- -
- 100%
- +
КАССИЯ
— Ненавижу тебя!
Слова вырвались из груди вместе с хриплым, надорванным выдохом. Горечь подступала к горлу, сдавливала его так, что невозможно было дышать. Я сдерживала подкатывающие к глазам слезы из последних сил. Я не заплачу. Не перед ним. Не сегодня. Больше ни из-за одного мужчины. Клянусь своей разбитой жизнью — больше никогда!
Алый закат заглядывал в комнату через высокие стрельчатые окна, окрашивая всё в цвет крови — стены, пол, его лицо. Свет умирающего дня разлился по кабинету тягучим багрянцем, будто сама природа готовилась к тому, что должно было случиться.
Сегодня прольётся чья-то кровь.
Тени удлинялись, сползали по углам, прятались под мебелью, за шторами, в складках тяжелого бархата. Воздух стал плотным, вязким, его парфюм чувствовался еще отчётливее, проникал в мои легкие, заставляя тело дрожать.
— В этот раз ты не сможешь ничего изменить, — его голос звучал ровно и спокойно.
Черные глаза смотрели пристально, прожигали насквозь, добирались до самого дна, где ещё теплились осколки моей души. Темный, злой блеск рождался где-то в глубине этих глаз и утягивал в омут. Медленно и неотвратимо.
Как я могла поверить? Снова. Ещё раз обмануться после всего, что было…
А теперь я стою здесь и снова смотрю в глаза тому, кому доверилась. Тому, кто обещал защиту.
— Ты хуже, чем он.
Он не отвел взгляда. Не сказал ни единого слова, чтобы оправдаться или объясниться. Он стоял напротив — высокий, надменный, неуязвимый в своей черной рубашке, с этими вечными тенями под глазами, а на его губах застыло выражение, которое я так хорошо изучила за эти месяцы — полуусмешка, полупрезрение, смесь усталости и превосходства.
— Я с самого начала предупреждал тебя об этом.
Без тени сожаления ухмыльнулся, разбивая вдребезги мое глупое сердце.
Как я могла быть такой дурой? Как могла принять цинизм за честность, холодность за сдержанность, равнодушие за внутреннюю боль?
Да, дара больше нет. Я чувствовала пустоту внутри. Там, где раньше пульсировало время, где бился тот самый странный ритм, который позволял мне возвращаться, переигрывать, выживать, теперь была тишина.
Я пуста. Это последний раз, и каждая минута может оказаться последней.
— Все ради мести?
— Да.
Я смотрела в его черные глаза и искала там хоть каплю сомнения, тень чувства, которое он не смог бы скрыть. Ничего. Только тьма.
— Я не верю, — выдохнула я. Глупо, да? После всего, что он сказал, после всего, что я видела, после того, как он разрушил последнюю надежду. Но я не могла поверить. Не могла принять, что снова ошиблась.
Как же его дыхание на моей шее, его шепот в темноте… Всё это было ложью.
— Должно быть что-то ещё… Что-то, чего я не понимаю.
— Нет, Кассия. Я просто использовал тебя. Ты сама пришла ко мне. Сама предложила сделку. Сама легла в мою постель. Я ничего не обещал, кроме защиты. И я дал её тебе.
Я смотрела на него и чувствовала, как внутри что-то обрывается.
Он бросил равнодушно взгляд в окно, сел в свое кресло, закидывая ногу на ногу.
Рука скользнула к бедру, где под платьем был спрятан кинжал. Мои пальцы нащупали холодную рукоять, сомкнулись на ней. Не зря я тренировалась столько времени.
Рывок. Острое лезвие оказалось у его шеи. Там, где недавно касались мои губы… Нет. Не вспоминать.
Я нависла над ним, чувствуя, как дрожит рука от напряжения. Я вжимала кинжал так сильно, что на светлой коже выступила тонкая алая полоска.
Шрам на его скуле чуть сжался от ухмылки. Будто тоже насмехался надо мной, как и его обладатель. Как будто он знал: я не смогу. Как будто он был уверен, что я снова сломаюсь, опущу руку. Снова поверю… снова прощу.
Кровь стекала по его шее, по моим пальцам, сливаясь с отблесками заката. Рука дрожала всё сильнее. Не от ярости. Не от ненависти. От чего-то другого, чего я не хотела в себе признавать.
