Искусство на службе идеи

Послушание авторитету: эксперимент Милгрэма

Третий, самый тревожный из классических экспериментов провёл в начале 1960-х годов Стэнли Милгрэм, отталкиваясь от вопроса, который волновал его после Нюрнбергского процесса: как обычные, не патологически жестокие люди могли участвовать в чудовищных преступлениях нацистского режима, ссылаясь на то, что просто выполняли приказы? В эксперименте Милгрэма испытуемым — обычным добровольцам, набранным по объявлению, — предлагалось, играя роль «учителя», наказывать «ученика» (на самом деле актёра, никакому реальному удару не подвергавшегося) всё более сильным электрическим разрядом за каждую ошибку, повинуясь указаниям экспериментатора в белом халате. Большинство участников, несмотря на явную обеспокоенность, доходило до подачи разрядов, обозначенных на панели как опасные для жизни, — просто потому, что человек в халате авторитетно повторял: «Эксперимент требует, чтобы вы продолжали».

Эксперимент Милгрэма — прямое психологическое объяснение того, как устроена, например, конфликтогенность тоталитарного режима, о которой говорилось в курсе политической конфликтологии: политический контроль в таком режиме основан на терроре, но приводят этот террор в исполнение не какие-то особые, отобранные по признаку жестокости люди, а самые обычные исполнители, для которых распоряжение легитимного, облечённого властью источника оказывается достаточным основанием, чтобы заглушить собственные моральные сомнения. Немецко-американский философ Ханна Арендт, наблюдавшая на процессе над нацистским чиновником Адольфом Эйхманом не монстра, а поразительно заурядного бюрократа, ввела для этого явления формулу «банальность зла» — идея о том, что самые страшные преступления идеологических режимов совершаются не столько фанатиками, сколько людьми, разучившимися задавать себе вопрос, правильно ли то, что им приказано делать.

Семья как первая школа идеологии

Наконец, стоит вернуться к самому внутреннему кругу схемы из предыдущей главы — культуре семьи — и спросить, откуда вообще берётся тот фундамент, на котором позже надстраиваются и групповая идентичность, и склонность к конформности, и готовность подчиняться авторитету. Политологи, изучающие так называемую политическую социализацию — процесс усвоения ребёнком политических представлений своего общества, — единодушны в том, что именно семья, а не школа и не государство, закладывает самые ранние и самые устойчивые политические установки: отношение к власти, доверие или недоверие к государственным институтам, сама эмоциональная окраска слов «родина», «начальник», «закон» усваиваются ребёнком задолго до того, как он способен сформулировать хоть какое-то сознательное политическое мнение, — просто по интонации, с которой эти слова произносятся дома.

Именно поэтому тоталитарные режимы XX века, как будет подробно показано в следующей главе, никогда не ограничивались воздействием на взрослых, а вкладывали огромные ресурсы именно в детские и молодёжные организации: если идеологии удаётся закрепиться в сознании прежде, чем рядом с семейным влиянием появится какая-либо конкурирующая точка зрения, то дальнейшая работа с эффектами Тэшфела, Аша и Милгрэма уже ложится на подготовленную, восприимчивую почву. Ребёнок, с раннего возраста приученный делить мир на своих и чужих определённым образом, приученный доверять единодушию группы и не подвергать сомнению распоряжения облечённого символами авторитета взрослого, вырастает не в жертву пропаганды в узком смысле слова, а в человека, для которого предложенная идеология действительно ощущается как нечто «своё» — не навязанное извне, а естественно продолженное из самого раннего, самого интимного опыта.

Дети режима: пионерия, гитлерюгенд и воспитание нового человека

Предыдущая глава закончилась выводом, показавшимся, возможно, слишком абстрактным: тоталитарные режимы стремятся добраться до ребёнка раньше, чем это успеет сделать что-либо конкурирующее. На практике этот вывод воплотился в одном из самых узнаваемых институтов XX века — государственной детской и молодёжной организации, обязательной или полуобязательной для целого поколения, — и сравнение того, как устроен был этот институт в разных странах, показывает удивительное структурное сходство при полностью противоположном идеологическом содержании.

