Ментовские будни. Дело о пропавшей

Глава 1. Район под наблюдением

Утро в отделе пахло так, как пахнут все утра в отделах внутренних дел по всей необъятной стране — холодным кофе, дешёвым табаком, въевшимся в стены ещё со времён, когда курить здесь разрешалось, и какой-то особой казённой тоской, которую невозможно проветрить даже распахнутыми настежь окнами.

Александр Сергеевич Воронцов сидел за своим столом, заваленным бумагами, и смотрел в одну точку. Точкой была трещина на стене, которую он изучал последние восемнадцать лет. Трещина не менялась. В отличие от всего остального.

— Сергеич, ты живой? — в кабинет заглянул дежурный Колян, румяный детина с вечной кружкой в руках. — Тебя Жмыхов вызывает.

— А что, без меня он жить не может? — Воронцов нехотя поднялся, потянулся так, что хрустнули позвонки, и сунул в карман помятую пачку сигарет. — Передай, что я уже бегу. Вприпрыжку.

Кабинет начальника отдела подполковника Жмыхова был оазисом порядка в этом царстве хаоса. Аккуратные папки, портрет на стене, фикус на подоконнике, который пережил уже трёх замов. Сам Жмыхов, грузный мужчина с лицом человека, который двадцать лет ел только то, что вредно, восседал за столом, как Будда районного масштаба.

— Звал, Пётр Аркадьевич? — Воронцов плюхнулся на стул, не дожидаясь приглашения.

— Звал, Саша, звал. — Жмыхов сложил руки домиком. — У нас тут проблемка нарисовалась. Серия краж по микрорайону. Третья за две недели. Все квартирные, все чистые. Ни следов взлома толком, ни свидетелей. Только вынесенное добро да нервные потерпевшие.

Воронцов закурил, не спрашивая разрешения. Жмыхов поморщился, но смолчал — это была их давняя война, в которой ни один не желал капитулировать.

— И что, прямо чистые-чистые? — Воронцов выпустил дым в потолок. — Так не бывает. Всегда что-нибудь да остаётся. Окурок, отпечаток, сосед бдительный.

— В том и дело, что ничего. Работает аккуратно. Я тебе скажу больше — он заходит, когда хозяев нет. Будто знает наперёд, кто когда на работе, кто в отпуске, кто к тёще уехал.

Воронцов прищурился. Вот это уже было интересно. Восемнадцать лет в розыске научили его одной простой вещи: дилетанты лезут наобум и попадаются на третий раз. Профессионалы знают расписание.

— Значит, не наркоман на ломку зарабатывает, — пробормотал он. — Значит, голова у человека на месте.

— Вот и я о том. — Жмыхов придвинул к нему тонкую папку. — Берёшь дело. И ещё... — он сделал паузу, которую Воронцов сразу невзлюбил. — С тобой будет работать новый сотрудник.

— Какой ещё новый сотрудник? — Воронцов застыл с сигаретой у рта.

— Григорьев. Игорь Валерьевич. Молодой, толковый, МГУ, красный диплом, армия, офицер юстиции. — Жмыхов перечислял так, будто зачитывал список наград. — Из тех, на ком держится будущее органов.

— Пётр Аркадьевич, — Воронцов наклонился вперёд, — ты же знаешь, я один работаю. Всегда. Восемнадцать лет. Зачем мне нянька с дипломом?

— Это не просьба, Саша. Это приказ. Сверху спустили. Хотят, чтобы молодёжь у опытных училась. — Жмыхов развёл руками с видом человека, который и сам не рад, но что поделаешь. — Введёшь его в курс дела. Покажешь, как оно всё на самом деле. А то они там, в академиях, думают, что преступников по учебнику ловят.

Воронцов затушил сигарету о край пепельницы, которую Жмыхов терпеть не мог.

— А если я скажу нет?

— Тогда я тебе напомню про прошлый месяц. Про протокол, который ты задним числом оформлял. И про то, что Внутренняя безопасность очень интересовалась.