— Я предупреждал. Я говорил тебе с самого начала. Я — не герой. Я — чудовище. Ты сама пришла к монстру.
Визуализация
Приветствую в своей новой истории!
Всех нас хоть раз посещала мысль: «А что, если бы я тогда поступил иначе?» Что, если бы можно было вернуться в тот самый день, час, мгновение и все исправить?
Героине предоставится такая возможность!
Это будет увлекательно, присоединяйтесь!
Любовь, ненависть, ложь и доверие, нежность и страсть...
ГЛАВА 1. ЗНАК
Кассия
Колесо подпрыгнуло на камне, потом еще раз — и повозка жалобно скрипнула, накренившись на правый бок. Я едва не ударилась головой о стенку, успев выставить руку.
— Твою ж... — возница спрыгнул на землю, ругаясь сквозь зубы, — Леди, простите великодушно, ось полетела.
Я выглянула из повозки. Вечер опускался на столицу быстро, как это бывает ранней осенью — только что светило солнце, и вот уже фонарщики зажигают огни, а тени становятся длинными и густыми.
Я посмотрела по сторонам, улыбаясь. Прямо напротив, через дорогу, горели теплым светом витрины антикварной лавки. Филипп коллекционировал статуэтки — маленькие бронзовые фигурки диких животных.
— Ничего. Я уже не тороплюсь.
Похоже, это знак, что я не должна была ехать к тете сегодня. Значит, судьба велит купить мужу подарок.
Я расплатилась с возницей, велев ему чинить колесо без спешки, и направилась через дорогу. Колокольчик над дверью звякнул приветливо.
Я пробралась между этажеркой с фарфоровыми куклами и горкой старых книг к прилавку, за которым дремал старик с длинной седой бородой.
— Добрый вечер, — позвала она тихо.
Старик открыл глаза. Посмотрел на меня так внимательно, что даже стало не по себе. Будто видел не просто молодую женщину, а что-то за ней. Я проследила за его взглядом, оборачиваясь, но там не было ничего особенного. Может, что привиделось спросонья?!
— Ищете что-то, милая? — голос у него оказался скрипучий, но не злой.
— Муж коллекционирует статуэтки. Животные. У вас есть что-то особенное?
Старик крякнул, поднялся и поковылял вглубь лавки. Я слышала, как он ворчит, как шуршит чем-то, и позвякивает металлом.
Вернулся он с маленькой коробочкой в руках. Поставил на прилавок, откинул крышку.
На бархатной подушке лежал бронзовый волк с драгоценными камушками-глазками. Он стоял, подняв морду к небу, будто воя на луну.
— Изумительный, — выдохнула, дотрагиваясь до металла, — А почему у него такая странная шерсть?
— Символизирует волка в овечьей шкуре.
Я кивнула. Не только красиво, но и со смыслом, уверена, что Филипп оценит.
— Сколько?
Старик назвал цену. Дорого. Но я представила счастливое лицо мужа, когда он показывал ей свою коллекцию, вспомнила, как он гладил каждую фигурку, и решилась.
— Беру.
Мужчина заворачивал покупку медленно, с какой-то торжественностью. А когда протянул мне свёрток, вдруг сказал:
— Берегите себя, милая. Не все знаки — добрые.
Я удивилась, но переспрашивать не стала. Мало ли чудаковатых стариков в лавках?
Я вышла на улицу счастливая, держа подарок под мышкой. Возница уже починил колесо. Через полчаса я буду дома. Буду ужинать с любимым мужем. А перед тем смотреть, как он распаковывает подарок раньше времени, потому что я не умею хранить секреты. Да и зачем откладывать делать приятное?!
Это куда лучше вечера в компании кумушек, обсуждающих последние сплетни.
Неделя после свадьбы была лучшей в моей жизни.
Я просыпалась каждое утро в руках мужа. Филипп обнимал меня во сне, прижимал к себе, будто боялся потерять. Вдыхала запах его парфюма, слушала ровное дыхание и думала: «Я самая счастливая женщина в королевстве».
Мы завтракали вместе. Он сам наливал мне чай, поправлял выбившийся локон, целовал в висок перед уходом на службу. Он начальник Тайной канцелярии — самый молодой за всю историю. Важный, занятой, но для меня у него всегда находится время.
Вечерами мы гуляли в саду. Филипп рассказывал смешные истории о своих подчинённых. Я смеялась, прижималась к его плечу и чувствовала себя под защитой.