Пионерия и комсомол: возраст, ритуал, символ

В Советском Союзе путь идеологического взросления был выстроен почти по-военному чётко и делился на возрастные ступени. С семи лет ребёнок вступал в октябрята — уже на этом этапе он получал звёздочку с портретом маленького Ленина, которую полагалось носить на груди. С девяти-десяти лет наступал черёд пионерской организации: торжественный приём в пионеры сопровождался клятвой, повязыванием красного галстука — символа частицы революционного знамени, — и в этом ритуале, если использовать понятия, знакомые по главе о политической культуре из введения книги, соединялись сразу все три её уровня: когнитивный (ребёнок заучивал текст торжественного обещания), эмоциональный (само действо обставлялось с достаточной торжественностью, чтобы вызвать сильное переживание) и ценностный (принадлежность к пионерии однозначно оценивалась как почётная, а исключение из неё — как позорное наказание). С четырнадцати лет наиболее сознательная часть молодёжи вступала в комсомол — Всесоюзный ленинский коммунистический союз молодёжи, уже не детскую, а вполне серьёзную политическую организацию, членство в которой существенно облегчало дальнейшее поступление в вуз или партию.

Гитлерюгенд: параллельная лестница

В нацистской Германии сложилась структурно поразительно похожая, хотя и наполненная противоположным содержанием система. Организация «Гитлерюгенд» (Hitlerjugend, «гитлеровская молодёжь») объединяла подростков от четырнадцати до восемнадцати лет, а для более младших существовала своя ступень — «Юнгфольк» («юный народ») для мальчиков десяти-четырнадцати лет, со своими отдельными организациями для девочек. Как и в советской системе, здесь была форма, был ритуал торжественного приёма с клятвой на верность фюреру, были значки за прохождение спортивных и идеологических нормативов. К концу 1930-х годов членство в гитлерюгенде стало фактически обязательным для всех «арийских» детей соответствующего возраста, а сама организация занималась военно-спортивной подготовкой, туристическими походами, идеологическими лагерями — тем же набором активностей, что и советские пионерские лагеря, только под другими лозунгами.

Балилла в Италии и юные пионеры в Китае

Похожую структуру можно обнаружить и в фашистской Италии, где детская организация «Балилла» (Opera Nazionale Balilla), названная в честь легендарного генуэзского подростка, будто бы бросившего камень в австрийского солдата и положившего начало восстанию, объединяла мальчиков восьми-четырнадцати лет в военизированные отряды с собственной формой и ритуалами присяги режиму, — а для более старших существовала организация «Авангардисты». В маоистском Китае, о котором шла речь в главе о культурной революции, существовала своя пионерская организация — Шаосяньдуй, «отряды красных галстуков», — созданная по образцу советской пионерии почти сразу после образования КНР в 1949 году, вплоть до заимствования самого красного галстука как символа частицы революционного знамени.

Одна архитектура, разное содержание

Стоит на минуту отвлечься от перечисления фактов и задать вопрос: почему настолько разные по идеологии режимы — интернационалистский коммунизм, расовый национал-социализм, итальянский фашизм, маоизм — независимо друг от друга пришли к одной и той же архитектуре детской организации: форма, возрастные ступени, торжественный ритуал приёма, значок или галстук как видимый символ принадлежности, летние лагеря вдали от семьи? Ответ вытекает напрямую из психологических механизмов, разобранных в предыдущей главе. Форма и значок работают на эффект социальной идентичности Тэшфела — мгновенно и зримо разделяют мир на своих и чужих, причём чужими в этой логике незаметно оказываются даже собственные родители, если они по каким-то причинам недостаточно идейны. Ритуал торжественного обещания, произносимого хором вместе со сверстниками, работает на эффект конформности Аша — трудно усомниться в клятве, которую с воодушевлением повторяет вся шеренга рядом с тобой. Иерархия вожатых, командиров отряда, взрослых кураторов работает на эффект послушания авторитету, исследованный Милгрэмом, причём в куда более мягкой, воспитательной форме, чем в его лабораторном эксперименте, но с той же базовой логикой: старший в форме знает лучше, и его распоряжение не подлежит обсуждению. А летний лагерь, разлучающий ребёнка с семьёй на недели, ослабляет как раз тот самый первый, самый интимный круг влияния — культуру семьи, — временно замещая его культурой группы, полностью выстроенной государством.

