницу от опасности.
Не меня. Её.
Андрей не думает, не просчитывает ситуацию. Это не выбор, а инстинкт. В момент смертельной опасности он испугался не за меня, а за неё.
Удар.
Невыносимый скрежет, рвущий барабанные перепонки.
Металл рвёт металл, визжат тормоза. Что-то хрустит в позвоночнике, в суставах, в костях.
Всё как в кино. Как в страшном сне, от которого невозможно проснуться.
Машина крутится волчком, подпрыгивает, дёргается – как живая, в панике.
Меня швыряет, колотит, трясёт. Тело не моё, я не управляю движениями.
А потом – тишина.
Приземление. Резкое. В неизвестность.
Будто я выпала из мира и очнулась в другом измерении – пахнущем дымом, горящей резиной…
И предательством.
Я не чувствую боли. Только замёрзшее сердце.
3
Мы живы.
Удар пришёлся по касательной. Нас закрутило, выкинуло на обочину и разбило об ограду парка.
Машина в утиль, но мы живы.
К нам подбегают люди. Открывают двери машины, стряхивают стекло с моих колен и помогают мне выйти.
Мир качается, шум города гаснет. Вокруг пульсирующая, подвижная тишина.
Я словно на возвышении, парю над городом и людским ажиотажем.
Кажется, я одна во всём мире. Последняя, единственная. Стою на развалинах, как после глобальной катастрофы.
Непонимающе осматриваюсь, силюсь прийти в себя.
Невдалеке Андрей стоит на коленях возле сидящей на земле Иры. Она в истерике – громкой, с визгом и невнятным лепетом. У неё кровь идёт из носа, у Андрея глубокий порез на лбу, лицо в крови. Наверное, есть и другие повреждения.
Андрей обнимает Иру, гладит по волосам. Его руки дрожат.
Хрипло повторяет: "Всё в порядке, мы живы, теперь всё будет хорошо".
Он ошибается. Всё далеко не в порядке, и уже ничего не будет хорошо.
У меня тоже кровь… шишки… синяки… сотрясения… наверное. Только истерика у меня молчаливая, внутренняя, скрытая. Я в панике бьюсь о стены моей души и не могу вырваться наружу.
Незнакомцы держат меня за руки, за плечи. Пытаются усадить, уложить, что-то промыть, или перевязать, или вызвать скорую…
Стряхиваю их руки, вырываюсь.
Они мешают мне думать.
Когда всё началось?
Что это был за день, когда Андрей впервые посмотрел на Иру не как на доверенную нам дочь моей подруги и не как на девушку, которой мы дали кров, а как на женщину? Как на искру света в его кризисе среднего возраста.
Может, в тот вечер, когда я уехала к подруге с ночёвкой?
Или во время командировки, когда он писал, что "всё хорошо"?
Или когда я спала в соседней комнате – спокойно, безмятежно, не зная, что за стеной рушится мой мир?
Как чертовски банально!
Я вспоминаю всё: разговоры, намёки, взгляды. По-другому слышу каждое слово, сказанное предавшими меня людьми.
Только теперь осознаю, что Андрей больше не смотрит на меня, как раньше. Он стал тихим, рассеянным. Спит, отвернувшись от меня. Не касается как раньше, не целует по утрам.
Когда это началось?!
Откуда взялась моя чудовищная слепота?!
Неужели необходимо лобовое столкновение, чтобы увидеть правду, которая спектаклем разыгрывается перёд моим носом?!
Андрей обнимает Иру, как когда-то обнимал меня. Только крепче. С болью. С настоящим страхом.
Это смертный приговор нашему браку. Без слов и объяснений. Необратимый.
Я не плачу. Срыв произойдёт позже, когда откроются шлюзы эмоций, и я позволю себе распасться на части.
Сейчас внутри меня только звенящая тишина. Обугленная. Пустая. Всё, что мы с мужем строили долгие годы, превратилось в пепел после одного несвоевременного взгляда в машине.
Это была не авария, а откровение.
С моей ногой что-то не так, я хромаю. Но не могу остановиться, мне надо идти. Пока не знаю, куда, но скоро очнусь и определю нужное мне направление.
Мне куда-то надо. Срочно.
Что-то стекает по лицу, металлическое на вкус. Я точно знаю, что это не слёзы. Ни за что не заплачу!
Передо мной мелькают лица незнакомцев, их рты открываются. Без звука получается комично, как немое кино без субтитров. Кажется, эти люди хотят, чтобы я вернулась, дождалась чего-то…
Нет уж!
