Криминальные истории. Пропавший дневник

Глава 1. Тело в подъезде

Утро в доме номер семь по улице Тенистой началось не с привычного гомона спешащих на работу людей, а с надрывного, истеричного крика, разорвавшего сонную тишину третьего этажа.

Кричала Антонина Павловна Гречко — женщина лет шестидесяти, в стёганом халате болотного цвета и в тапочках с растоптанными задниками. Она вышла вынести мусор и едва не наступила на тело, лежавшее поперёк лестничной площадки между вторым и третьим этажами.

— Люди! Лю-у-уди! — голос её сорвался на визг, отскочил от бетонных стен и взлетел вверх по лестничному пролёту. — Убили! Виктора Степановича убили!

Двери начали открываться одна за другой. Сначала осторожно, на цепочку, потом — настежь. Жильцы в пижамах, домашних трико и наспех наброшенных кофтах высыпали на площадки, перегибались через перила, толкались, охали.

Виктор Степанович Сомов, семидесятитрёхлетний пенсионер, лежал на спине, неловко подвернув под себя правую руку. Голова его была запрокинута, седые редкие волосы слиплись на затылке тёмным пятном. Глаза приоткрыты, остекленели. Под головой по серому бетону расползалась бурая лужица, уже начавшая подсыхать по краям.

— Не подходите! — рявкнул кто-то снизу. — Милицию вызвали? Полицию, то есть!

— Вызвали, вызвали, — отозвался дрожащий женский голос. — Уже едут.

Антонина Павловна прислонилась к стене и медленно сползла на ступеньку, прижимая к груди мусорный пакет, словно тот мог её защитить. Её колотило.

— Я ж его вчера видела, — бормотала она. — Вчера вечером, часов в восемь. Стоял тут, ключами гремел. Живой был, живой...

Прибывший наряд оцепил площадку, оттеснил любопытных по квартирам, а через сорок минут к подъезду подъехала тёмно-синяя «Газель» без опознавательных знаков. Из неё вышли трое сотрудников Центра криминалистических расследований — ЦКР, как сокращённо называли это подразделение в сводках.

Первым поднялся по лестнице старший следователь Дмитрий Аркадьевич Воронцов — высокий, поджарый мужчина лет сорока пяти, с коротко стриженными, посеребрёнными висками и внимательным, ничего не упускающим взглядом серых глаз. За ним, на ходу натягивая синие нитриловые перчатки, шла судебно-медицинский эксперт Елена Сергеевна Дроздова — невысокая, собранная, с чемоданчиком в руке. Замыкал процессию молодой оперативник Костя Шилов, у которого ещё не сошёл с лица румянец недавнего выпускника, но в глазах уже читалась цепкая привычка примечать детали.

— Так, граждане, расходимся, — спокойно, но твёрдо произнёс Воронцов, поднимаясь на площадку. — По квартирам. Со всеми побеседуем, никто не уйдёт, обещаю.

Жильцы нехотя втянулись обратно за двери, оставив щели — подсмотреть и подслушать.

Дроздова присела на корточки возле тела, не касаясь его, окинула покойного профессиональным взглядом сверху вниз.

— Дмитрий Аркадьевич, навскидку — смерть наступила вчера вечером, часов десять-двенадцать назад. Трупное окоченение выражено, пятна сформировались. Точнее скажу после.

— Причина? — Воронцов присел рядом, разглядывая лужу под головой.

— Рана на затылке. — Елена Сергеевна аккуратно повернула голову покойного, посветила фонариком. — Рассечение, проломлен череп. Похоже на удар о твёрдый угол. Видите? — Она указала затянутым в перчатку пальцем на острую кромку нижней ступеньки. — Вот сюда. Если человек падает спиной, теряет равновесие — затылок встречается с ребром ступени. Характерная картина.

— Сам упал или помогли? — негромко спросил Воронцов.

