Ненужная Жена Звёздного Командующего

Павел положил документы на стол так аккуратно, будто ставил чашку с чаем.

Ни злости. Ни спешки. Ни вины.

Просто тонкая папка с синим зажимом, две ручки рядом и его ровный голос:

— Вера, давай без сцен.

Она смотрела не на папку. На его руку. На безымянный палец, где ещё утром было кольцо. Сейчас на коже осталась только светлая полоска.

Странно. Семь лет брака — и в итоге от них осталась полоска.

— Без сцен? — переспросила она.

Павел вздохнул. Не устало даже — терпеливо. Как взрослый человек вздыхает рядом с ребёнком, который никак не может понять простую вещь.

— Да. Без истерик, обвинений и драматических фраз. Мы оба взрослые люди.

Вера усмехнулась. Тихо, почти беззвучно. В горле стоял ком, но смех всё равно вырвался. Нелепый, сухой.

На кухне пахло кофе, мокрой шерстью от её пальто и чужими духами.

Сладкими. Дорогими. Совсем не её.

Этот запах держался в квартире уже третий день. На подушке в гостевой комнате. На полотенце в ванной. На Павловой рубашке, которую он сегодня даже не потрудился спрятать в корзину.

Вера сначала убеждала себя, что ей кажется. Потом — что это коллега обняла его на корпоративе. Потом — что она просто устала.

Павел всегда говорил, что она слишком много додумывает.

Теперь на столе лежали документы, и додумывать больше было нечего.

— Ты давно всё подготовил? — спросила она.

— Достаточно давно, чтобы сделать это спокойно.

Спокойно.

Как будто речь шла о продаже старого шкафа.

Вера медленно вытерла ладони о джинсы. Пальцы были холодные. Очень холодные, хотя в квартире работало отопление.

— А Кира?

При имени дочери Павел чуть отвёл взгляд. На секунду. Потом снова посмотрел прямо.

— Вот поэтому я и хочу, чтобы мы всё решили цивилизованно.

Вера почувствовала, как внутри что-то оборвалось.

Не громко. Не больно сразу. Просто — щёлкнуло.

— Что значит “цивилизованно”?

Павел подвинул к ней папку.

— Я предлагаю временно определить место проживания Киры со мной.

Вера моргнула.

Один раз. Второй.

Слова не сразу сложились в смысл.

— Что?

— Вера, ты сейчас нестабильна.

Она отодвинулась от стола, будто папка могла обжечь.

— Я нестабильна?

— Ты сама себя слышишь? — Павел говорил всё тем же ровным тоном. — Последние месяцы ты постоянно на нервах. Срываешься, плачешь, не спишь. Кира всё это видит.

— Потому что ты мне врал.

— Не начинай.

— Потому что ты приводил её сюда?

Он помолчал.

И этого молчания хватило.

Вера вцепилась пальцами в край стола. Перед глазами на секунду поплыло. Кухня, белая плитка, чашка с недопитым кофе, магнитик с моря, который Кира привезла прошлым летом. Маленький розовый крабик держался на холодильнике криво, на одном слабом магните.

Кира тогда сказала: “Мама, если он упадёт, значит, море зовёт нас обратно”.

Крабик не падал.

Всё остальное — да.

— Ты приводил её сюда, — повторила Вера. Уже тише.

— Это не имеет отношения к делу.

— В нашу квартиру.

— Формально квартира оформлена на меня.

Она посмотрела на него.

Вот теперь он наконец сказал честно.

Не “наш дом”. Не “семья”. Не “мы решим”.

Оформлена на меня.

— Понятно.

Павел снова вздохнул. Он даже выглядел расстроенным. Не виноватым — именно расстроенным, что разговор идёт не так удобно, как он рассчитывал.

— Вера, я не запрещаю тебе видеть Киру. Я просто хочу, чтобы у ребёнка была стабильность.

— Стабильность — это когда отец месяцами врёт её матери?

— Стабильность — это когда мать не устраивает сцены при ребёнке.

— Я при ней не устраивала сцен.

