Не принадлежать королю
- -
- 100%
- +
Маркус скользнул взглядом по строкам. Сначала он выхватил то, что давало его дому: узлы, квоты, сопровождение. А потом его взгляд сам собой зацепился за самое унизительное. «Личная лояльность Маркуса Морвейна… служит гарантией исполнения обязательств». Уголок его рта едва заметно дёрнулся. Не партнёр. Не союзник. Он — страховка. Залог, который Александр готов предъявить в любой момент, если Морвейны вдруг решат играть по своим правилам.
— Завтра в полдень, — не глядя на него, бросил Александр. — Прессконференция в главном зале особняка. Пусть все видят, что дом Арден и дом Морвейн теперь не просто партнёры — мы единое целое.
Маркус не кивнул. Просто стоял, и в груди гудела натянутая струна.
— Она не придёт по доброй воле, — сказал он ровно.
Александр наконец поднял глаза. В них не было ни осуждения, ни одобрения — только холодный расчёт.
— Добрая воля — роскошь, которую мы не можем себе позволить. Ты знаешь, что делать.
Маркус знал. Лучше, чем ктолибо. Он вышел из кабинета. Тяжёлые двери закрылись за ним с глухим стуком, похожим на щелчок капкана. Коридор тянулся вперёд тёмной лентой. Каждый шаг отдавался в груди тяжёлым ритмом. Перед глазами вспыхивал упрямый взгляд Валерии, её сжатые губы. Её независимость не раздражала — она возбудала его, разжигала азарт.
Сегодня он не сломает её. Не так. Он хотел, чтобы она сама пришла к нему, чтобы гордость рассыпалась в пыль, а из горла вырвалось: «Пожалуйста». Это будет его триумфом.
Но сейчас зверь рвался наружу, требуя выхода. Напряжение стягивало мышцы, будто он вот вот сорвётся в трансформацию.
В приватной зоне особняка его уже ждал Даниил. Тихое, полутёмное помещение, куда редко заглядывали слуги. Даниил сидел в глубоком кресле, лениво вращая в пальцах бокал. На губах играла знакомая полуулыбка.
— Вижу, ты сейчас взорвёшься, — протянул он насмешливо. — Разговор с Александром оставил на тебе царапины?
Маркус остановился напротив, тяжело дыша. Кулаки сжимались и разжимались сами собой.
— Мне нужно расслабиться, — голос звучал низко, почти рыком. — Иначе я разнесу здесь стены.
Даниил понимающе кивнул, но тут же стал серьёзнее и чуть наклонил голову, словно проверяя, насколько Маркус сейчас способен слышать.
— А договор? Всё в порядке? Никаких ловушек, о которых ты не хочешь говорить вслух?
Маркус коротко хмыкнул.
— Ловушек хватает. Но они все на поверхности. Александр не дурак, чтобы прятать их между строк.
Даниил помолчал секунду, будто подбирая слова, и тихо спросил:
— Там ни слова про артефакт подавления силы. Это… намеренно?
Маркус резко выдохнул, будто этот вопрос ударил его в самое уязвимое место.
— Конечно намеренно. Это только на устных договорённостях. На доверии, которого тут ни у кого нет.
— Доверии? — Даниил скептически приподнял бровь. — Звучит как самообман.
— Это не самообман, это расчёт, — процедил Маркус. — Если в договоре появится хоть строчка про подавление силы, Дамиан и его совет тут же поднимут головы. Нас заподозрят в заговоре, в планировании мятежа, в попытке создать оружие против самих основ власти. И тогда не будет никакого союза — будет показательная расправа.
Даниил медленно кивнул, будто взвешивая эти слова.
— Значит, всё держится на честном слове Александра.
— На честном слове и на том, что он слишком жаден до контроля, чтобы рисковать всем ради одного сомнительного преимущества, — процедил Маркус.— Ему выгоднее держать меня на коротком поводке, чем пытаться полностью обездвижить.
— Поводке, — эхом повторил Даниил, и в его голосе скользнуло чтото похожее на жалость, которую он тут же спрятал за привычной насмешливой интонацией. — Ну, хоть поводки бывают разными. Главное, чтобы не душили.
— Этот душит, — глухо бросил Маркус.
На секунду повисла тишина. Потом Даниил чуть подался вперёд, понизив голос так, чтобы его не услышал никто, даже тени в углах комнаты.
— Ты обещал мне артефакт. Ты всё ещё собираешься его передать?