— А вот это уже ваш вопрос. — Дроздова чуть усмехнулась, не отрывая глаз от раны. — Я могу сказать только, что удар один, сильный. Других повреждений на голове не вижу. Руки... — она приподняла кисти покойного, осмотрела ладони, ногти. — Ссадина на правой ладони, свежая. Возможно, пытался опереться при падении. Под ногтями вроде чисто, но возьму соскобы.

Костя Шилов тем временем медленно обходил площадку, держа руки за спиной, как учили, чтобы ничего не задеть.

— Дмитрий Аркадьевич, — окликнул он. — Тут ключи. Связка. Под батареей закатилась.

Воронцов подошёл, наклонился. Под чугунной секцией старого радиатора действительно блестела связка ключей на потёртом кожаном брелоке.

— Сфотографировать, изъять, описать, — распорядился он. — Антонина Павловна говорила, он вчера ключами гремел. Получается, дверь открыть не успел. Где квартира Сомова?

— Двенадцатая, — отозвался Костя, сверившись с табличками. — Вот, прямо напротив. Дверь заперта.

— Значит, упал, не дойдя до двери. — Воронцов выпрямился, оглядел площадку целиком, словно мысленно расставляя фигуры на шахматной доске. — Или его остановили прямо здесь. Лена, кровь только под головой?

— Здесь основное пятно. — Дроздова повела фонариком по полу. — Но вот, смотрите, — несколько капель ведут к перилам. Мелкие. Будто брызнуло при ударе.

— Брызнуло... — повторил следователь задумчиво. — Падение тоже даёт брызги. Но направление...

Он опустился на корточки у перил, разглядывая бетон под косым утренним светом, проникавшим через мутное лестничное окно.

— Костя, посвети сюда сбоку.

Молодой оперативник присел рядом, направил луч фонаря вдоль пола. И тогда стало видно: на пыльных ступенях, ведущих вверх, к третьему этажу, отпечатались следы. Смазанные, частичные, но различимые — будто кто-то стоял здесь, переминался, а потом резко двинулся.

— Два человека, — тихо произнёс Воронцов. — Минимум два. Сомов и кто-то ещё.

— Может, кто из жильцов проходил уже утром? — предположил Шилов. — Натоптали, пока паника была.

— Может. — Воронцов поднялся, отряхнул колени. — Но эти следы под пылью, видишь? Их не свежий народ оставил, а вчерашний. Утренние сверху. Изыми образцы, сфотографируй с линейкой.

Он отступил к окну, достал блокнот — старомодную привычку, от которой так и не отказался, несмотря на планшеты и смартфоны.

— Картина такая, — проговорил он вполголоса, больше для себя. — Пожилой мужчина возвращается домой поздно вечером. Стоит на площадке у своей двери, достаёт ключи. Что-то происходит. Он падает спиной, ударяется затылком о ступень. Умирает. Ключи отлетают под батарею. — Воронцов поднял глаза. — Вопрос: что произошло? Споткнулся сам? Стало плохо с сердцем? Или его толкнули?

— Сердце проверю обязательно, — кивнула Дроздова, защёлкивая один из контейнеров с образцами. — Но падение спиной от инфаркта... обычно человек оседает, а не летит назад. Хотя бывает по-разному.

В этот момент за спинами раздался осторожный кашель. На лестнице, на пол пролёта ниже, стояла Антонина Павловна. Видимо, не утерпела, выбралась.

— Простите, — она комкала в руках платок. — Я вот что вспомнила. Виктор Степанович-то... он ведь не из бедных был, хоть и пенсионер. Деньги давал. Под проценты. Полдома ему должны были, прости господи. Может, и не своей смертью он...

Воронцов медленно повернулся к ней. Взгляд его обострился.

— Подробнее, пожалуйста, Антонина Павловна. Кому давал? Сколько?