Воронцов усмехнулся. Подловил, старый лис.

— Ладно. Где это юное дарование?

— В коридоре ждёт. С восьми утра.

Игорь Валерьевич Григорьев действительно ждал в коридоре. Стоял по стойке смирно, как на плацу, в идеально выглаженной рубашке, с папкой под мышкой. Двадцать четыре года, ясные глаза, лицо человека, который ещё верит, что мир можно сделать лучше. Воронцов оглядел его с головы до ног и вздохнул так глубоко, будто на него повесили мешок с цементом.

— Александр Сергеевич! — Григорьев вытянулся ещё сильнее, хотя казалось, что больше некуда. — Младший лейтенант юстиции Григорьев, прибыл в ваше распоряжение!

— Тише ты, — поморщился Воронцов. — Не на параде. Идём, поговорим.

Они спустились вниз, во двор отдела, где у разбитого асфальта стоял старый служебный «Форд» с вмятиной на двери — память о неудачной погоне трёхлетней давности. Воронцов прислонился к капоту и закурил очередную.

— Так, студент. Расскажи мне, что ты знаешь про оперативную работу.

— Оперативно-розыскная деятельность регламентируется Федеральным законом номер сто сорок четыре, — отчеканил Григорьев. — Включает в себя опрос, наведение справок, сбор образцов для сравнительного исследования, проверочную закупку...

— Стоп, стоп. — Воронцов поднял руку. — Я тебя про закон не спрашивал. Я тебя спрашивал про работу. Это разные вещи, понимаешь? Иногда вообще противоположные.

Григорьев нахмурился. В его аккуратной картине мира таких противоречий быть не должно.

— Закон есть закон, Александр Сергеевич. Мы обязаны действовать в его рамках.

— Угу. — Воронцов выпустил дым. — Запомни эту фразу. И постарайся не разочароваться слишком сильно, когда поймёшь, как оно бывает на самом деле. Ладно, поехали. На дело.

Микрорайон, где орудовал вор, был типичным спальником — серые девятиэтажки, дворы с покосившимися качелями, гаражи-ракушки и магазинчики на первых этажах. Здесь жили люди, которые рано вставали и поздно возвращались, которые знали соседей в лицо, но не по имени, и которые искренне считали, что с ними ничего плохого случиться не может. До тех пор, пока не случалось.

Первая потерпевшая, Зинаида Петровна, пенсионерка лет семидесяти, встретила их на пороге квартиры с заплаканными глазами.

— Всё вынесли, ироды, — причитала она, проводя оперативников в комнату. — Колечко обручальное, серёжки, что от мамы остались, телевизор новый, что внук подарил. И главное — как зашли? Дверь целая, замок целый!

Воронцов медленно обошёл квартиру, цепким взглядом фиксируя детали. Чисто. Слишком чисто. Ни одной царапины на замке, ни следов на подоконнике. Григорьев тем временем достал блокнот и принялся записывать с усердием отличника.

— Зинаида Петровна, — Воронцов присел рядом с ней. — А когда вас не было дома? В какое время?

— Так я ж к врачу ходила, в поликлинику. С девяти до часу. Каждый вторник хожу, давление меряю.

— Каждый вторник, — повторил Воронцов задумчиво. — А кражу когда обнаружили?

— Так в час и пришла, а тут — ужас этот.

— А кто знал про ваши вторники? Соседи? Родственники?

— Да кто ж их разберёт. Соседям говорила, конечно. И в ЖЭК ходила, жаловалась, что лифт не работает, тоже про вторники упоминала. А что?

Воронцов и Григорьев переглянулись. Точнее, Воронцов посмотрел на Григорьева многозначительно, а тот пока ещё не понял почему.

— А участковый ваш заходил недавно?

— Заходил, как же. Анкеты какие-то заполнял, про жильцов спрашивал. Вежливый такой, Дмитрий Михайлович. — Зинаида Петровна вдруг осеклась. — А вы что, думаете...