Маркус на миг замер, а потом коротко и жёстко кивнул.
— Собираюсь. Но не здесь. Не сейчас. Если Дамиан про это узнает, нам обоим не жить. Для него это не будет выглядеть как просто сделка — это готовый приговор за мятеж.
Даниил чуть прищурился, будто оценивая, насколько далеко Маркус готов зайти.
— Тогда действуй, когда сможешь. Мне он нужен не для того, чтобы свергать корону. Мне нужно знать, что я могу себя защитить, если эта игра выйдет из под контроля.
— Я знаю, — так же тихо ответил Маркус. — И я его тебе передам. Но пока мы должны выглядеть так, будто у нас нет никаких секретов.
Даниил снова откинулся в кресле и криво усмехнулся.
— Ладно. Тогда давай сбросим это давление. Быстро, без лишних эмоций.
Маркус коротко кивнул. Даниил щёлкнул пальцами. Через минуту к ним подошла темноволосая женщина в струящемся платье. Глаза опущены, движения плавные и покорные. Она знала, что от неё требуется.
Они прошли в смежную комнату. Свет приглушён, воздух густой от напряжения и запаха дорогого парфюма. Он не стал снимать с неё платье — только резко приспустил штаны, задрал подол, повернул лицом к стене и указал упереться руками в холодную каменную кладку.
— Не оборачивайся, — бросил глухо.
Она послушно прижалась ладонями к стене, выгнув спину. Он сжал её грудь жёстко, до боли. Толчки были сильными и резкими — он брал то, что ему нужно, без оглядки на чувства. Её стоны звучали в тишине: непонятно, от удовольствия или от боли, и эта неопределённость только распаляла его.
Но даже сквозь эту грубую, яростную механику он не чувствовал ничего. Внутри по-прежнему клубилась тугая, злая пустота, и зверь лишь скребся, не находя облегчения. Напряжение только нарастало.
Тогда он закрыл глаза. Перед ним вспыхнуло лицо Валерии. Её упрямый взгляд. Он представил, как она сопротивляется, как смотрит на него, как в её глазах мелькает гнев. Вообразил её тело — неподатливое, желанное, будто созданное, чтобы бросать ему вызов. Только эта картина прорвала плотину. Напряжение рванулось наружу. Он содрогнулся.
Когда всё закончилось, он даже не взглянул на женщину. Просто резко вышел из неё. Она рухнула на пол, уткнувшись лицом в ладони, и из груди вырвались тихие, сдавленные рыдания. Он не задержался ни на секунду. Просто вышел из комнаты, не сказав ни слова.
Тишина коридора легла на плечи, как тяжёлый плащ, сейчас остался только холод мрамора и запах воска — особняк будто подчёркивал, что чувства здесь не имеют цены. Впереди его ждала другая сцена, гораздо более опасная.
Его шаги по полу звучали как удары молота. Он знал, что Валерия там. Чувствовал её запах ещё до того, как подошёл к двери.
Дверь распахнулась без стука. Он вошёл резко, властно, не давая ей времени на подготовку. Валерия стояла у окна, глядя на густой старый парк. Высокие деревья смыкались кронами, образуя тёмный, почти мистический купол. Лунный свет ложился на листву серебряными пятнами. Её плечи были напряжены, а спина прямая, как натянутая струна. Она повернулась, когда услышала шаги, и тело едва заметно вздрогнуло. Он шагнул к ней.
На миг мелькнуло чтото похожее на хищную игривость. Маркус протянул руку и взял Валерию за кисть, собираясь поднести костяшки её пальцев к губам.
— А знаешь, сегодня у меня хорошее настроение, — произнёс с едва уловимой усмешкой.
Прежде чем его губы коснулись кожи, Валерия резко отдёрнула руку. Её ноздри дрогнули, и по лицу скользнула тень отвращения. От него пахло чужими духами — тяжёлыми, навязчивыми. Она отступила на полшага. Взгляд скользнул ниже — и она заметила, как ткань его штанов натянулась. Кровь отхлынула от лица, в груди всё сжалось от ужаса и брезгливости. Она сжала пальцы в кулаки так, что ногти впились в кожу, и заставила себя не отводить взгляд.
— Ты только что… — она оборвала фразу, голос прозвучал жёстко. — Ты не теряешь времени.
Вместо оправданий Маркус лишь слегка приподнял бровь, а потом на губах расцвела ленивая, откровенно порочная улыбка. Он не отводил взгляда, позволяя ей видеть в нём каждую каплю похоти, каждую искру желания. Смотрел так откровенно, будто раздевал глазами, смакуя каждую линию её тела, каждый дрожащий нерв.