— Да я-то не знаю точно. — Женщина замялась, отвела глаза. — Слухи ходили. Кому пять тысяч, кому двадцать, а кому и побольше. Записочки, говорят, заставлял писать. Расписки. Чтоб всё честь по чести. Прижимистый был, царствие небесное, до копеечки.

— А вы сами не должны были, случаем? — мягко, почти ласково спросил следователь.

Антонина Павловна вздрогнула, прижала платок к губам.

— Я?! Да боже упаси! Я на пенсию живу, мне самой едва хватает. Это вон... — Она запнулась, понизила голос до шёпота, оглянувшись на закрытые двери. — Лапины со второго этажа должны были. И Зыкова с пятого. И тот, новенький, что в восьмой квартире снимает. Я не сплетница, вы не думайте. Но коли убили человека — надо ж сказать.

— Правильно, что говорите, — кивнул Воронцов и сделал пометку в блокноте. — Никуда не уходите, мы с вами отдельно побеседуем.

Когда женщина скрылась за дверью, следователь обернулся к коллегам. На лице его проступило знакомое выражение — азарт гончей, взявшей след.

— Слышали? Деньги под проценты. Долги. — Он постучал карандашом по блокноту. — Это уже не просто несчастный случай на лестнице. Это, друзья мои, целый клубок мотивов.

— Если он давал в долг полдома, — медленно произнёс Костя, — то у половины дома был повод желать ему смерти. Особенно тем, кто не мог отдать.

— Именно. — Воронцов спрятал блокнот в карман пиджака. — Долг — штука тяжёлая. Давит на человека хуже камня. А когда кредитор стоит вот тут, на тёмной площадке, один, старый, беззащитный... и в кармане у тебя, может, расписка, которую так хочется порвать...

Он не договорил, но мысль повисла в спёртом воздухе подъезда тяжело и осязаемо.

Дроздова поднялась, стягивая перчатки.

— Тело можно увозить, Дмитрий Аркадьевич. Вскрытие сделаю сегодня, к вечеру дам предварительное. Тогда и узнаем точно — толкнули или сам.

— Хорошо, Лена. — Воронцов кивнул санитарам, ожидавшим внизу. — Костя, опечатай квартиру Сомова. Туда мы заглянем в первую очередь. Если он и правда был ростовщиком, то где-то у него хранятся эти расписки. А расписки — это имена. А имена — это наши подозреваемые.

Санитары осторожно подняли тело, переложили на носилки, накрыли. На бетоне осталось только тёмное пятно да меловой контур, обведённый рукой Шилова.

Воронцов задержался на площадке, когда коллеги уже спустились. Он стоял у перил, глядя на ступени, ведущие наверх, к третьему этажу, и на смазанные следы под слоем пыли.

«Два человека, — снова подумал он. — Сомов и кто-то ещё. Кто-то, кто стоял с ним вот тут, лицом к лицу. Кто-то, кому он, возможно, доверял настолько, что повернулся спиной. Или, наоборот, кого боялся».

Утренний свет из окна падал на бетон косыми пыльными полосами. Где-то за стеной плакал ребёнок, шумела вода в трубах, обычная жизнь дома номер семь возвращалась в своё русло. Но Воронцов знал: для кого-то из жильцов этого дома обычная жизнь закончилась вчера вечером. Закончилась в тот момент, когда седой пенсионер с ключами в руке упал на холодные ступени.

Он сделал последнюю пометку в блокноте — одно короткое слово, подчёркнутое дважды: «Долги».

Затем спрятал карандаш и медленно, не оглядываясь, пошёл вниз по лестнице, туда, где ждали первые ответы и первые вопросы. Расследование убийства соседа, которое ещё предстояло доказать, началось.

Глава 2. Старые расписки

Квартира номер двенадцать встретила следователей затхлым воздухом и полумраком. Тяжёлые портьеры табачного цвета были наглухо задёрнуты, и Воронцову пришлось щёлкнуть выключателем, прежде чем войти. Лампочка под пыльным абажуром нехотя разгорелась, осветив тесную прихожую, заставленную обувью — старыми, но тщательно начищенными ботинками, расставленными по ранжиру.

