Детективные истории. Тайна антикварного самовара

Глава 2. Покушение на грызуна

За неделю жизни в особняке я успела убедиться в трёх вещах. Во-первых, что роскошь — штука обманчивая: в моей огромной спальне ночью так дуло из старинных окон, что я спала в шерстяных носках и шапочке, и выглядела при этом как партизанка на задании. Во-вторых, что Пушок оказался созданием с характером покруче моего: если ему не нравилось угощение, он демонстративно отворачивался и принимался грызть прутья клетки с видом узника замка Иф. А в-третьих, что меня тут по-прежнему никто не любит, кроме разве что этой пушистой шиншиллы и, кажется, Глафиры Петровны, которая хоть и хмурилась, но кормила меня так, будто я приехала из голодного края.

Записку я никому не показала. Точнее, попыталась было заговорить о ней с экономкой, но та лишь поджала губы и буркнула:

— Я же предупреждала. У стен тут уши, а у некоторых родственничков — руки по локоть в чужих карманах. Заприте дверь покрепче, голубушка, и не выходите ночами.

Совет, конечно, золотой. Только вот характер мой, тот самый, который разглядела покойная Александра Викентьевна, не позволял мне сидеть тихо, как мышь под веником. Я начала потихоньку приглядываться к обитателям дома и к тем, кто заглядывал в гости.

А заглядывали часто. Зинаида приезжала через день, под предлогом, что забыла забрать «мамины» вещи, хотя приходилась покойной всего лишь племянницей. Шастала по комнатам, заглядывала в шкафы и буфеты, а на меня смотрела так, будто я лично выкрала у неё миллион. Аркадий наведывался реже, зато всякий раз заводил со мной задушевные беседы о том, как тяжело жить честному человеку и как легко решились бы все мои проблемы, согласись я отказаться от наследства в его пользу.

— Подумай, Стеллочка, — мурлыкал он, дыша на меня коньячными парами. — Зачем тебе эта головная боль? Грызун, того гляди, помрёт от старости, а ты останешься без копейки и с подмоченной репутацией.

— Пушок, между прочим, моложе вас, — отвечала я ласково. — И печень у него явно здоровее.

Аркадий мрачнел и уходил.

Был ещё толстый Гена, оказавшийся каким-то седьмым кваском на киселе. Этот вообще говорил мало, всё больше сопел и потел, но взгляд у него был цепкий, как у скупщика краденого.

В тот злополучный вечер я, как обычно, готовила Пушку ужин. За неделю я выучила его вкусы лучше, чем гаммы своих учеников. Шиншиллам, как объяснила мне Глафира Петровна, нельзя ничего жирного, сладкого и сырого — только специальный корм, сено да изредка кусочек сушёного яблочка. Но мой подопечный, хитрый зверь, выпросил у меня слабость к овсяному печенью, которое я пекла сама. Самую капельку, на кончик когтя, исключительно по особым случаям.

Я насыпала в его фарфоровую кормушку — да-да, у этой шиншиллы посуда была дороже моего сервиза — порцию корма и пошла на кухню за водой. Вернувшись, застала любопытную картину: Пушок сидел на задних лапках, воротил нос от полной кормушки и смотрел на меня с немым укором, явно требуя печенья.

— Ах ты вымогатель, — засмеялась я. — Ну ладно, держи. Только маленький кусочек, ты у меня скоро в шарик превратишься.

Я достала из кармана халата припрятанное печенье. Пушок вцепился в него обеими лапками и захрустел с таким блаженством, что я невольно умилилась. К корму он в тот вечер так и не притронулся.

А утром началось страшное.

Я спустилась в гостиную и обнаружила, что кормушка по-прежнему полна, зато рядом с клеткой лежит дохлая мышь. Самая обыкновенная серая мышка, которых в старом доме водилось предостаточно. Только вот лежала она кверху лапками, и морда у неё была какая-то совсем нехорошая.