Он шагнул ближе, голос упал до шёпота:
— А что ты хотела? Чтобы я ждал до брачной ночи? Не переживай. Я представлял тебя, когда её брал.
Валерия побледнела, будто из неё выбили весь воздух.
— Ты мне противен, — выговорила она тихо. — Всё в тебе. Твоя власть, твои игры, твоя звериная природа… и особенно то, как ты обращаешься с людьми, будто они — просто инструменты.
Маркус даже не поморщился. Напротив, её слова, кажется, только разожгли в нём тёмный азарт. Он сделал ещё один шаг вперёд.
— Противоречие тебя красит, птичка моя, — прошептал он, голос стал низким. — Чем сильнее ты отталкиваешь меня, тем сильнее я хочу тебя. Это не просто желание. Это инстинкт. Мой зверь чует твою силу — и он хочет её подчинить.
Тут он заметил, что на её руке нет кольца. Того самого, которое он лично надел ей на палец. Холодная хищная ярость вспыхнула в нём.
— Ты думаешь, если ты избавилась от кольца, то это что-то изменит? — его голос прозвучал в тишине как удар хлыста. — Ты бросаешь мне вызов, Валерия? И я его принимаю.
Она медленно подняла голову, в её глазах было только упрямство и холодная решимость.
— Я не принимаю то, что мне навязывают, — ответила она твёрдо, поднимая подбородок.
Это только раззадорило его. Её непокорность была как искра, падающая на сухую траву.
Маркус сократил расстояние между ними до опасной близости. Ещё шаг — и он уже нависал над ней, заставляя запрокинуть голову, чтобы смотреть ему в глаза.
— Ты не понимаешь, как это работает, — прошептал он. — Чем сильнее ты сопротивляешься, тем больше ты становишься моей.
Прежде чем она успела что-то сказать, он притянул её к себе. Резко, без предупреждения, но не грубо — скорее как человек, который наконец-то схватил то, что так долго ускользало.
Его губы прижались к её шее. Под ними бешено бился её пульс — быстрый, испуганный, но такой живой.
А потом он сделал то, что давно хотел. Древний, звериный жест владения, в котором не осталось ничего человеческого — только инстинкт и власть. Со всей этой необузданной силой он впился зубами в её шею, оставляя на ней свою метку, глубокий, рваный след, который уже не исчезнет.
---
Когда тяжёлые двери за Маркусом закрылись, Александр не сразу вернулся к бумагам. Он сидел, глядя на пустой стул напротив, будто на нём всё ещё оставался след напряжения, которое притащил с собой Маркус.
Мысли сами собой свернули к тому завтраку. Валерия тогда была прямой и неудобной — именно такой, какой и должна быть наследница дома Арден. Её вопрос Даниилу прозвучал как обвинение: «Что тебе пообещали за этот союз?» А Даниил, как всегда, прикрыл правду насмешливой интонацией: «Артефакт подавления силы. Для страховки». Александр помнил, как тогда сдержал улыбку. Потому что «страховка» в устах Даниила означала не защиту, а амбиции. А амбиции — это всегда рычаг.
Он медленно провёл пальцем по краю стола. «Пусть Маркус обещает артефакт. Пусть Даниил ждёт его, как спасения. Пока они верят, что у них есть план, они предсказуемы. А предсказуемость — это контроль».
Дамиан и Совет увидели бы в этом заговоре угрозу трону. Александр видел в этом удобную механику: Маркус, одержимый идеей тайного козыря, будет осторожнее, чем если бы у него вообще ничего не было. А Даниил, уверенный в своей страховке, станет чуть менее опасным.
Он потянулся к чашке остывшего чая, сделал глоток и поморщился.
Завтра всё встанет на свои места. Союз будет закреплён, Валерия войдёт в систему, а Маркус станет её главным противовесом. Александр снова посмотрел на пустой стул.
— Вы думаете, что играете, — тихо произнёс он в тишину кабинета. — А на самом деле вы просто двигаетесь по тем линиям, которые я для вас прочертил.
В этот момент дверь приоткрылась, и в кабинет вошёл Клавдий — личный помощник Александра, человек, который знал все его секреты и никогда не задавал лишних вопросов, если только это не касалось исполнения приказов. В руках он держал планшет и тонкую папку с пометками.