Красные галстуки и коричневые рубашки: разная цена одного и того же механизма

Разница между советским, нацистским, итальянским и китайским вариантами этой архитектуры — не в её психологическом устройстве, а в её моральном содержании: одна и та же машина воспитания нового человека в одном случае учила детей интернациональной солидарности и труду, а в другом — расовой ненависти и готовности к войне. История гитлерюгенда закончилась особенно мрачно: к последним месяцам Второй мировой войны, когда регулярная немецкая армия была почти обескровлена, именно подростков из этой организации, вчерашних тринадцати-шестнадцатилетних мальчишек, режим массово бросал на фронт защищать Берлин, — жуткое, почти буквальное подтверждение того, что детская идеологическая организация в тоталитарном государстве создавалась не только ради воспитания, но и как прямой ресурс государства, которым оно готово было распорядиться в момент крайней необходимости, не считаясь с ценой.

Советская пионерия и комсомол такого трагического финала избежали, но и они по мере смягчения самого режима, особенно в застойные десятилетия, о которых шла речь в одной из предыдущих глав, постепенно превращались из инструмента искреннего идеологического воспитания в формальный, всё менее наполненный подлинной верой ритуал — ещё одно свидетельство того, о чём уже говорилось в этой книге: идеологический контроль, каким бы продуманным ни был его психологический механизм, со временем неизбежно выдыхается, если не подпитывается искренней убеждённостью хотя бы части тех, кто этот механизм приводит в действие.

Механизмы убеждения: почему пропаганда действует не через логику

Если предыдущие главы объясняли, как идеология закрепляется в человеке через институты — семью, детскую организацию, ритуал группы, — то эта глава возвращается к вопросу, заданному ещё во введении книги: почему для убеждения массовой аудитории почти никогда не хватает одних только аргументов и почему на помощь им раз за разом приходило искусство. Ответ современной психологии звучит немного обескураживающе для всякого, кто верит в силу разумного довода: человеческое сознание устроено так, что убедительность высказывания и его логическая обоснованность — вещи гораздо менее связанные между собой, чем хотелось бы думать.

Эффект иллюзии правды

Один из самых надёжно подтверждённых феноменов когнитивной психологии носит название эффекта иллюзии правды: чем чаще человек слышит одно и то же утверждение, тем более истинным оно ему начинает казаться — вне всякой зависимости от того, приводились ли когда-либо доказательства в его пользу. Мозг, судя по всему, использует простое эвристическое правило: знакомое воспринимается как более вероятно верное, потому что в обычной жизни повторяемость информации действительно часто коррелирует с её надёжностью — слух, который повторяют многие независимые друг от друга источники, и правда с большей вероятностью окажется правдой, чем слух с одним источником. Но это же самое эвристическое правило легко обмануть, если повторять одно и то же утверждение из единственного источника — просто много раз.

Именно этим объясняется навязчивая, на первый взгляд избыточная повторяемость идеологических лозунгов, транспарантов и плакатов, о которой шла речь в главе о визуальном языке массовой мобилизации: один и тот же лозунг на первомайском шествии, в заводской многотиражке, на борту агитпоезда, в школьном учебнике — это не бедность фантазии идеологического аппарата, а точный, пусть и найденный интуитивно, расчёт на эффект иллюзии правды. Министр пропаганды нацистской Германии Йозеф Геббельс, судя по многочисленным свидетельствам современников, придерживался похожей интуиции задолго до того, как эффект получил научное название: простую мысль, повторённую тысячу раз, аудитория в конце концов начинает воспринимать как самоочевидную истину, не помня уже, откуда она вообще взялась.