— Аккуратист был, — заметил Костя Шилов, надевая бахилы поверх ботинок. — Гляньте, всё по линеечке.

— Аккуратисты — клад для следствия, — отозвался Воронцов, оглядывая стены прихожей, увешанные старыми фотографиями в потускневших рамках. — У такого человека всё на своих местах. И если он вёл дела — вёл их методично. С записями, с порядком. Нам остаётся только найти, где он этот порядок хранил.

Они прошли в комнату. Здесь царила та же музейная чистота: вязаные салфеточки на спинках кресел, сервант с парадным сервизом, который явно не доставали десятилетиями, ковёр на стене с потёртым оленем у водопоя. Над диваном висел портрет женщины — немолодой, с добрым усталым лицом.

— Жена, наверное, — кивнул Костя. — Покойная. Антонина Павловна говорила, он вдовец, лет двадцать один живёт.

— Двадцать лет один в такой чистоте. — Воронцов медленно обвёл комнату взглядом. — Одинокий, прижимистый, методичный старик. Деньги давал в долг — единственное, что связывало его с людьми. Власть кредитора. Когда тебе должны, ты для них существуешь. Тебя боятся, тебя уважают, к тебе приходят. Грустная это власть, Костя, но для одинокого человека, может, единственная.

Молодой оперативник промолчал, осторожно выдвигая ящики серванта. В первом лежали бумаги — оплаченные квитанции за свет и воду, аккуратно проколотые и нанизанные на бечёвку, рассортированные по годам. Во втором — пуговицы, мотки ниток, старые очки в нескольких футлярах.

— Ищи там, где он чувствовал себя в безопасности, — подсказал Воронцов, осматривая письменный стол у окна. — Расписки — это его капитал, его страховка. Такое не бросают в общий ящик. Такое прячут.

Стол был старый, дубовый, с потёртой зелёной столешницей. Воронцов выдвинул верхний ящик — заперт. Он попробовал нижние — открылись легко, но внутри оказались лишь чистые бланки, карандаши да старая готовальня.

— Заперт только верхний, — пробормотал следователь. — Логично. Костя, ключи из связки давай.

Шилов протянул пакет с изъятой связкой. Среди ключей от квартиры обнаружился один маленький, плоский, с бороздками — явно от мебельного замка. Воронцов вставил его в скважину, повернул. Замок щёлкнул мягко, послушно.

Внутри, поверх стопки бумаг, лежала толстая клеёнчатая тетрадь в коричневой обложке, перетянутая аптечной резинкой. А под ней — пачка сложенных вдвое листков, перехваченных канцелярской скрепкой, уже тронутой ржавчиной.

— Вот они, — выдохнул Костя.

Воронцов осторожно, держа за края, извлёк пачку, положил на столешницу и снял скрепку. Развернул верхний листок. Аккуратный, почти каллиграфический старческий почерк с твёрдыми нажимами:

«Расписка. Я, Зыкова Маргарита Олеговна, взяла в долг у Сомова В. С. сумму пятнадцать тысяч рублей под десять процентов в месяц. Обязуюсь вернуть до первого числа. Подпись, дата».

— Десять процентов в месяц, — присвистнул Шилов. — Это же сто двадцать в год! Грабёж.

— Грабёж по закону называется ростовщичеством, — сухо заметил Воронцов, откладывая листок и берясь за следующий. — А по жизни — петля на шее. Взял пятнадцать, через полгода должен уже двадцать пять. Смотри дальше.

Они разбирали расписки одну за другой, и перед ними разворачивалась тайная экономика дома номер семь. Сомов опутал долгами едва ли не каждый этаж. Здесь была расписка той самой Зыковой с пятого. Расписка некоего Тарасова из восьмой квартиры — «новенький, что снимает», как выразилась Гречко, — на тридцать тысяч. Расписка пенсионерки Кравцовой на скромные восемь тысяч с пометкой рукой Сомова: «Просрочка три месяца. Предупреждён». И, наконец, расписка, на которой Воронцов задержал взгляд дольше всего.