Холодок пробежал у меня по спине. Я наклонилась и присмотрелась к корму. И тут заметила: между обычными гранулами поблёскивали какие-то синеватые крупинки, которых там быть не должно.

— Глафира Петровна! — заорала я так, что с люстры, кажется, посыпалась пыль.

Экономка прибежала, вытирая руки о фартук.

— Что стряслось, голубушка? Пожар?

— Хуже. — Я ткнула пальцем в кормушку, потом в мёртвую мышь. — Посмотрите. Кажется, кто-то отравил Пушка. То есть, хотел отравить.

Глафира Петровна побледнела, наклонилась к корму и понюхала. Лицо её окаменело.

— Крысиный яд, — выдохнула она. — Точно вам говорю, голубушка, я этот запах знаю. Травили мы тут крыс в подвале лет пять назад. Кто-то подсыпал отраву прямо в кормушку.

Меня затрясло. Я представила, что было бы, если бы Пушок не выпросил вчера печенье, а съел этот проклятый корм. Мышь, видимо, ночью забралась в клетку, полакомилась — и вот результат.

— Его спасло овсяное печенье, — прошептала я. — Он отказался от корма из-за печенья.

— Значит, ангел-хранитель у зверя имеется, — мрачно кивнула экономка. — А вот у вас, голубушка, могут быть большие неприятности. Если шиншилла помрёт, наследство уйдёт в приют, а вы окажетесь крайней. Скажут, недоглядела. Или, того хуже, сама и подсыпала.

От этой мысли мне стало совсем дурно. Я опустилась на стул и обхватила голову руками. Кто-то в этом доме хотел убить беззащитного зверька. И этот кто-то ходил среди нас, улыбался, пил чай в гостиной и, может быть, прямо сейчас наблюдал за моей реакцией.

— Надо звонить в полицию, — решила я.

— Звоните, — пожала плечами Глафира Петровна. — Только что вы им покажете? Дохлую мышь да горсть корма? Скажут, крысиного яда в старом доме навалом, сам просыпался. Доказательств-то нет.

Я задумалась. Экономка была права. Никто не станет всерьёз расследовать покушение на грызуна. Значит, придётся разбираться самой.

Я аккуратно, надев перчатки для мытья посуды, пересыпала отравленный корм в банку и плотно закрыла крышкой. Вещественное доказательство — раз. Затем оглядела гостиную. Окна закрыты, входная дверь запирается на ключ, который есть только у меня и у Глафиры Петровны. Значит, либо отраву подсыпали днём, когда дом был открыт для визитёров, либо…

— Глафира Петровна, у кого ещё есть ключи от дома?

Экономка нахмурилась, припоминая.

— Раньше комплекты были у многих. Александра Викентьевна, царствие ей небесное, доверчивая была не в меру. Запасной ключ висел в кладовке на гвоздике — для садовника, чтоб он мог зайти инструмент взять. Игнат, садовник наш, до сих пор по участку шастает. Молчун, каких поискать, но дело своё знает.

Садовник. О нём я как-то и не подумала. За неделю я видела его всего пару раз — высокий, плечистый мужчина лет пятидесяти, с обветренным лицом и пронзительными серыми глазами. Он подстригал кусты, копался в оранжерее и ни с кем не разговаривал. Здоровался кивком и тут же отводил взгляд.

— А вчера кто в доме был? — спросила я.

— Так, дайте подумать. — Глафира Петровна загибала пальцы. — Зинаида приезжала, вещи свои искала, копалась в гостиной часа два. Аркадий заглядывал, чаю просил. Гена тоже мимо проходил, в туалет отлучался. И Игнат заходил — воду в графин менял, он у нас ещё и цветы в доме поливает.

Я едва не застонала. Подозреваемых — полный комплект. Вся родня плюс молчаливый садовник. И каждый из них мог за две минуты подсыпать яд в кормушку, пока остальные отвлеклись.