Эмоция запоминается лучше довода

Второй важный психологический факт заключается в том, что человеческая память гораздо надёжнее фиксирует информацию, сопровождавшуюся сильной эмоцией, чем информацию, поданную нейтрально, — эволюционно это разумно: то, что вызвало страх или радость, с большей вероятностью имело значение для выживания, чем то, что оставило нас равнодушными. Отсюда прямо вытекает предпочтение, которое любая эффективная пропаганда отдаёт не сухому изложению фактов, а образам, вызывающим сильный эмоциональный отклик, — материнской фигуре с плаката «Родина-мать зовёт!», трагическому пафосу расстрела на Потёмкинской лестнице, ликующей толпе на демонстрации. Разобранные в предыдущих главах произведения искусства работали не потому, что содержали более убедительные доводы, чем газетная передовица, а потому, что доводы вообще не были их основным инструментом: они работали через прямую, минующую рациональное рассуждение эмоциональную реакцию, которая, в силу особенностей человеческой памяти, запоминается прочнее и глубже любого силлогизма.

Упрощение и разделение на чёрное и белое

Третий механизм — систематическое упрощение сложной, неоднозначной реальности до однозначного, легко категоризируемого сообщения. Психологи, изучающие когнитивные искажения, давно описали склонность человеческого мышления к так называемому чёрно-белому мышлению — тенденции воспринимать мир в категориях полностью хорошего и полностью плохого, без промежуточных, требующих усилия оттенков, особенно в состоянии тревоги или неопределённости, когда ресурсы сознания и без того истощены. Идеологическая пропаганда систематически эксплуатирует эту склонность: положительный герой соцреалистического романа или фильма, разобранного в одной из предыдущих глав, никогда не бывает сложным, внутренне противоречивым персонажем в духе романа девятнадцатого века, — он однозначно хорош, а его противник однозначно плох, потому что именно такая, упрощённая до предела картина мира легче всего усваивается и дольше всего удерживается сознанием, уставшим от подлинной сложности реальной жизни.

Козёл отпущения: психология поиска виноватого

Отдельного разговора заслуживает механизм, без которого не обходится практически ни одна массовая идеологическая кампания, — поиск конкретного, персонифицированного виновника всех бед. Социальные психологи связывают эту склонность с так называемой теорией фрустрации-агрессии: накопившееся у общества недовольство — экономическими трудностями, военными поражениями, социальной несправедливостью — требует выхода, а прямое обращение этой агрессии против подлинных, часто абстрактных и структурных причин проблемы психологически неудобно и труднодостижимо; куда проще и утешительнее направить накопившееся раздражение на конкретную, зримую группу, которую можно назвать врагом. Уже разобранная в курсе политической конфликтологии идея политического террора как «идеологемы» — то есть террора, оправдываемого не конкретной виной жертв, а самой логикой идеологии, — психологически опирается именно на этот механизм: обвинение вредителей, саботажников, «врагов народа» в сталинском терроре или евреев в нацистской пропаганде выполняло не столько информационную, сколько психотерапевтическую функцию для общества в целом, предлагая простое объяснение сложных бедствий и, что немаловажно, конкретный, зримый объект, на который можно направить накопившийся гнев.

Почему искусство эффективнее лозунга

Собрав вместе все три механизма — иллюзию правды, эмоциональную память и чёрно-белое упрощение, — легко увидеть, почему искусство на протяжении всей этой книги оказывалось куда более действенным идеологическим инструментом, чем прямое политическое высказывание. Плакат, песня, фильм, архитектурный образ соединяют в себе все три механизма разом: они легко тиражируются и повторяются (работает эффект иллюзии правды), они обращаются к чувству, а не к разуму (работает эмоциональная память), а художественная условность по самой своей природе тяготеет к однозначным, ясно читаемым образам героя и врага (работает упрощение). Учебник логики, сколь угодно убедительно изложенный, не может тягаться с плакатом Ираклия Тоидзе или маршем Дунаевского именно потому, что учебник апеллирует к той части сознания, которая устаёт быстрее и запоминает хуже всех прочих. Государства и движения XX века, интуитивно нащупавшие эту закономерность задолго до того, как психологи объяснили её механизм, сделали абсолютно рациональный, хотя и циничный выбор — вложились не в риторику, а в искусство.