— Ничего я не думаю пока, — успокоил её Воронцов. — Работа такая, всех расспрашивать.

Когда они вышли из подъезда, Григорьев не выдержал:

— Александр Сергеевич, вы заметили? Все три потерпевших ушли из дома по расписанию! Это не случайность. Вор знал, когда квартиры пустые!

— Молодец, — кивнул Воронцов, закуривая. — Соображаешь. Только не торопись с выводами. Это самая большая ошибка молодых — увидеть одну ниточку и сразу за неё дёргать изо всех сил. А ниточек, как правило, много. И ведут они в разные стороны.

— Но кто мог знать расписание всех троих? Участковый! Он обходил квартиры, собирал данные!

Воронцов посмотрел на напарника долгим взглядом. В этом взгляде была усталость, какую не передать словами.

— Игорь, ты сейчас взял живого человека, нашего коллегу, и в своей светлой голове уже надел на него наручники. А у тебя что есть? Догадка. Предположение. Версия. Это не доказательство. Это даже не повод его подозревать всерьёз. Это просто одно из направлений. Понял разницу?

— Но логически...

— Логически в этом районе живут двадцать тысяч человек. И половина из них знала, что бабка по вторникам к врачу ходит, потому что она об этом всему двору рассказывает. — Воронцов выбросил окурок. — Поехали в ломбард. Краденое где-то всплывает. А всплывает оно всегда в одних и тех же местах.

Они сели в машину. Григорьев пристегнулся, Воронцов — нет, по привычке.

— Александр Сергеевич, а почему именно ломбард?

— Потому что вор — он не коллекционер. Он не любуется бабкиными серёжками по вечерам. Ему нужны деньги. А чтобы золото в деньги превратить, надо его кому-то сбыть. Скупка краденого, ломбард, барыга знакомый. В нашем районе скупок официальных три, а неофициальных — кто ж их считал. Но есть одна, на углу Заводской и Мира, которая мне давно покоя не даёт.

— Чем же?

— Тем, что её хозяин, некий Аркадий Львович, слишком много улыбается. — Воронцов завёл мотор, и «Форд» недовольно зачихал. — А когда человек в нашем районе слишком много улыбается, значит, ему есть что скрывать. Запомни и это, студент.

Машина выехала со двора отдела и нырнула в утренний поток. Григорьев смотрел в окно на серые дома, на спешащих людей, на привычную жизнь спального района, под поверхностью которой, как он теперь понимал, скрывалось что-то тёмное и пока непонятное.

— А вы давно работаете, Александр Сергеевич?

— Восемнадцать лет. — Воронцов закурил прямо за рулём, приоткрыв окно. — С твоего возраста примерно. Тоже пришёл с горящими глазами, с идеалами, с верой, что вот сейчас всех злодеев переловлю и наступит счастье. — Он усмехнулся. — Знаешь, что я понял за эти годы?

— Что?

— Что злодеев не переловишь. Их меньше не становится. Меняются только лица. Но это не значит, что не надо работать. Просто надо понимать, зачем ты это делаешь. Не ради счастья всего мира. А ради вот этой бабки, у которой колечко мамино свистнули. Ради конкретного человека. — Он помолчал. — Только не вздумай в протокол это записывать. Засмеют.

Григорьев впервые за всё утро улыбнулся.

Ломбард на углу Заводской и Мира оказался неприметной конторой с зарешёченными окнами и вывеской «Скупка. Золото. Антиквариат». Внутри пахло пылью и старыми деньгами. За толстым стеклом сидел полный мужчина с залысинами и той самой улыбкой, о которой говорил Воронцов.

— Господа! — расплылся Аркадий Львович, едва они вошли. — Чем обязан столь раннему визиту представителей закона?

— Да вот, Аркадий Львович, мимо проходили, — Воронцов облокотился на прилавок. — Решили заглянуть, узнать, как бизнес идёт. Золотишко принимаешь?