— Значит, так, — сказала я, поднимаясь и чувствуя, как во мне закипает злость, заглушающая страх. — Раз полиция не поможет, будем действовать своими силами. Пушка я теперь буду кормить только тем, что готовлю сама и держу под замком. Клетку перенесём в мою спальню. А я начну приглядывать за этими милыми родственниками повнимательнее.

Глафира Петровна посмотрела на меня с неожиданным уважением.

— А вы и впрямь с характером, голубушка. Александра Викентьевна знала, кого выбирала.

Весь день я провела как на иголках. Перенесла клетку Пушка к себе, вымыла её до блеска, поставила новую посуду. Зверёк, чувствуя моё волнение, жался ко мне и тихонько попискивал. Я гладила его пушистую спинку и шептала:

— Не бойся, малыш. Я тебя в обиду не дам. Мы с тобой ещё повоюем.

Ближе к вечеру, выйдя в сад подышать, я заметила Игната. Он стоял у оранжереи и смотрел на окна дома — пристально, неподвижно, словно высматривал что-то. Заметив меня, он вздрогнул и поспешно отвернулся, сделав вид, что поправляет розовый куст.

Сердце моё ёкнуло. Что-то в его поведении было не так. Слишком уж нервно он реагировал, слишком старательно избегал моего взгляда. И этот ключ в кладовке…

Я решила, что завтра непременно разузнаю об этом загадочном садовнике побольше. А пока вернулась в дом, накрепко заперла все двери и проверила задвижки на окнах. Пушок уже сладко посапывал в своей клетке, набив пузо моим овсяным печеньем.

— Спокойной ночи, дорогой мой свидетель, — прошептала я. — Кто-то очень хочет, чтобы ты замолчал навсегда. Но я этого не допущу.

За окном снова завывал ветер, а где-то в глубине сада скрипнула калитка. Я подошла к окну и успела заметить тёмную фигуру, скользнувшую вдоль изгороди к оранжерее. Высокую, плечистую фигуру, которую я уже научилась узнавать.

Игнат. Что он делал в саду посреди ночи?

Я стиснула зубы. Завтра. Завтра я загляну в эту его драгоценную оранжерею и выясню, какие тайны прячет молчаливый садовник. Что-то подсказывало мне, что разгадка покушения на Пушка прячется именно там, среди роз и горшков с рассадой.

И, засыпая под боком у мирно похрапывающей шиншиллы, я и не подозревала, насколько близка была к правде. И насколько эта правда окажется неожиданной.

Глава 3. Подозрительный садовник

Утро выдалось солнечным, что совершенно не соответствовало мрачному настрою моих мыслей. Я проснулась с твёрдым намерением проникнуть в оранжерею и выяснить, что там прячет загадочный Игнат. Пушок, как назло, требовал завтрака с настойчивостью голодного крокодила, поэтому первым делом пришлось накормить ненаглядного грызуна. Я сама замочила ему сено, нарезала кусочек сушёного яблочка и проследила, чтобы он всё съел. После вчерашнего я готова была пробовать его еду чуть ли не на язык.

— Кушай, дорогой свидетель, — приговаривала я. — Тебе нужны силы. Нам с тобой ещё ловить злодея.

Пушок в ответ деловито захрустел, глядя на меня круглыми чёрными глазами с таким видом, будто всё понимал и одобрял мои детективные планы.

Глафиры Петровны нигде не было видно. Я обнаружила на кухне записку, что она уехала в город за продуктами и вернётся к обеду. Прекрасно. Лучшего случая обыскать оранжерею и придумать сложно.

Я накинула старую кофту, сунула ноги в резиновые сапоги, найденные в прихожей, и выскользнула в сад. Утренний воздух пах влажной землёй и розами. Оранжерея — изящное сооружение из стекла и кованого железа — притаилась в дальнем углу участка, за разросшимися кустами сирени. Дверь, к моему изумлению, оказалась незапертой.

Внутри царила настоящая зелёная сказка. Повсюду пышно цвели розы всех мыслимых оттенков, в горшках топорщилась рассада, на полках выстроились банки с удобрениями и садовым инвентарём. Пахло так густо и сладко, что у меня закружилась голова. Игната нигде не было — видимо, он отлучился куда-то по своим садовым делам.