Жизнь внутри чужой идеологии: двоемыслие и психологическое сопротивление

Четыре предыдущие главы описывали, как идеологии удаётся проникнуть в самый центр человеческой личности — через институты, через групповую идентичность, через эмоциональные образы искусства. Но было бы неверно рисовать человека тоталитарной эпохи безвольным сосудом, в который идеология вливается без остатка и без сопротивления. Психология знает и обратную сторону этого процесса — то, как сознание отдельного человека ухитряется сохранить внутреннюю целостность даже под давлением, которое, казалось бы, не оставляет для этого никакого пространства.

Когнитивный диссонанс: цена внутреннего противоречия

Американский психолог Леон Фестингер в 1950-е годы сформулировал теорию когнитивного диссонанса: человек испытывает психологический дискомфорт, когда одновременно удерживает в сознании два противоречащих друг другу убеждения или когда его убеждения расходятся с его собственным поведением, — и этот дискомфорт настолько неприятен, что психика находит способы его устранить, причём чаще всего не за счёт изменения поведения, а за счёт подгонки убеждений под уже совершённый поступок. Применительно к идеологии этот механизм объясняет на первый взгляд странный факт: люди, оказавшиеся вовлечёнными в идеологическую систему по стечению обстоятельств, а не по глубокому убеждению, — вступившие в партию ради карьеры, участвовавшие в демонстрации ради избежания неприятностей, — со временем нередко становятся куда более искренними, куда более убеждёнными её сторонниками, чем те, кто пришёл к ней сознательно. Легче поверить в правоту системы, которой уже служишь, чем жить с постоянным осознанием, что служишь тому, во что не веришь.

Публичное и приватное «я»

Из этого же психологического затруднения вырастает феномен, уже упоминавшийся в главе про застойные десятилетия советской истории под своим народным именем — «двоемыслие»: разделение личности на публичное, демонстрируемое обществу «я» и приватное, куда более критическое «я», существующее только на кухне, в дневнике, в разговоре с самым близким кругом. С точки зрения психологии, это не патология и не лицемерие в бытовом смысле слова, а вполне рабочий, экономный способ примирить требование социального конформизма, о котором говорилось в главе про эффект Аша, с сохранением внутренней автономии мышления: человек соглашается публично демонстрировать лояльность, которую в глубине души может и не разделять, потому что открытое несогласие обходится слишком дорого, а полное, безоговорочное внутреннее принятие системы — тоже требует издержек, на которые психика не всегда готова пойти.

Важно, впрочем, не путать это разделение с классическим литературным «двоемыслием» из антиутопии Джорджа Оруэлла, где герою предписывалось не просто скрывать несогласие, а искренне удерживать в сознании два взаимоисключающих убеждения одновременно, полностью веря в оба. Реальный советский или любой другой тоталитарный опыт чаще устроен мягче: человек прекрасно понимает, где заканчивается искренность и начинается ритуал, — и именно это понимание, при всей его психологической цене, оставляет пространство для внутренней независимости, которую внешнее принуждение полностью стереть не в силах.

Магнитофон как психологический клапан

С этой точки зрения по-новому раскрывается и уже рассказанная история магнитиздата — распространения песен Владимира Высоцкого и других неподцензурных исполнителей на бытовых магнитофонах. Функция этого явления была не только информационной — донести до слушателя тексты, которые государство не одобряло, — но и психотерапевтической в самом буквальном смысле: у человека, вынужденного постоянно поддерживать публичный, конформный фасад, должен быть хоть какой-то легальный или полулегальный канал для выражения того самого приватного «я», о котором шла речь выше, — и в советском обществе застойных десятилетий такими каналами служили магнитофонная запись, кухонный разговор, анекдот, рассказанный в узком кругу. Наличие подобных клапанов, судя по всему, позволяло системе продержаться дольше, чем она продержалась бы, если бы попыталась подавить и публичную, и приватную сферу жизни человека одновременно, — потому что психика, лишённая вообще всякого пространства для несогласия, склонна искать куда более разрушительные способы его выразить.

Что защищает человека лучше всего