Мне не о чем говорить с Андреем. Он уже ушёл от меня, остался только юридический штамп.
Вот за штампом я и иду.
Наверное, мне плохо.
Но сейчас я чувствую только одно. Сотрясение жизни.
4
Чем сильнее пламя, тем страшнее остающееся после него пепелище.
Страшнее и непригляднее.
Мы с Андреем поженились по любви, настоящей и сильной. Пламя между нами было не просто горячим, а неистовым. Лихорадочным. Андрей был моим куратором на последнем курсе института. Всего на три года старше меня, но он уже был «свой» среди преподавателей: уверенный, уважаемый, собранный. За этой взрослой оболочкой скрывался тонкий ум, честность и… глаза, которые умели не просто смотреть – прожигать насквозь. Я запомнила этот взгляд с первого дня, с первого касания взглядов в переполненной аудитории. Мы оба ощутили внезапное, неумолимое притяжение.
Нам категорически запрещалось даже думать об отношениях – институтская этика, учебная субординация, риск скандала. Однако чувства не подчиняются запретам. Меня тянуло к Андрею с такой силой, что я была готова всё перечеркнуть – учёбу, диплом, мнение преподавателей. Лишь бы быть рядом с ним.
Но Андрей был чертовски правильным и принципиальным. Сказал, что не имеет права начинать отношения со студенткой, пока я не получу диплом. Его честность восхищала меня и одновременно сводила с ума. Я уговаривала, спорила, плакала, но Андрей оказался сильнее. Перевёл меня к другому куратору – хладнокровно, внешне спокойно, но в глазах у него была такая же буря, как и во мне. Мы договорились ждать. Каждый день был борьбой со своими желаниями и страхами. Мы общались только взглядами, которые длились долю секунды, но оставались в памяти на часы. Это было самое важное ожидание в моей жизни.
А теперь…
Куда делись его порядочность и честность?
Что стало с моим мужем?
Вот она – правда долгого брака. Спустя годы ты вдруг понимаешь: рядом с тобой уже не тот человек, которого ты когда-то выбрала «на всю жизнь».
Внешне изменения небольшие. Привычный профиль, походка, голос, любимая чашка по утрам. Но внутри – другой. Незнакомый. Хладнокровно тебя предавший.
Мы вроде как живём вместе. Спим в одной постели. Не просто спим – умеем дарить друг другу наслаждение. Без юношеской неотложности, когда всё на грани неистовства, а со зрелой, уверенной чувственностью и знанием тела любимого человека. И с желанием быть рядом не ради разрядки, а ради близости и ради счастливого осознания, что нас связывает намного большее, чем постель.
Даже бизнес у нас один: семейные кафе-пекарни «Сдобное счастье». Их у нас две, и Андрей как раз начал подготовку к открытию третей. Он отвечает за организацию поставок, оборудование, финансы и маркетинг. А я отвечаю за работу кафе. Разрабатываю рецепты, придумываю названия для выпечки и общаюсь с заказчиками.
В институте мы оба изучали бизнес и менеджмент, однако я с детства обожала печь. Так у нас и родилась идея семейного бизнеса. Со временем мы «выросли», наняли пекаря, кондитера и менеджера, но всё равно, у наших кафе семейная душа. Клиенты любят тёплую, домашнюю атмосферу, где выпечка приготовлена с любовью.
Только…
Ничего этого больше нет. Ни тёплого, ни домашнего. «Мы» закончились. Словно кто-то вынул душу из нашего брака – и он ещё какое-то время существовал по инерции, притворялся, что дышит… А потом погиб.
От наших семейных кафе остались только кирпичи, печи и столики, а душа ушла.
Раньше в каждом нашем пироге, в каждой булочке был кусочек нас.
А теперь «нас» нет.
Идти становится всё труднее. Левая нога пульсирует болью. Пытаюсь понять, что с ней – наклоняюсь, ощупываю, но сосредоточиться невозможно. Перед глазами всё плывёт. Голова кружится – странное ощущение: вроде стою, а вроде плыву, как в полусне.
Сворачиваю в первый попавшийся двор, будто инстинктивно ищу угол, где можно свернуться клубком. С трудом опускаюсь на поребрик. Осматриваю ногу. Левое колено распухло, кожа натянулась, горячая на ощупь. Ниже – голень в крови, рваная ссадина. Разорванный чулок прилип к ране.
Тру глаза ладонями, как будто этим можно прогнать туман, заставить мозг снова работать в полную силу. Но перед глазами всё равно рябит.