— Так-так, — пробормотала я, оглядываясь. — И где же ты прячешь свои тайны, молчун?

Я принялась методично осматривать оранжерею. Заглянула под скамейку, перебрала горшки, проверила полки. Ничего подозрительного, кроме разве что подозрительной чистоты и порядка. Игнат явно был аккуратистом.

В углу, за кадкой с раскидистой пальмой, обнаружился небольшой деревянный сундучок, служивший садовнику чем-то вроде рабочего стола. На нём лежали секатор, моток шпагата и старые перчатки. Я попыталась поднять крышку — заперто. Сердце забилось чаще. Запертый сундук — это всегда интересно.

Я огляделась в поисках ключа и заметила на гвоздике связку. Перебрав ключи дрожащими пальцами, я нашла маленький, подходящий по размеру. Замок щёлкнул неожиданно легко.

Внутри, поверх каких-то квитанций и садовых журналов, лежал паспорт. Я взяла его и раскрыла. С фотографии на меня смотрело знакомое обветренное лицо Игната. Вот только фамилия и имя были совсем не те, что я слышала. «Воронцов Степан Ильич», — значилось в документе. И прописка какая-то дальняя, чуть ли не за тысячу километров отсюда.

— Вот это поворот, — прошептала я, чувствуя, как по спине ползёт холодок.

Игнат жил под чужим именем. Или, наоборот, паспорт был поддельным. В любом случае ничего хорошего это не сулило. Я перевернула страницы и убедилась: документ выглядел странно. Бумага вроде настоящая, а печати какие-то смазанные, фотография приклеена будто наспех. Подложный паспорт. У человека, который имеет доступ ко всему дому, ключ от него и крутится возле наследства.

Руки у меня затряслись по-настоящему. Я хотела уже захлопнуть сундук и бежать, но под паспортом заметила краешек старой фотографии. Любопытство, как известно, сильнее страха, особенно у женщин с характером. Я вытащила снимок.

Чёрно-белая, пожелтевшая от времени фотография. На ней молодой мужчина — без сомнения, Игнат, только лет на двадцать моложе, без морщин и седины, зато с густой шевелюрой и широкой улыбкой. А рядом с ним стояла женщина. Молодая, красивая, в светлом платье. И что-то в её чертах показалось мне до боли знакомым.

Я поднесла снимок к свету и ахнула. Эти глаза, этот разлёт бровей, эта осанка. Женщина была удивительно похожа на портрет, висевший в гостиной особняка, — портрет покойной Александры Викентьевны в молодости. Только подпись на обороте гласила: «Игнат и Аделаида. Лето».

Аделаида. Я где-то слышала это имя. Точно — Глафира Петровна как-то обмолвилась, что у Александры была младшая сестра Аделаида, давным-давно уехавшая за границу и сгинувшая там без вести. Значит, на снимке Игнат стоял в обнимку с сестрой моей покойной благодетельницы. Двадцать лет назад.

В голове у меня всё перемешалось, как в плохо взбитом омлете. Садовник с поддельным паспортом, под чужим именем, который двадцать лет назад был как-то связан с семьёй Боржоми. Что всё это значило? Старый любовник? Мошенник, втёршийся в доверие? Или, может быть, тот самый отравитель, который явился свести давние счёты?

Я так увлеклась разглядыванием снимка, что не услышала шагов за спиной.

— Что вы здесь делаете?

Голос прозвучал глухо и сурово. Я подпрыгнула, выронила фотографию и обернулась. В дверях оранжереи стоял Игнат собственной персоной. Лицо его было бледным, а серые глаза смотрели на меня с таким выражением, что у меня подкосились ноги. Он шагнул вперёд, и я невольно попятилась, прижимая к груди злосчастный паспорт.

— Я… я искала вас, — пролепетала я, лихорадочно соображая, как выкрутиться. — Хотела спросить про… про розы. Для букета.