— Принимаю, как не принимать. Всё по закону, документы в порядке, журнал учёта веду исправно. — Хозяин ломбарда демонстративно похлопал по толстой тетради.

— А обручальные колечки давно сдавали? Старенькие такие, с гравировкой? — Воронцов смотрел ему прямо в глаза. — И серёжки с зелёным камушком?

Улыбка Аркадия Львовича дрогнула на долю секунды. Но Воронцов эту долю секунды поймал. Восемнадцать лет — это не просто цифра. Это умение читать людей по лицам.

— Не припомню, гражданин начальник. Народу много ходит.

— Ну-ну. — Воронцов выпрямился. — Ты журнальчик-то приготовь. Мы ещё зайдём. С ордером.

Когда они вышли на улицу, Григорьев тихо спросил:

— Он соврал?

— Соврал, — кивнул Воронцов, прикуривая. — И теперь занервничает. А нервный человек делает ошибки. Вот мы их и подождём. Терпение, студент. В нашем деле терпение — главное оружие. Не пистолет, не корочки. Терпение.

Над спальным районом висело низкое серое небо. Где-то в одной из тысяч квартир сидел человек, который точно знал, кто и когда уходит из дома. И Воронцов чувствовал нутром, выработанным за долгие годы, что дело это будет не таким простым, как кажется. Слишком чисто работал вор. Слишком хорошо был осведомлён.

— Поехали в отдел, — сказал он. — Будем поднимать всё, что есть на этого Аркадия. И заодно глянем, кто в этом районе имел доступ к ключам и расписаниям. Только тихо, Игорь. Без шума. Тут, чует моё сердце, кто-то свой замешан.

Григорьев кивнул, и в этом кивке уже было меньше академической самоуверенности и чуть больше понимания. Машина тронулась, увозя двух оперативников вглубь района, который теперь был под наблюдением. И который хранил свои тайны крепче, чем казённый сейф.

Глава 2. Почерк профессионала

В отделе Воронцов первым делом достал из стола засаленную папку с тремя протоколами и разложил их на столе веером, как карты. Григорьев придвинул стул и навис над бумагами с видом студента перед экзаменом.

— Смотри сюда, студент. — Воронцов ткнул пальцем в первый лист. — Три кражи. Первая — двенадцатого числа, квартира на Заводской. Вторая — девятнадцатого, на Мира. Третья — позавчера, у нашей Зинаиды Петровны на Строителей. Что общего видишь?

— Все три в одном микрорайоне, — начал Григорьев, водя пальцем по строчкам. — Все три без следов взлома. Похищены золото, деньги, бытовая техника.

— Это и ребёнок увидит. А ты глубже копай. Дни какие?

Григорьев нахмурился, сверяя даты с календарём на стене.

— Двенадцатое — понедельник. Девятнадцатое — тоже понедельник. А кража у Зинаиды Петровны... — он осёкся. — Вторник.

— Вот именно. — Воронцов закурил, откинувшись на скрипучем стуле. — Два понедельника подряд, потом вторник. Почему сбой? Потому что наш фигурант работает не по дням недели. Он работает по людям. По их привычкам. Зинаида ходит к врачу по вторникам — он пришёл во вторник. А те двое, на Заводской и на Мира, по понедельникам где были?

Григорьев схватился за протоколы, зашуршал страницами.

— Тут есть... Первый потерпевший, Семёнов, по понедельникам ездил на оптовую базу за товаром, он торгует на рынке. А вторая, Кравцова, по понедельникам водила ребёнка на занятия в бассейн через весь город. Возвращалась только к обеду.

— Уже теплее. — Воронцов выпустил кольцо дыма, любуясь им. — Видишь, как складывается? Он не выбирает день недели. Он изучает конкретного человека и бьёт тогда, когда тот гарантированно отсутствует несколько часов. Это, Игорь, не гопник с фомкой. Это наблюдатель. Он сначала смотрит, потом крадёт.