— Последние правки по сценарию пресс-конференции, — спокойно произнёс Клавдий, кладя планшет перед Александром. — Служба безопасности подтвердила расстановку постов. И ещё: представитель Совета запрашивал подтверждение присутствия куратора от дома Арден в совете безопасности. Я ответил, что вопрос закрыт, но… они настаивают на письменном подтверждении.
Александр едва заметно нахмурился, но это был не гнев — скорее лёгкая досада на необходимость тратить время на формальности.
— Пусть настаивают. Мы дадим подтверждение, но не раньше завтрашнего полудня. После подписания договора.
Клавдий чуть склонил голову.
— Есть ещё один момент. Журналисты уже запрашивают комментарии о «дополнительных гарантиях» союза. Похоже, слухи о… специфическом характере обязательств пошли по закрытым каналам.
Александр сухо усмехнулся.
— Слухи всегда идут вперёд событий. Пусть идут. Главное, чтобы они шли по нужным маршрутам.
Клавдий выдержал паузу, будто подбирая слова.
— И насчёт артефакта… информатор сообщает, что Даниил всё чаще поднимает эту тему. Он начинает терять терпение.
Александр откинулся на спинку кресла и на секунду прикрыл глаза.
— Терпение — не его сильная сторона. Пусть теряет. Это даже полезно.
— Но если он начнёт действовать без оглядки…
— Он не начнёт, — оборвал Александр. — Пока он думает, что артефакт — это его страховка, он будет ждать. Ожидание делает людей осторожнее.
Клавдий снова склонил голову, принимая объяснение.
— Тогда я подтверждаю финальные распоряжения по безопасности на завтра.
— Подтверди, — кивнул Александр. — И проследи, чтобы в зале не было ни одного лишнего микрофона. Ни одного лишнего взгляда. Завтра мы не просто подписываем договор — мы показываем, кто здесь диктует правила.
Когда дверь за Клавдием закрылась, Александр снова остался наедине с тишиной кабинета. Он взял планшет, быстро пролистал сценарий пресс-конференции, поставил подпись на одном из листов и отложил его в сторону.
«Завтра всё станет официальным, — подумал он. — Союз, брак, обязательства. А их маленькие секреты останутся их маленькими секретами. Пока они не мешают моим планам, это мне даже на руку».
Глава 8. Волна.
Всё внутри Валерии сжалось в одну горячую, пульсирующую точку там, где Маркус оставил метку: кожа под следом горела, будто в неё вбили раскалённый гвоздь, а боль, не растекаясь, стягивалась в узел — и лопнула с тихим треском, как ломается тонкий лёд под тяжёлым шагом. Из неё вырвалась волна энергии — невидимая, но ощутимая, как внезапный порыв ледяного ветра посреди удушливой жары. Она прокатилась по всему дому, ударила в стены, в окна, в кости тех, кто был рядом, и на секунду всё замерло: часы перестали тикать, пламя свечей застыло неподвижными языками, воздух стал густым, словно сироп, и даже пыль, висевшая в лучах заката, повисла в нём, как крошечные застывшие звёзды.
Маркус стоял над ней, тяжело дыша, ещё не отойдя от собственной вспышки власти, от своего звериного, слепого желания подчинить. Он только что оставил на шее Валерии метку — свой знак, своё «ты моя». В тот миг он чувствовал себя победителем — и вдруг земля ушла из-под ног. Волна ударила его в грудь, как удар кулака. Его зверь взвыл внутри от ярости — будто кто-то дёрнул за цепь, которой он и так едва сдерживался. Маркус пошатнулся и схватился за спинку стула, костяшки побелели, а дерево под его пальцами жалобно скрипнуло.
— Что… — прохрипел он, но слово утонуло в странной, звенящей тишине.
Он почувствовал, как её сила сорвалась с цепи — и этот момент был одновременно самым прекрасным и самым пугающим из всего, что он знал. Его собственные когти на секунду прорвали кожу на пальцах, и он сжал кулаки до хруста, чтобы не сорваться в трансформацию. Валерия смотрела на него, но взгляд её уже был пустым, её здесь уже не было. А потом её глаза вспыхнули — холодным лунным светом, будто внутри неё зажглось древнее пламя. Зрачки растворились в этом сиянии, и на мгновение она стала не человеком, а проводником чего-то гораздо большего. В тот же миг по её коже побежали тонкие светящиеся линии. Они расползались от метки на шее вниз, по ключицам, по плечам, словно сама сила искала выход, прокладывая себе путь сквозь вены и кости. Линии мерцали, пульсировали в такт тому, что больше не было её сердцем, а было чем-то иным, бескрайним и холодным. А из её горла вырвались слова — как эхо, как отголосок древнего, божественного голоса, который звучал сквозь неё:
— Имя моё растворяется в лунном свете. Пусть тот, кто слышит тишину, не отводит взгляда. Буря придёт, и только тишина сможет её удержать.