— Положите паспорт на место, — тихо сказал Игнат, не сводя с меня глаз.

Голос у него был неожиданно мягкий, совсем не вязавшийся с грозным видом. Я сглотнула и положила документ обратно в сундук.

— Кто вы такой? — выпалила я, набравшись храбрости. — Почему живёте под чужим именем? И откуда у вас фотография с сестрой Александры Викентьевны?

Игнат вздрогнул. На мгновение в его глазах мелькнуло что-то — боль, тоска, не знаю. Он наклонился, поднял упавший снимок и долго смотрел на него, словно забыв обо мне.

— Вы лезете не в своё дело, Стелла Аркадьевна, — наконец произнёс он. — Это может плохо кончиться.

— Это угроза? — Я вздёрнула подбородок, хотя внутри всё дрожало. — Как та записка, что мне подсунули? Или как яд в кормушке Пушка?

— Какой яд? — Игнат резко вскинул голову, и на лице его отразилось неподдельное изумление. — Кто-то травил шиншиллу?

То ли он был гениальным актёром, то ли действительно не знал о покушении. Я вгляделась в его лицо. Удивление выглядело искренним. Но разве можно верить человеку с поддельным паспортом?

— Позавчера. Кто-то подсыпал крысиный яд в корм, — сказала я, внимательно следя за его реакцией. — Пушок выжил чудом. А теперь объясните мне, что всё это значит. Иначе я звоню в полицию и показываю им этот ваш интересный документ.

Игнат тяжело опустился на скамейку и провёл ладонью по лицу. Вдруг он показался мне старым и очень усталым.

— Не звоните в полицию, — глухо проговорил он. — Я не сделал ничего дурного. Клянусь. Я приехал сюда не за деньгами. И уж точно не за тем, чтобы травить безответную зверушку.

— Тогда зачем? — не отступала я.

Он долго молчал, глядя на фотографию в своих руках.

— Когда-нибудь я расскажу, — произнёс он наконец. — Но не сейчас. Поверьте мне на слово, Стелла Аркадьевна. В этом доме есть люди куда опаснее старого садовника. Те, кто действительно хочет заполучить наследство любой ценой. Присмотритесь к ним. А меня… меня оставьте в покое.

Я хотела возразить, но в этот момент со стороны дома послышался шум подъезжающей машины. Игнат быстро спрятал паспорт и фотографию обратно в сундук, запер его и сунул ключи в карман.

— Идите в дом, — сказал он. — И берегите шиншиллу. Если её хотели отравить, попробуют снова.

Я выскочила из оранжереи в полном смятении. Возле особняка стоял знакомый автомобиль — приехала Зинаида. В норковой шубе, несмотря на тёплый день, она вылезала из машины с таким выражением лица, будто явилась принимать капитуляцию.

— А, новая хозяюшка, — процедила она, завидев меня. — Всё нянчишься со своей крысой? Смотри, как бы она не околела. С грызунами это быстро.

В её словах прозвучало что-то такое, что заставило меня насторожиться. Откуда такая уверенность? Я промолчала, но мысленно поставила галочку. Зинаида знала о здоровье Пушка больше, чем следовало.

Весь оставшийся день я ходила сама не своя. В голове крутились обрывки увиденного и услышанного. Поддельный паспорт Игната. Старая фотография с Аделаидой. Загадочные намёки садовника о людях опаснее его. Подозрительная осведомлённость Зинаиды. Всё это никак не складывалось в единую картину.

Вечером, уложив Пушка спать, я снова достала ту зловещую записку и принялась её разглядывать. Корявые печатные буквы. Я сравнила их в памяти с тем, что успела заметить в садовых журналах Игната, — там почерк был аккуратный, мелкий, совсем другой. Значит, записку писал не он. Или специально изменил почерк.

Я уже собиралась лечь, когда в дверь тихонько постучала вернувшаяся Глафира Петровна.