— Значит, он живёт где-то рядом? Чтобы наблюдать?

— Либо живёт, либо работает, либо имеет повод тут регулярно бывать. — Воронцов поднялся, подошёл к карте района, висевшей на стене ещё с советских времён, пожелтевшей по краям. Взял красный карандаш и поставил три крестика. — Заводская, Мира, Строителей. Смотри.

Три точки выстроились почти в идеальный треугольник вокруг одной площади.

— Все три дома выходят на сквер. На один и тот же. — Воронцов постучал карандашом по центру треугольника. — Что у нас в этом сквере?

Григорьев пожал плечами:

— Лавочки. Детская площадка. Магазин. Аптека вроде.

— А ещё там сидят люди. Целыми днями. Старики на лавочках, мамочки с колясками, пенсионеры с домино. И никто на них внимания не обращает, потому что они — часть пейзажа. — Воронцов обернулся. — А что, если наш наблюдатель — тоже часть пейзажа? Тот, кого видят каждый день и не замечают?

В кабинет, не постучав, ввалился Колян с двумя кружками чая.

— Сергеич, тут тебе из дежурки передали. Аркадий Львович твой звонил, из ломбарда. Хочет встретиться, говорит, важное что-то.

Воронцов и Григорьев переглянулись.

— Видишь, студент? — усмехнулся Воронцов, принимая кружку. — Я ж тебе говорил. Нервный человек делает ошибки. Не прошло и трёх часов, как занервничал и сам на связь вышел. Поехали, послушаем, что споёт нам наш улыбчивый антиквар.

Аркадий Львович ждал их не в ломбарде, а в маленькой кофейне неподалёку, забившись в самый дальний угол. От утренней улыбки не осталось и следа. Лицо его было бледным, пальцы нервно теребили салфетку, превращая её в труху.

— Спасибо, что приехали, — забормотал он, едва оперативники сели. — Я тут подумал... я не хочу проблем. Я человек законопослушный, у меня всё чисто, понимаете?

— Понимаем, понимаем, — кивнул Воронцов, доставая сигарету, но не закуривая — в кофейне не разрешалось, а скандалить пока было не с руки. — Ты ближе к делу, Аркадий Львович. Что вспомнил?

Ломбардщик оглянулся по сторонам, понизил голос:

— Было кольцо. Обручальное, старое, с гравировкой внутри. И серёжки с изумрудиком. Принёс человек, недели полторы назад. Я взял, не подумал плохого, мало ли. Но потом вы пришли, описали точь-в-точь... Я этих вещей касаться не хочу.

— Кто принёс? — Воронцов подался вперёд.

— Не знаю имени. Мужчина, лет сорока пяти-пятидесяти. Неприметный такой. В куртке серой, кепке. Документы показывал — паспорт на имя... — Аркадий Львович зажмурился, вспоминая. — На имя Соколова, что ли. Но я думаю, паспорт левый. Слишком уж легко он его достал, будто заранее приготовил.

Григорьев лихорадочно записывал, но Воронцов положил ему руку на блокнот:

— Погоди. — Он повернулся к ломбардщику. — Этот Соколов — он первый раз у тебя был?

Аркадий Львович замялся. И это промедление сказало Воронцову больше, чем любые слова.

— Не первый, значит, — спокойно констатировал он. — Сколько раз?

— Раза три-четыре за последний месяц, — выдавил ломбардщик. — Разное приносил. Технику, золото. Я думал, человек просто вещи распродаёт, бывает же, развёлся там или денег нет...

— А камеры у тебя в ломбарде есть?

— Есть. Но... — Аркадий Львович виновато развёл руками. — Запись только три дня хранится, потом стирается. Не успел сохранить.

Воронцов посмотрел на него долгим тяжёлым взглядом. Ломбардщик заёрзал.