«Я, Лапин Игорь Витальевич, взял в долг у Сомова В. С. сумму пятьдесят тысяч рублей…»

— Пятьдесят, — медленно произнёс следователь. — Самая крупная сумма. И смотри, Костя, тут на полях пометок больше, чем на других. — Он поднёс листок к свету. — «Январь — не платил. Февраль — обещал, не отдал. Март — скандалил. Грозился. Сказать всем». Сказать всем — это что значит, как думаешь?

— Может, Лапин чем-то Сомову угрожал? — предположил Костя. — Или наоборот — Сомов грозился рассказать что-то про Лапина?

— «Сказать всем», — повторил Воронцов задумчиво. — Скорее, старик собирался опозорить должника перед домом. Для кого-то это страшнее денег. Особенно если человеку есть что терять. Репутацию, например.

Он отложил расписки и взялся за коричневую тетрадь. Резинка лопнула, едва он её тронул, — рассохлась от старости. Воронцов раскрыл тетрадь и невольно покачал головой. Это была настоящая бухгалтерская книга, расчерченная от руки на колонки. Имена, даты выдачи, суммы, проценты, отметки о платежах. Сомов вёл свои дела с педантизмом банковского клерка.

— Гляди, какая система, — он провёл пальцем по строчкам. — Каждая копейка учтена. Кто платил, кто нет. Красным отмечены просрочки. И смотри, сколько красного против Лапина — вся строка горит.

Костя заглянул через плечо.

— Дмитрий Аркадьевич, а тут, в конце, последняя запись. Свежими чернилами. Вчерашняя дата.

Воронцов перелистнул к последней заполненной странице. И верно — последняя строка была сделана теми же чёрными чернилами, что и расписки, но почерк чуть дрожал, будто старик писал в спешке или волнении:

«Л. — окончательный срок. Если нет — иду к участковому и в управляющую. Пусть знают, кто он есть».

— Вчера, — тихо сказал Воронцов. — Сомов вчера написал, что собирается идти к участковому из-за Лапина. А вечером Сомов мёртв. — Он медленно закрыл тетрадь. — Костя, у нас вырисовывается не просто мотив. У нас вырисовывается дедлайн. Старик загнал должника в угол. Поставил ультиматум.

— Думаете, Лапин?

— Я пока ничего не думаю, — отрезал следователь, но в голосе его не было прежней неопределённости. — Я собираю факты. А думать будем, когда фактов хватит. Пакуй тетрадь и расписки, оформляй изъятие. Это вещдоки номер один.

Пока Шилов составлял протокол, Воронцов продолжил осматривать стол. Под распиской Лапина обнаружился ещё один любопытный предмет — мобильный телефон Сомова, простенькая кнопочная «раскладушка». Следователь натянул свежую перчатку, открыл аппарат. Экран засветился.

— Заряжен. Значит, потерял его не вчера, оставил дома. — Он пролистал журнал звонков. — Так-так. Вчера, в восемнадцать сорок, входящий. Номер не записан в контактах. Длительность — почти четыре минуты. Поздновато для пенсионера деловые переговоры вести.

Он переписал номер в блокнот.

— А вот ещё, в девятнадцать ноль две, исходящий на тот же номер. Полторы минуты. Сомов кому-то звонил вечером, перед смертью. Дважды связывался. — Воронцов поднял глаза. — Пробьём этот номер первым делом. Тот, с кем человек говорил за пару часов до гибели, нам очень интересен.

— А вдруг это просто реклама или поликлиника? — усомнился Костя.

— Тогда мы быстро это выясним и вычеркнем, — пожал плечами Воронцов. — В следствии, Костя, нет лишних версий. Есть проверенные и непроверенные. Запиши номер себе тоже, продублируй.