Отца не стало три месяца назад. Мы перенесли свадебную церемонию на месяц, чтобы выждать положенный траур. Филипп не дал впасть в уныние, окружил заботой и теплом. Он просто был со мной. Привозил цветы, сидел рядом, когда я плакала, держал за руку на похоронах. Он окружил меня заботой и теплом так плотно, что я постепенно начала оттаивать. Начала снова улыбаться. Начала верить, что жизнь продолжается.
Мне хотелось отдавать что-то в ответ, делать для него что-то приятное, даже такие незначительные мелочи наподобие этой статуэтки. Счастье же в мелочах.
Дом встретил меня тишиной и теплом. В прихожей горел камин, пахло яблоками и корицей — экономка знала, что я люблю этот запах. Я сбросила узкие туфли, повесила накидку на крючок и прислушалась.
Тихо.
— Милый, ты дома? — негромко позвала я с порога, но ответа не было.
Скорее всего, опять пропадает в кабинете. У него слишком много дел. Я улыбнулась своим мыслям, представила, как он сидит за столом, склонившись над бумагами и хмурит лоб. Таким я любила его особенно — сосредоточенным, серьезным, чуть уставшим.
Я направилась на второй этаж. На лестнице что-то блеснуло под ногами. Я наклонилась и подняла серебряную заколку — тонкую, изящную, с маленьким сапфиром. Покрутила в пальцах, рассматривая.
Вивиан. Вчера она заезжала «проведать молодых», пила с нами чай, примеряла мои украшения. Похоже, обронила. Надо будет вернуть при следующей встрече.
Я сунула заколку в карман и пошла дальше. Коридор второго этажа тонул в полумраке — лампы не горели, только из чуть приоткрытой двери кабинета пробивалась узкая полоска света.
Я улыбнулась. Точно, он там.
Подошла ближе, уже придумывая, как войду — тихо, чтобы напугать, или, наоборот, громко, с порога: «Сюрприз!» — и тут же замерла.
Из-за приоткрытой двери доносились звуки.
Сначала я не поняла, что это. Какие-то ритмичные удары, тяжелое дыхание, приглушенные голоса. Подумала, может, Филипп тренируется с мечом? У него в кабинете стояли учебные клинки. Но зачем тренироваться в такое время, да еще с кем-то?
Я сделала шаг ближе. Еще один. Прислушалась.
— Прогнись, — донеслось хриплое. Голос грубый и жесткий. Таким я его никогда не слышала, — Еще...
Кровь отхлынула от лица. Я замерла, боясь дышать.
— Я уже неделю на сухом пайке с этим бревном в постели, — продолжал тот же голос. Голос моего мужа, — Думал, сойду с ума от скуки. Наконец, она уехала в гости, задушила меня своим вниманием.
Потом женский смех — тихий, мурлыкающий. Я знала этот смех.
— Бедненький, — пропела Вивиан, — Как ты вообще выдерживаешь эту дурочку?
— Ради места в Совете можно и потерпеть, — Филипп усмехнулся. — Оно того стоит. Еще немного, и я получу ее голос. А потом можно будет и от бревна избавиться.
У меня потемнело в глазах. Статуэтка выскользнула из ослабевших пальцев и с глухим стуком упала на пол.
***
А ВОТ И НАШИ ПРЕДАТЕЛИ:
ПРЕКРАСНЫЕ СНАРУЖИ, НО ГНИЛЫЕ ВНУТРИ
ГЛАВА 2. Не делай трагедии...
Кассия
В кабинете мгновенно стихло.
Я смотрела на дверь и не могла пошевелиться. Ноги приросли к полу, руки тряслись, сердце колотилось где-то в горле, мешая дышать. В голове пульсировала только одна мысль: «Это неправда. Это сон. Сейчас я проснусь».
Но дверь распахнулась.
На пороге стоял Филипп. Рубашка расстегнута, волосы взлохмачены, на лице — не стыд, не раскаяние, а досада. Легкая, почти скучающая досада человека, которого отвлекли от приятного занятия.
Хотелось зажмуриться, прогнать наваждение.
За его спиной мелькнула тень женского силуэта. Вивиан не показалась, но я видела край шелка и ее обнаженную руку, лениво поправляющую волосы.
— Кассия, — сказал Филипп ровно, — Ты же должна была быть у тетушки до завтра.