— Аркадий Львович, давай начистоту. Ты понимаешь, что укрывательство краденого — это статья? И что если ты сейчас мне всё не выложишь, то поедешь не свидетелем, а соучастником?

— Я всё понимаю! — испуганно зачастил тот. — Я потому и позвонил! Я не хочу за чужие грехи отвечать! Вот, я кольцо сохранил, не продал ещё. — Он торопливо вытащил из кармана платок, развернул. На белой ткани блеснуло старенькое обручальное кольцо. — Возьмите. Это ведь улика, да? Я добровольно отдаю.

Воронцов аккуратно, через салфетку, взял кольцо, поднёс к свету. На внутренней стороне виднелась полустёртая гравировка: «Зине от Коли. 1974».

— Зине от Коли, — тихо прочитал он. — Зинаида Петровна. Её колечко.

Что-то дрогнуло в его обычно непроницаемом лице. Восемнадцать лет, а такие мелочи всё равно цепляли. Старое кольцо, подаренное мужем полвека назад, который наверняка уже на кладбище. Единственная память. И какая-то тварь вынесла его из дома, чтобы загнать за пару тысяч.

— Игорь, оформляй изъятие, — сказал он, пряча кольцо в пакет для вещдоков. — По всем правилам, понятыми, протоколом. Чтобы потом адвокат не отвертелся.

Григорьев кивнул и принялся за дело с такой тщательностью, будто принимал присягу.

Уже на улице, когда оба закурили — Григорьев, оказывается, тоже иногда баловался, — Воронцов задумчиво произнёс:

— Значит, так. Что мы имеем. Мужик лет сорока пяти-пятидесяти, неприметный, с поддельным паспортом на имя Соколова. Регулярно сбывает краденое в одном ломбарде. Работает аккуратно, без взлома, знает расписание жертв. И при этом не боится светиться в скупке.

— Может, дурак? — предположил Григорьев.

— Не дурак. — Воронцов покачал головой. — Дурак не открывает замки без следов. Дурак не выбирает время так точно. Тут другое. Тут человек, который чувствует себя в безопасности. Который уверен, что его не возьмут. А такая уверенность откуда берётся?

— Когда есть прикрытие, — медленно произнёс Григорьев.

— Соображаешь. — Воронцов одобрительно хмыкнул. — Либо прикрытие, либо он знает, как работает система, изнутри. Знает, что искать его толком не будут, что кражи спишут на висяки, что отдел завален и до квартирных краж руки дойдут в последнюю очередь. — Он затушил окурок о урну. — А такое знание, Игорь, бывает у людей определённого круга. У тех, кто либо сидел, либо работал рядом с нами.

— Вы опять про участкового?

Воронцов помолчал, глядя на серые дома.

— Я ни про кого конкретно. Я про принцип. Замки без следов открывают двумя способами. Либо отмычкой — но тогда нужен мастер высокого класса, такие на квартирные кражи в спальниках не разменяются, им банки подавай. Либо ключом. А ключ откуда берётся? Дубликат. А чтобы сделать дубликат, нужен доступ к оригиналу. Хоть на пять минут.

— ЖЭК, — выдохнул Григорьев. — Запасные ключи жильцы часто оставляют в ЖЭКе. На случай аварии, протечки.

— Вот теперь ты думаешь, как опер, а не как студент. — Воронцов хлопнул напарника по плечу. — Поехали в ЖЭК. Только, ради бога, не врывайся туда с криком «всем стоять». Мы просто зайдём, поговорим, посмотрим, кто там работает, у кого какой доступ. Тихо. Аккуратно. Как мыши.

Они снова сели в свой потрёпанный «Форд». Воронцов завёл мотор, тот привычно зачихал, прежде чем схватиться.

— Александр Сергеевич, а как вы поняли, что Аркадий Львович позвонит? — спросил Григорьев, пристёгиваясь.