Он прошёлся по квартире ещё раз, заглянул в спальню — узкая кровать, застеленная по-солдатски ровно, на тумбочке стакан с водой и упаковка таблеток. Воронцов взял пачку, прочитал название.

— Сердечное, — отметил он. — Дроздова права будет проверить сердце. Старик принимал лекарства. Если ему стало плохо, мог и сам оступиться. Эту версию пока не списываем.

— Но следы наверху, — напомнил Костя. — Второй человек.

— Следы наверху, — согласился следователь, ставя таблетки обратно. — И телефонные звонки. И ультиматум в тетради. Знаешь, Костя, что меня смущает? Слишком много всего сходится на Лапине. Слишком ровно ложится. А когда всё ложится слишком ровно — я начинаю нервничать. Жизнь редко бывает такой аккуратной, как этот вот стол.

Он окинул прощальным взглядом квартиру одинокого ростовщика — чистую, тихую, хранившую годами скопленные тайны.

— Поехали в Центр. Тетрадь — на стол, расписки — на стол, номер телефона — в работу. И список составим: кто, сколько, насколько просрочил. С завтрашнего дня начинаем приглашать должников на беседу. — Воронцов помолчал, глядя на портрет покойной жены Сомова над диваном. — А кому-то из них, Костя, придётся очень постараться, чтобы объяснить, где он был вчера в районе восьми вечера. Потому что один из этих должников, я почти уверен, стоял вчера с Виктором Степановичем на той площадке. Лицом к лицу.

Он выключил свет. Квартира погрузилась во тьму, и только узкая полоска уличного фонаря пробивалась сквозь щель в портьерах, падая на пустой стол, где ещё минуту назад лежали чужие долги, чужие страхи и, возможно, чей-то мотив для убийства.

Глава 3. Должники

Кабинет старшего следователя Воронцова в здании Центра криминалистических расследований был под стать своему хозяину — строгий, без излишеств, с двумя стульями для посетителей, металлическим сейфом в углу и большой пробковой доской на стене. К утру второго дня доска уже начала заполняться: в центре была пришпилена фотография Виктора Степановича Сомова, а от неё расходились нити к листкам с именами должников.

— Заключение Дроздовой, — Костя положил перед следователем папку. — Предварительное, как обещала. Смерть от черепно-мозговой травмы, удар затылочной областью о твёрдый угол. Сердце, кстати, проверила — изношенное, но инфаркта не было. Не своей смертью человек упал, скажем так.

— То есть либо толкнули, либо сильно напугали, чтобы он отшатнулся и потерял равновесие, — Воронцов раскрыл папку, пробежал глазами строки. — Время — между девятнадцатью и двадцатью одним. Гречко видела его живым около восьми. Окно сужается. А что с номером телефона?

— Пробили. — Костя сверился с записной книжкой. — Номер оформлен на Лапина Игоря Витальевича. Того самого. Должника на пятьдесят тысяч.

Воронцов медленно поднял глаза от папки.

— Значит, вечером перед смертью Сомов дважды созванивался именно с Лапиным. В восемнадцать сорок и в девятнадцать ноль две. — Он постучал карандашом по столу. — Что ж. С него и начнём. Но не сразу. Сначала пусть посидят в коридоре все вместе — Зыкова, Тарасов, Кравцова, Лапин. Понаблюдаем, кто как нервничает. И заходить будут по очереди, от самого мелкого долга к самому крупному. Финал прибережём.

Первой в кабинет вошла Маргарита Олеговна Зыкова — крашеная блондинка лет пятидесяти, в ярком платье и с обилием бижутерии, звякавшей при каждом движении. Села, закинула ногу на ногу, демонстративно достала телефон.

— Я по какому, собственно, поводу? У меня смена через час.

— По поводу смерти Виктора Степановича Сомова, — спокойно ответил Воронцов. — Вы ведь были ему должны, Маргарита Олеговна? Пятнадцать тысяч под десять процентов.