До меня наконец, с очень большим опозданием доходит, что я долго брела в неизвестном направлении и не знаю, где оказалась.
Незнакомый район, двор.
Сумочка осталась в машине.
Смутно вспоминаю, что по пути ко мне подходили прохожие, предлагали помощь. Меня окликали из подъехавших машин, из дворов.
Чётко помню только одно: муж ко мне не подошёл. Не окликнул, не побежал следом, не позвал, не волновался…
Не, не, не…
В который раз осматриваюсь, но с нулевым результатом.
Где я, чёрт возьми?
Вспомнить бы, зачем сюда шла…
Хотя, скорее всего, я шла не «куда», а «откуда». Хотела убраться подальше от мужа и подколодной змеи, которую по наивности и дурости пригрела на своей груди. Чем дальше, тем лучше.
Дверь подъезда открывается, и ко мне спешит миловидная пожилая женщина. Хлопочет вокруг, переживает…
Так приятно, когда вокруг неравнодушные люди, бросающиеся на помощь!
Сегодня мне повезло, почти все оказались неравнодушными.
Кроме моего любимого и любящего мужа.
– У вас что-нибудь сломано? – Женщина пытается докричаться до меня сквозь туман шока.
– Только моя жизнь, – отвечаю правдиво.
На её лице искреннее сострадание. Она сжимает моё плечо, поглаживает.
– Вы можете идти? Я только сейчас увидела вас из окна, иначе давно бы вышла. Мой муж врач, но он сейчас моется в душе. Если вы сможете подняться в квартиру, то он окажет вам первую помощь. Если не сможете, то он выйдет сюда через несколько минут.
С трудом поднимаюсь на ноги. Иду за женщиной в их квартиру.
Мне повезло.
Вокруг множество добрых людей.
Кроме моего мужа.
5
Пока муж моей спасительницы, Есении Петровны, домывается в душе, она укладывает меня на диване.
Приносит полотенца, тёплую воду и аптечку размером с отдел супермаркета. Чувствуется, что я попала в медицинскую семью.
Есения Петровна садится рядом и касается моего лица ватным диском, пропитанным чем-то прохладным и щиплющим. Руки у неё лёгкие, уверенные, как у человека, привыкшего ухаживать за другими.
– Так… вот тут царапина, но не глубокая, надо только промыть, – бормочет себе под нос.
Я чувствую, как она осторожно касается моей щеки, потом подбородока. Где-то на периферии сознания ощущаю тупую боль, но всё ещё словно через вату. То ли от удара, то ли от шока ощущения притуплены.
Находятся новые ссадины – на предплечье, на запястье. Вероятно, это из-за разбитого стекла. На моём колене тонкое полотенце с затейливой ручной вышивкой, поверх него пакет замороженного зелёного горошка. Холод проникает сквозь кожу, успокаивает жар и пульсацию в распухшем суставе.
– Жалко портить такое красивое полотенце, – говорю я в неловкой попытке выдавить из себя что-то вроде благодарности или хотя бы осмысленной фразы. – Замажу его кровью, грязью, и вам придётся выбросить. Вы сами его вышивали?
Есения Петровна отрывает взгляд от моей руки, морщит лоб. Судя по её удивлённому лицу, я перебила её в середине предложения – она явно что-то говорила. Её слова смешивались с шумом в моей голове, с пульсацией крови в висках и доносились до меня словно через толщу воды.
– Простите… Я не хотела вас перебить. Просто… после аварии я немного в шоке. Или много.
Чувствую, как пальцы Есении Петровны на мгновение замирают на моей коже.
– Да что вы, не волнуйтесь! Я всё понимаю, Сашенька. И о полотенце не беспокойтесь, оно совсем старое, я уже сто раз его штопала. Я так люблю вышивать, что в доме от моих работ нет прохода. Всё в подушках, салфетках, наволочках… Даже халаты у мужа с вышивкой. Он пытался ворчать, но ничего не поделаешь, пришлось привыкнуть. – Усмехается уголком губ.
Мы в уютной, тёплой комнате с вышивкой в рамках на стенах и десятком семейных фотографий.
– Очень красиво! А сейчас вы что вышиваете?
Есения Петровна щурится, поглаживает меня по руке.
– Я вам всё расскажу и покажу, если захотите, но сначала давайте позаботимся о вас. Надо сообщить вашим родным об аварии и о том, где вы находитесь.