Я открыла рот, но звук не шел. Только хриплый, чужой выдох.
— Что... что ты здесь делаешь? — наконец выдавила я. Ничего глупее спросить не могла…
Сейчас я чувствовала себя полной дурой.
Филипп устало вздохнул, тоже, по-видимому, оценивая мою умственные способности. Но я сейчас вообще не могла соображать. В голове стоял кисель. Густой, как готовит миссис Фруст…
И спроси меня что-то простое, что знает даже ребенок, не ответила бы.
— А на что это похоже, дорогая?
Вивиан все же выскользнула из-за его плеча. Она поправила свое фиолетовое платье, задержав руки на бедрах чуть дольше, чем требовалось, чтобы ткань легла идеально. Распущенные волосы цвета воронова крыла взбила пальцами, откидывая их назад, чтобы они легли на плечи тяжелыми волнами. Припухшие губы растянулись в улыбке. Не виноватой, не смущенной. Самодовольной.
Я смотрела на эту улыбку и вспоминала, как она целовала меня в щеку перед свадьбой и шептала: «Ты будешь самой счастливой». Как поправляла фату, как завязывала ленты на моем платье, как смеялась, когда я волновалась перед выходом.
Теперь эти губы целовали моего мужа.
— Ой, Кассия, не делай трагедии, — протянула она, и голос ее звучал так, будто она утешала капризного ребенка, который расстроился из-за сломанной игрушки, — Ты же знаешь, мужчинам бывает недостаточно одной жены. Ничего страшного не случилось.
Она говорила это так легко, так буднично, будто речь шла о пустяке. Будто она не занималась любовью с моим мужем минуту назад. Будто не стонала на весь кабинет. Будто не разрушала мою жизнь…
Вивиан протиснулась мимо Филиппа, задевая его бедром — специально, медленно, чтобы я видела эту фамильярность. Ее пальцы скользнули по его плечу, задержались на мгновение, погладили ткань рубашки.
— До встречи.
Она вышла, покачивая бедрами, оставляя за собой шлейф цветочных духов. Женщина, у которой не было совести, ушла. Вивиан, которую я называла сестрой. Еще недавно она помогала организовать мою свадьбу. Мы вместе ездили по лавкам, выбирали подвенечное платье, спорили о фасонах, смеялись над неудачными вариантами.
Почему? Как можно было поступить так со мной? Мы же дружили. Мы же росли вместе. Мы же делили секреты, мечты, страхи. Я доверяла ей больше, чем кому-либо. И она знала это. Знала, как сильно я люблю Филиппа.
Я бросила последний взгляд ей в спину и с трудом вернула его на мужа. Я смотрела на него и чувствовала, как что-то внутри меня что-то теплое, живое, что верило в людей, медленно умирает. Сворачивается, как увядший лист, чернеет по краям и рассыпается в прах.
— Все из-за места в Совете? — спросила глухо, — Ты женился на мне только ради голоса?
Как я могла быть такой слепой? Ничего не замечать…
Филипп устало вздохнул, поправил ворот рубашки, задержал пальцы на пуговицах, будто собирался застегнуться, но передумал.
— Кассия, это всего лишь близость, — сказал он мягко, тем самым голосом, которым успокаивал меня, когда я плакала на похоронах отца. Тем же голосом, которым клялся в вечной любви, — Мужские потребности. А люблю я тебя. Тебя я берегу, оберегаю, лелею. А с ней…
Он сделал шаг ко мне, протянул руку, чтобы коснуться моего лица — так, как делал сотни раз раньше. Его пальцы почти коснулись моей щеки, и я отшатнулась, будто от удара.
— Не трогай меня, — выдохнула я, — Не смей ко мне больше приближаться. Никогда. Слышишь меня? Никогда.
— Ну вот, я и говорю, — покачал он головой, и в голосе его появилась раздражающая снисходительность, — Ты слишком впечатлительная. Слишком эмоциональная. Ты просто успокойся, выпей воды, ляг отдохни. Завтра посмотришь на это иначе.
Он говорил со мной как с больной. Как с истеричкой, у которой случился припадок.
Я смотрела в его красивое лицо — идеальные черты, правильные пропорции, выразительные зеленые глаза — и не понимала, как могла любить этого человека. Как могла видеть в нем защитника, опору, будущее. Как могла доверить ему свою жизнь, свое сердце, свою память об отце.