Зыкова дёрнула плечом, но телефон убрала.

— Была. И что? Все в доме у него брали. Кровопийца был, прости господи. Но я ж его не убивала за это.

— А долг отдали?

— Частями отдавала. — Она поджала губы. — Тысячу там, две тут. Кабала, а не долг. Сколько ни плати — всё мало. Он эти проценты накручивал, как хотел.

— Где вы были вчера вечером, с семи до девяти?

— На работе. В кафе «Уют», я там посудомойкой. — Зыкова вскинула подбородок. — Хотя нет, вру. Смена со среды только начинается. Вчера я… дома была. Одна. Сериал смотрела.

— Кто-нибудь может это подтвердить?

— А кто подтвердит? Кошка? — огрызнулась она, но в голосе мелькнула тревога. — Я честная женщина. Да, он мне всю кровь выпил этими долгами. Я ему как-то прямо сказала — чтоб ты провалился, кровопийца. Но это ж так, со зла. Мало ли что человек со зла скажет.

Воронцов сделал пометку. Мотив — есть. Алиби — нет. Зыкову отпустили, попросив не уезжать из города.

Вторым вошёл Тарасов — Денис, лет тридцати пяти, в дорогой, но мятой рубашке, с тёмными кругами под глазами. Тот самый «новенький» из восьмой квартиры. Он нервно тёр ладони, садясь.

— Я снимаю там жильё всего полгода, — заговорил он, не дожидаясь вопроса. — Занял у деда тридцать тысяч, когда с работы поперли. Думал, перебьюсь, найду новую, отдам. А он проценты включил такие, что я ужаснулся.

— Нашли работу?

— Нашёл. Грузчиком на складе. — Тарасов горько усмехнулся. — Не о такой мечтал, но платят. Только всё, что зарабатываю, деду уходило. Я уж и считать перестал, сколько ещё должен.

— Вчера вечером где были?

— На смене. До восьми. — Он замялся. — Потом домой пошёл. Пешком, тут недалеко. К девяти примерно дома был.

— То есть с восьми до девяти вы шли пешком. Один?

— Один. — Тарасов сглотнул. — Слушайте, я понимаю, как это выглядит. Я ему должен, у меня нет алиби. Но я его не трогал. Я вчера вечером с лестницы поднимался, да, около девяти. Но он уже… — Тарасов осёкся, побледнел.

Воронцов подался вперёд.

— Что — уже? Договаривайте, Денис.

— Я видел кого-то на площадке третьего этажа, — выпалил Тарасов. — Когда домой шёл. Мельком, со второго пролёта. Стоял человек, спиной ко мне, наклонившись. Я подумал — дед с кем-то говорит, не стал лезть. Поднялся к себе на четвёртый, дверь закрыл. А утром — вот это всё.

— Кто стоял? Мужчина, женщина? Во что одет?

— Не разглядел, темно было, лампочка на площадке моргала. Вроде мужчина. В тёмной куртке. — Тарасов виновато развёл руками. — Я не присматривался. Кто ж знал.

— Это важные показания, — серьёзно сказал Воронцов. — Их запротоколируем отдельно. — Он переглянулся с Костей. Картина обрастала деталями. Около девяти на площадке стоял человек в тёмной куртке. А Тарасов — единственный свидетель, который сам же находился на месте в нужное время.

Третьей пригласили Кравцову — Нину Фёдоровну, сухонькую старушку лет семидесяти, в платочке, с авоськой, которую она прижимала к себе обеими руками. Она долго усаживалась, охала, поправляла платок.

— Восемь тысяч я ему должна была, сыночек, — запричитала она ещё до вопроса. — На лекарства брала, на операцию внучке. А отдавать-то с чего? Пенсия — слёзы. Он меня поедом ел, Виктор-то Степанович. Грозился, что в суд подаст, что приставов нашлёт. Я ночами не спала.