Слова повисли в воздухе, тяжёлые и холодные, как капли ртути, и растворились в тишине, оставив после себя лишь лёгкое дрожание воздуха. Светящиеся трещины на её коже на миг стали ярче, откликнулись на произнесённые слова, а потом начали медленно тускнеть, втягиваясь обратно, будто сила забирала с собой последнее тепло.
По комнате прокатился ледяной сквозняк, которого секунду назад не было. А потом она упала. Просто перестала стоять. Колени подкосились, руки безвольно скользнули вниз, и она рухнула на пол, как сломанная кукла, у которой оборвали все нити. Её пульс слабел, становился всё тише, всё реже, а потом… остановился.
Тишина накрыла комнату. Абсолютная. Она была не спокойной, а мёртвой — такой, когда даже мысль замирает, боясь нарушить её. В комнату вбежали слуги, но тут же замерли на пороге, натолкнувшись на невидимую стену. А следом появились те, кто имел право здесь быть: отец Валерии подошёл к окну, сжимая кулаки так, что на его руках вздулись вены, а лицо стало серым, как пепел. Даниил, скрестив руки, смотрел на Валерию с каким-то странным, почти отстранённым выражением, пытаясь убедить себя, что всё это — не по-настоящему.
— Она симулирует, — бросил он, но голос прозвучал неуверенно, как если бы он пытался убедить в этом самого себя. — Это трюк, чтобы сорвать наш договор.
— Замолчи, — голос отца прозвучал резко и беспощадно. — Ты разве не чувствуешь? Это не трюк.
Даниил хотел возразить, но не смог. Потому что тишина была неправильной. Она не была спокойной. Она была мёртвой, такой, когда сердце боится биться, чтобы не нарушить её. Отец шагнул к дочери, опустился на колени, провёл дрожащими пальцами по её холодной щеке. Он прижал пальцы к шее, задержал дыхание и резко поднял глаза на слуг.
— Вызовите скорую, — приказал он, и в его голосе впервые за долгое время прозвучала настоящая паника. — Немедленно. И пусть едут быстро. Без задержек.
Слуга кивнул и исчез за дверью.
Маркус всё ещё стоял посреди комнаты, будто окаменев. Он не отводил взгляда от Валерии, лежащей на полу, и впервые в жизни не знал, что делать. Его звериная природа требовала действовать, рвать, ломать, требовала крови, но он не понимал чьей. Он видел, как бледнеет её кожа, как исчезают последние отблески лунного света, как угасают тонкие серебряные линии, оставляя после себя лишь едва заметные шрамы, похожие на морозные узоры. Это пугало его сильнее любой битвы.
— Нет, — прошептал он, шагнув вперёд, но тут же замер, потому что волна силы снова прокатилась по комнате, и ему показалось, что даже воздух стал слишком тяжёлым, чтобы дышать. — Не смей… не смей уходить.
Но Валерия уже не слышала.
Скорая приехала раньше, чем кто-либо успел осознать, сколько прошло времени. Сирена ворвалась в тишину поместья, как грубый, настойчивый крик, который отказывался считаться с магией и волчьими законами. Машина затормозила у крыльца с визгом шин, двери распахнулись, и медики выскочили наружу — чёткие, быстрые, привыкшие не верить в чудеса и проклятия, а только в протоколы и цифры. Они ворвались в комнату: холодные руки, быстрые голоса, команды, которые никто не слышал, потому что в ушах у всех звенело от странной тишины. Они начали реанимацию: проверка пульса, кислород, разряд.
Фельдшеры работали по протоколу, но каждое движение давалось чуть тяжелее. В глазах врачей мелькало замешательство — казалось реальность вдруг перестала подчиняться учебникам. Один из них склонился над Валерией, прижал пальцы к шее, задержал дыхание на секунду, надеясь, что пульс всё-таки появится сам, и резко кивнул напарнику.
— Работаем! Разряд!