— Убирайся, — сказала я тихо.
Филипп нахмурился, будто не расслышал.
— Что?
— Убирайся из моего дома. Из моей жизни. Я не хочу тебя видеть.
Он усмехнулся.
— Это не твой дом, Кассия. Это — мой дом. Твой отец оставил все мне. И ты — тоже мне. По закону, по крови, по клятве. Ты — моя жена. И никуда ты от меня не денешься.
Он шагнул ко мне, и я отступила. Шаг, еще шаг. Пока не уперлась спиной в холодную стену.
— Успокойся, — повторил он, нависая надо мной, загораживая свет, — Ляг, отдохни. Завтра мы поговорим спокойно. И ты поймешь, что все не так страшно, как тебе кажется.
Его рука снова потянулась ко мне — к лицу, к волосам. Я дернулась, ударилась затылком о стену, но боли не почувствовала. Только глухую ярость, которая поднималась из самого низа живота, захлестывала грудь.
— Не прикасайся ко мне, — прошипела я, — Ты слышишь? Не смей прикасаться ко мне своими грязными руками.
Филипп замер. На его лице промелькнуло что-то, похожее на удивление, потом на злость. Он выдохнул.
— Ты просто устала, — сказал он, все же отступая, — Перенервничала. Я дам тебе время остыть и принять новую реальность.
Он развернулся и вышел из кабинета, оставив меня одну.
Я стояла, прижавшись спиной к стене, и смотрела на закрытую дверь. В ушах все еще звучали их голоса. Ее стоны. Его хриплое дыхание. Слова, которые они говорили обо мне — «бревно», «дурочка», «задушила своим вниманием».
Где-то внизу хлопнула входная дверь. Филипп ушел.
Я медленно сползла по стене, села на пол, поджав колени к груди. Руки дрожали, губы тряслись, но слез не было. Глаза были сухими, как пустыня. Как мое сердце, которое только что сожгли дотла.
Передо мной лежала бронзовая морда волка. Я подняла статуэтку, провела пальцами по холодному металлу. Волк в овечьей шкуре… Как символично.
— Ты была дурой, Кассия, — сказала я себе вслух, — Ты верила в сказку. А сказки не существуют.
Филипп сказал, что я никуда не денусь. Я его жена и дом принадлежит ему.
Нет. Жить с ним я не стану. Я разведусь с ним.
С меня будто спала пелена.
Вся влюбленность, которая застилала глаза столько месяцев, которая заставляла сердце биться чаще при звуке его шагов, которая превращала мир в розовый туман, была вырвана с корнем его предательством. Резко, жестоко, одним ударом. Филипп вырвал её с корнем, и теперь на том месте, где росло что-то теплое и живое, зияла черная, кровоточащая рана.
Голова вновь стала соображать. Включилась. Через боль, через разрывающее нутро осознание, что всё было ложью. Через унижение, которое жгло щеки ярче любой пощечины. Но включилась. Я снова видела мир не сквозь призму «он любит меня», а так, как он есть — холодным, жестоким, опасным.
И я стала осознавать, в какой ситуации оказалась. И самое страшное — я сама себя в неё загнала. Своими руками. Своей слепотой, наивной и доверчивой любовью.
Я сама подписала все документы, доверившись мужу, не читая, не глядя. Слепая и глупая!
Как можно было в здравом уме так поступить?
Я не находила ответа на этот вопрос. Сидела на холодном полу, прижимая к груди статуэтку, и прокручивала в голове те моменты, когда ставила подпись под документами. Он говорил: «Не утомляй себя чтением, милая, это скучные юридические формулировки». И я улыбалась, думала, какой он заботливый, как бережет меня от скуки.
Я верила в сказку, которую сама себе придумала, нарядила в белое платье, украсила цветами и назвала «наша любовь».
А он в это время строил схемы. Планировал, как избавиться от меня, когда я перестану быть нужной. Смеялся с любовницей над моей наивностью.
Любовь — зло. Она превращает тебя в размазню, в зависимое создание, которое не может без чужого человека. Ты перестаешь быть собой. Ты становишься его тенью. Ты отдаёшь ему всё: деньги, дом, сердце, голову. А он берёт, пользуется, а потом выбрасывает, как ненужную вещь.
Заставила себя встать. Но не пошла в спальню, чтобы прилечь и отдохнуть, как сказал Филипп. И так уже слишком много наотдыхалась, что потеряла все. Некогда было разлеживаться, нужно что-то решать.