В её голосе очевидное сочувствие. Не иначе как она догадывается, что сейчас мне хочется говорить о чём угодно – о вышивке и о её внуках, – только не об аварии.
– Мой… родной уже знает об аварии. Он ехал в той же машине, но был слишком занят своей любовницей, чтобы помочь жене.
Глаза женщины на секунду расширяются, потом она кивает с пониманием.
– Вы только что узнали о них?
– Да, перед самой аварией. Девушка гостит у нас дома. В машине они с мужем думали, что я спала, и… – Повожу рукой и морщусь. – Они даже не постеснялись водителя.
Дальнейшие объяснения не нужны, и так всё понятно. Прозаично. Обыденно. Гадко.
– Вы уже знаете, как поступите дальше?
В задумчивости закрываю глаза. Пытаюсь представить, какой будет моя реакция, когда я наконец приду в себя.
– Я буду рвать и метать. Метать и рвать, – отвечаю уверенно.
– Это хорошо. Мне кажется, у вас это получится очень эффектно.
– Я бы многое отдала, чтобы никогда больше не видеть мужа, но, к сожалению, у нас общий бизнес.
– Можно спросить, какой?
– Кафе-пекарни «Сдобное счастье».
Мужской голос раздаётся так неожиданно, что я вздрагиваю.
– Меня давно мучает один вопрос, и я наконец-то смогу его задать! Что вы добавляете в «Ванильную радость»? В ней не только ваниль, а что-то ещё – то ли карамель, то ли сгущёнка. – В комнату заходит муж Есении Петровны в домашних брюках и рубашке. Он явно одевался в спешке, торопился мне помочь. Стряхивая влагу с седых волос, придвигает стул и одновременно говорит жене. – Сень, это та самая пекарня, где Миша покупает хлеб.
– Ой да, точно. Сын с невесткой всё время к вам ходят за хлебом, а внуки обожают ваши булочки с корицей.
– Давайте сначала разберёмся с вашими повреждениями, а потом вы обязательно расскажете мне секрет «Ванильной радости». Я вообще-то не любитель сладкого, но, когда мы ездим к сыну, всякий раз съедаю у него это пирожное и не могу угадать, с чем оно. Очень вкусно! – Лицо мужчины складывается в привычные морщины, добрые и мудрые.
– В нём белый шоколад, – говорю заговорщическим шёпотом.
Вдруг становится так тепло на душе, что слёзы, сдерживаемые с момента аварии, наконец находят выход. Они текут – не от боли, не от страха, а от чего-то глубже, от того, что копилось внутри. Я и не осознавала, насколько важно мне было убедиться, что рядом есть хорошие люди.
Не муж, предавший меня и оставивший на обочине.
Не дочь подруги, чьи поступки стали ножом в спину.
Не водитель, вставший на сторону мужа.
А вот – нашлись. Хорошие люди. Тёплые, простые, настоящие. Целых двое.
Открыли свой дом и своё тепло для чужой растерянной, измученной женщины.
Мне за сорок, но сейчас я чувствую себя потерявшейся девочкой. Маленькой, одинокой, замёрзшей изнутри. Хочется свернуться клубком в позе эмбриона, спрятаться в тени их жизни, полной любви, доверия и какой-то простой, не показной доброты. И лежать так пока не утихнет боль, пока не перестанет кровить душа.
Пока не найдутся силы подняться на ноги.
6
Хозяин дома, Борис Сергеевич хлопает в ладоши.
– Белый шоколад? Да что вы! Никогда бы не догадался. – Осматривает меня цепким, опытным взглядом, особенно порезы на лице. – Ладно, теперь давайте-ка разберёмся, что с вами не так.
– А какой вы врач?
– Сейчас уже на пенсии, но раньше работал отоларингологом. ЛОР.
– Ухогорлонос, – говорю машинально.
Мужчина усмехается.
– Да, мы о-о-очень любим, когда нас так называют.
– У меня нет для вас ничего интересного. С ухом-горлом-носом у меня всё в порядке, а вот с коленом беда.
– И не только с коленом. Мне не нравится ваш порез на щеке. Сейчас я обработаю его и стяну края раны липкими пластырями, но лучше бы наложить швы, иначе может остаться шрам.
Борис Сергеевич расспрашивает об аварии, обрабатывает мои раны, накладывает повязки. Говорит, что, возможно, у меня сотрясение. Подтверждаю, что да, вся моя жизнь сотряслась и распалась по трещинам, которые я по своей наивности не замечала.
Я ушиблась о глыбу лжи, которая внезапно оказалась на моём пути.