И в тот момент, когда ток прошёл по её телу, комната словно вздохнула — негромко, болезненно, как если бы сама магия сопротивлялась этому грубому вмешательству. Все присутствующие в комнате на секунду замерли, почувствовав, как воздух внезапно стал гуще.
---
Дамиан в этот момент сидел в своём кабинете, окружённый бумагами, отчётами и тишиной, которая казалась ему слишком плотной. И внезапно эта тишина треснула. Не звуком — а именно отсутствием звука. Кто-то выключил весь мир, оставив только один тон, одну ноту, которая вибрировала прямо в груди, проникая глубже в кожу и кости. Он замер, рука зависла над документом. В глазах потемнело на долю секунды, а потом он увидел длинный коридор, залитый лунным светом, и в конце — её. Не образ и не воспоминание. Настоящее.
Дамиан резко встал, опрокинув кресло. Трубка телефона оказалась в руке раньше, чем он успел подумать.
— Костя, — голос прозвучал низко, с той самой интонацией, от которой у его помощников по спине бежали мурашки. — Отмени все встречи. Набери Майю и Лиама: я выезжаю, они знают что делать.
Помощник начал было возражать, привычно напоминая про протоколы, про безопасность, про то, что король не действует в одиночку в экстренных ситуациях, но Дамиан оборвал:
— Никаких протоколов. Я сам заберу её.
И бросил трубку. Он не стал ждать лифта — сбежал по служебной лестнице, перепрыгивая через три ступени, так, что эхо его шагов ударялось о каменные стены и улетало вперёд, будто торопило его. В гараже пахло резиной, холодным металлом и бензином — запах, который всегда казался ему запахом движения, запахом возможности успеть.
Чёрный седан стоял наготове, как хищник, замерший в ожидании приказа. Дамиан рванул дверь, скользнул на водительское сиденье, и в тот момент, когда его пальцы сомкнулись на руле, он почувствовал, как эта нота в груди стала громче. Она больше не была просто вибрацией — она стала компасом, стрелкой, которая дрожала, указывая направление. Ключ щёлкнул, мотор радостно взвыл, что наконец-то сможет выпустить всю свою силу. Дамиан вдавил педаль в пол, и машина рванула вперёд, разрывая тишину гаража.
Он не смотрел в зеркала, не проверял полосы — он смотрел только вперёд, туда, где эта нота становилась невыносимо острой. Было ощущение, что сама дорога сопротивлялась его скорости, растягиваясь и замедляясь, издеваясь над его спешкой. Город мелькал за окном рваными кусками: серые фасады, светофоры, пешеходы, застывшие в мгновенных силуэтах. Дамиан не видел их. Он видел только дорогу, которая нарочно изгибалась, петляла, тянулась, как вязкая смола. Каждый поворот он брал чуть резче, чем позволяли правила, каждый километр давал ощущение, что время течёт медленнее, чем нужно, будто мир решил, что эта секунда важнее всех остальных.
На подъезде к особняку дорога пошла вверх, по извилистому серпантину среди старых деревьев. Ветви нависали над дорогой, тени ложились на стекло, и на несколько секунд мир сузился до узкой полосы асфальта и этого нарастающего, невыносимого чувства, что он опаздывает. Когда машина вылетела на подъездную аллею, ворота уже были распахнуты — охрана получила сигнал заранее, но даже они застыли, увидев, кто сидит за рулём. Дамиан не дал машине полностью остановиться — вылетел из неё, когда она ещё катилась по инерции, и рванул к главному входу.
Воздух здесь был другим — тяжелым, ощущалось что особняк сам удерживал внутри какую-то силу, как бутылка удерживает пузырьки газа. Дамиан почувствовал её кожей, как электрический разряд, и понял: он не опоздал. Пока не опоздал. Он рванул к двери, не замечая ни охраны, ни камер, ни людей, которые замирали, видя его. Для них он в этот момент был не просто королём — он был самой властью, которая не спрашивает разрешения.
Когда Дамиан вошёл в комнату, запах ударил его первым: запах летней, прохладной ночи и цветов жасмина. Запах, который он не мог забыть, хотя никогда не вдыхал его раньше. Запах, который был ему знаком до дрожи, будто он знал его из снов, которые не помнил.
Перед ним разворачивалась сцена, в которой не было места для церемоний и титулов: врачи суетились над Валерией, их движения были быстрыми, но будто вязли в густой, неестественной тишине. На её груди ритмично опускался и поднимался мешок Амбу, рядом щёлкали приборы, кто-то выкрикивал цифры. Реанимация шла полным ходом.