— Я не понял. Я почувствовал. — Воронцов вырулил со стоянки. — Он человек трусливый. Жадный, но трусливый. Жадность велела ему молчать и продать золотишко. А трусость, когда к нему пришли мы, перевесила. Он испугался, что мы выйдем на него и повесим всё скопом. Вот и решил соскочить, сдать нам клиента, а сам остаться чистеньким свидетелем. Обычная человеческая арифметика. Страх минус жадность.

— А он не соучастник?

— Соучастник, конечно. Прекрасно понимал, что краденое берёт. Но доказать это сложно, а свидетель нам сейчас нужнее. — Воронцов усмехнулся. — Видишь, студент, вот тебе и противоречие закона с работой, про которое я утром говорил. По закону его бы прижать. А по работе — пусть бегает, болтает, выводит нас на главного. Поймаем главного — тогда и за этого возьмёмся.

Григорьев молчал, переваривая. В его стройной правовой картине мира снова появилась трещина — такая же, как та, что Воронцов изучал восемнадцать лет на стене своего кабинета.

ЖЭК номер четырнадцать располагался в полуподвале хрущёвки и встретил оперативников запахом сырости, хлорки и подгоревшего чайника. За обшарпанной стойкой сидела дама бальзаковского возраста с начёсом былых времён и красила ногти ядовито-розовым лаком.

— Здравствуйте, — Воронцов показал удостоверение. — Уголовный розыск. Можно с вашим начальством пообщаться?

Дама окинула их скучающим взглядом, явно не впечатлившись.

— Нет начальства. Геннадий Палыч на больничном третью неделю. Сердце.

— А кто за него?

— Да никто толком. Я вот, документы веду. Слесаря наши. Электрик. — Она махнула рукой куда-то в сторону коридора.

— А ключи от квартир жильцов у вас хранятся? — будто между делом спросил Воронцов, облокачиваясь на стойку.

Дама насторожилась, отложила кисточку.

— Хранятся, у кого. Не все сдают, но кто оставляет — да, в сейфе лежат. На случай аварии.

— А кто к сейфу доступ имеет?

— Геннадий Палыч. Я. И... — она запнулась. — И Витёк раньше имел. Слесарь наш. Но он уволился месяца два назад. Хороший был работник, рукастый, любой замок чинил.

Воронцов и Григорьев снова переглянулись. Эта переглядка уже становилась у них фирменной.

— А как Витька вашего по фамилии? — спросил Воронцов как можно равнодушнее.

— Соколов. Виктор Анатольевич Соколов.

В тесном полуподвале ЖЭКа повисла тишина, нарушаемая только бульканьем закипающего чайника. Воронцов медленно достал сигарету, повертел в пальцах. Соколов. То самое имя с поддельного, как думал ломбардщик, паспорта. Только паспорт, выходит, был настоящий.

— А что ж он уволился, такой рукастый? — спросил он.

— Так не сошлись с Геннадием Палычем. Витёк всё подработку требовал, говорил, мало платят. А потом исчез. Ключи, правда, перед уходом сдал все, по описи. — Дама пожала плечами. — Хотя кто их знает, мог и дубликаты наделать, он же мастер. Замки — его конёк был.

Воронцов улыбнулся — той редкой улыбкой, которая появлялась на его лице, когда дело начинало складываться.

— Спасибо вам огромное. Очень помогли. — Он повернулся к Григорьеву и тихо добавил: — Вот тебе и почерк профессионала, студент. Бывший слесарь, мастер по замкам, имел доступ к ключам всего района. Уволился — но дубликаты-то остались. И список, кто где живёт, у него в голове. Поехали в отдел, будем поднимать всё на гражданина Соколова Виктора Анатольевича.

Они вышли из полуподвала на серый свет хмурого дня. Воронцов наконец закурил, с наслаждением затянулся.

— Только рано радоваться, Игорь, — сказал он, глядя на трёхэтажные крестики, которые мысленно всё ещё видел на карте. — Найти имя — это полдела. Даже не полдела. Теперь его надо найти живьём. А такой аккуратный человек так просто в руки не дастся.