Я выгляжу настолько дурой, что он даже не счёл нужным извиняться. Даже не придумал оправдания, кроме жалкого «это всего лишь близость». Он просто оставил меня одну в кабинете, где ещё не выветрился запах её духов, где на столе остались следы их присутствия. Он был уверен, что я никуда не денусь. Что проглочу обиду, поплачу в подушку и завтра же буду улыбаться ему за завтраком, делая вид, что ничего не случилось. Потому что куда я пойду? Кому я нужна? Что я могу без него?
Он прав. Сейчас — ничего. Но я не собираюсь оставаться «никем».
Я зашла в его кабинет. Нет, кабинет отца… Бумаги были разбросаны по полу. Я скривилась, но прошла дальше.
Нужно предпринять хоть что-то. Может, найти все документы и уничтожить? Мысль вспыхнула и погасла также быстро. Но у него имеются заверенные копии. Филипп в отличие от меня дураком не был.
Мне нужно что-то, что поможет при разводе вернуть хотя бы свое родовое поместье!
Если ему так нужно место в Совете, может, обменять всё на него?
Что, если я предложу ему сделку? Он хочет голос моего рода в Совете — это единственное, ради чего он вообще на мне женился. Значит, этот голос — его главная цель. Всё остальное — деньги, дом, активы — приятное дополнение, но не более. А что, если я скажу ему: ты получишь голос, но взамен я забираю поместье? Дом отца. Единственное, что по-настоящему ценно для меня.
Ничего другого не приходило на ум.
***
Девочки, история пишется в рамках литмоба "Прошлое (не) изменить" 18+, уверена вам что-то приглянется:
https://litnet.com/shrt/K6Ky
7 историй, героини которых попробуют переписать свою судьбу, избежать смерти или предательства. Они возвращаются в прошлое, чтобы предотвратить катастрофу, изменившую их жизнь.
ГЛАВА 3. Смерть нечаянно нагрянет, когда ее совсем не ждешь…
Кассия
Филипп вернулся утром. Где его носило всю ночь меня больше не волновало. Был ли он на работе или пропадал у Вивьен, а может, у какой-нибудь другой любовницы… Какая разница? Вчера я думала, что больно будет узнать об одной. Сегодня я понимала: их может быть сотня, и это не изменит ровно ничего. Он просто играл роль, пока я не отдала ему всё, что он хотел.
Слуг в доме не было. Филипп предварительно всех отпустил, чтобы не было лишних свидетелей того, что происходит в этом доме. Лишь повар оставался на кухне, но он никогда не покидает ее пределы без особой надобности.
В доме стояла звенящая тишина, как у меня в душе. Я сегодня так и не заснула, и ничего не ела.
Ещё вчера утром я просыпалась в его руках и считала себя самой счастливой женщиной в мире. Ещё вчера я выбирала подарок для него, улыбалась своим мыслям, строила планы на будущее. А теперь сижу здесь совершенно пустая.
Шаги приблизились. Дверь в гостиную открылась, и на пороге появился Филипп.
— Кассия, — он вошёл, устало улыбаясь, будто вчера ничего не произошло. — Ужасный день на работе, — он прошёл к креслу, опустился в него, откинув голову на спинку. Он выглядел уставшим, но довольным. — Наконец, добились ареста этого темного мага. Монтре, помнишь?
Конечно, я помнила. В королевстве один Дамиан Монтре. Темный маг. Изгнанник. Тот, чьё имя запрещено произносить при дворе. Тот, кого боятся даже в Тайной канцелярии.
— Его арестовали? — переспросила я равнодушно.
Филипп кивнул, довольно улыбаясь. В его глазах мелькнуло что-то, чего я раньше не замечала — торжество. Не просто удовлетворение от хорошо выполненной работы, а личное, почти болезненное торжество человека, который наконец-то отомстил старому врагу.
— Я почти полгода добивался весомых оснований, — он говорил лениво, растягивая слова, наслаждаясь каждым звуком. — Он умён, этот Монтре. Очень умён. Каждый раз ему удавалось меня переиграть. Но теперь… — он хищно усмехнулся, — Доказательства неопровержимы. Свидетели дали показания. Совет проголосует за казнь. И я буду тем, кто поставил последнюю точку в деле десятилетней давности. Теперь с ним всё кончено.