— Голубушка, не спите? — Она проскользнула в комнату и притворила дверь. — Я тут в городе кое-что разузнала. Про садовника нашего.

— Про Игната? — Я подобралась. — Что именно?

— А то, что никакой он не Игнат, — зашептала экономка, оглядываясь, словно стены и впрямь имели уши. — Я давно подозревала. Приехал лет пять назад, документы какие-то мутные. А самое странное — Александра Викентьевна, как его увидела, чуть в обморок не упала. А потом взяла на работу без всяких разговоров и платила вдвое против обычного. Будто чувствовала вину какую перед ним.

Сердце моё застучало. Кусочки головоломки начинали понемногу сходиться, хотя общая картина по-прежнему ускользала.

— Глафира Петровна, — медленно проговорила я, — а что вы знаете об Аделаиде, сестре Александры?

Экономка переменилась в лице.

— Откуда вы про неё знаете? — выдохнула она. — Это же старая семейная тайна. Аделаида сбежала из дома совсем молоденькой, был большой скандал. Александра Викентьевна всю жизнь её искала и винила себя в чём-то. А в чём — не говорила никому. Уносила секрет с собой.

Я посмотрела в окно, на тёмный сад, где в оранжерее всё ещё горел тусклый огонёк. Игнат не спал. Сидел там со своими тайнами, паспортом на чужое имя и старой фотографией.

— Кажется, Глафира Петровна, — сказала я тихо, — этот секрет вот-вот выплывет наружу. И что-то мне подсказывает, что начинать разгадку надо со старой беседки в глубине сада. Помните, Игнат всё время крутится возле неё?

Экономка побледнела и перекрестилась. А я твёрдо решила: завтра я доберусь до этой беседки. И до правды, которая, чувствовала я, окажется куда удивительнее любых моих догадок.

Глава 4. Тайна старой беседки

Спала я в ту ночь отвратительно. Снились мне поддельные паспорта, которые сами собой превращались в шиншилл, а те, в свою очередь, грозили мне лапками и шипели голосом Зинаиды. Проснувшись чуть свет с твёрдым ощущением, что я не выспалась, а отбыла трудовую повинность, я первым делом проверила Пушка. Зверёк был жив, здоров и требовал завтрака с настойчивостью кредитора.

— Сегодня большой день, дорогой свидетель, — сообщила я ему, нарезая яблочко. — Мы с тобой идём раскапывать тайны. Точнее, копать буду я, а ты будешь морально поддерживать.

Старая беседка пряталась в самой глуши запущенного сада, за прудом, затянутым ряской. Это было полуразрушенное сооружение с облупившимися колоннами и провалившейся крышей, увитое диким виноградом так густо, что издали напоминало мохнатый зелёный холм. Александра Викентьевна, как рассказала Глафира Петровна, любила сидеть здесь в молодости. А в последние годы запретила кому бы то ни было сюда ходить и распорядилась беседку не трогать.

Я прихватила из сарая лопату, фонарик и, оглядевшись по сторонам, как заправский кладоискатель, нырнула под виноградные плети. Внутри пахло сыростью, прелыми листьями и тленом. Пол был дощатый, кое-где доски совсем сгнили и провалились.

— Если Игнат тут всё время крутится, значит, что-то прячет, — рассуждала я вслух, чтобы было не так страшно. — Или, наоборот, что-то охраняет.

Я принялась простукивать доски каблуком. Большинство отзывались глухо — под ними была земля. Но одна, в дальнем углу, под старой скамьёй, прозвучала иначе — звонко, будто под ней была пустота. Сердце моё подпрыгнуло. Я опустилась на колени, поддела доску лопатой, и она поддалась на удивление легко, словно её уже не раз поднимали.

Под доской обнаружилось углубление, а в нём — обёрнутая клеёнкой шкатулка. Старинная, палисандрового дерева, с потускневшей бронзовой застёжкой. Руки у меня затряслись, когда я её доставала. Вот оно. То, ради чего кто-то ночами бродил по саду.