— Пока нет.

Он достал из папки ещё один лист.

Вера не сразу поняла, что видит. Характеристика от школьного психолога. Выписки. Какие-то распечатанные сообщения. Её сообщения. Обрезанные так, чтобы она выглядела истеричной.

“Я больше так не могу”.

“Ты меня уничтожаешь”.

“Не забирай у меня Киру”.

Она вспомнила, как писала это ночью, сидя на полу в ванной, чтобы дочь не услышала. Павел тогда не отвечал. Просто собирал.

Собирал её боль как доказательства.

— Ты совсем… — Вера не договорила.

Слова закончились.

Павел положил ладонь поверх документов.

— Я не хочу войны. Но если ты начнёшь, мне придётся защищать ребёнка.

Ребёнка.

Не нашу дочь.

Ребёнка.

Телефон на столе коротко дрогнул. Экран вспыхнул.

Кира.

Вера потянулась к телефону, но Павел оказался быстрее. Он даже не взял его — просто накрыл экран ладонью.

— Сначала подпиши.

Вера медленно подняла на него глаза.

— Убери руку.

— Не надо сейчас разговаривать с ней в таком состоянии.

— Убери руку от моего телефона.

Голос сорвался, стал чужим. Резким. Павел чуть поморщился, будто она подтвердила всё, что он о ней написал.

— Вот об этом я и говорю.

Вера резко встала. Стул ударился о стену. На кухне стало слишком тесно. Воздуха не хватало. Чужие духи лезли в горло, сладкие, липкие, тошнотворные.

Она схватила телефон. Павел не удерживал. Только посмотрел с таким усталым превосходством, что ей захотелось швырнуть в него папку. Не потому, что помогло бы. Просто чтобы хоть что-то разбилось снаружи, а не внутри.

На экране было сообщение от Киры:

“Мама, ты скоро? Я нарисовала тебе ракету. Мы полетим туда, где никто не ругается?”

Вера прочитала. Один раз. Второй.

Буквы поплыли.

Она прижала телефон к груди.

— Я заберу её сегодня.

— Нет.

Так просто.

Одно слово.

Как дверь перед лицом.

— Ты не можешь мне запретить.

— Сегодня — могу. Она у моей матери. И я предупредил, чтобы тебя не пускали, пока мы всё не обсудим спокойно.

Вера даже не сразу поняла, что он сказал.

— Ты… что сделал?

— Я поступил как отец.

И вот тогда ей стало страшно по-настоящему.

Не больно. Не обидно. Страшно.

Потому что перед ней сидел человек, с которым она засыпала рядом семь лет. Человек, которому она доверяла дочь, документы, счета, пароли, слабость, усталость, своё некрасивое утреннее лицо, свои страхи.

И этот человек уже давно воевал против неё.

Тихо. Аккуратно. Спокойно.

Павел поднял ручку и положил поверх папки.

— Подпиши развод, Вера. Не делай хуже.

Она посмотрела на ручку.

Потом на него.

— Хуже для кого?

Впервые за весь разговор его лицо изменилось. Совсем немного. В уголках губ появилась жёсткость.

— Для себя.

Вера взяла пальто со спинки стула. Руки дрожали так сильно, что рукав не сразу нашёлся. Она надела ботинки, не застегнув молнию. Телефон с сообщением Киры был зажат в ладони.

— Куда ты?

— За дочерью.

— Вера.

Она уже открыла дверь.

— Вера, остановись.

Она вышла на лестничную площадку.

За спиной Павел сказал громче:

— Ты и так всё проиграла.

Дверь закрылась.

Не хлопнула. Просто щёлкнул замок.

В подъезде пахло сыростью и чьим-то ужином. На третьем этаже плакал ребёнок. Где-то за стеной работал телевизор. Всё было обычным, слишком обычным для момента, когда у тебя забирают жизнь.

На улице шёл дождь.

Мелкий, холодный, ноябрьский. Он сразу забрался под воротник, в волосы, за шиворот. Вера пошла быстро, почти бегом, не разбирая дороги. Ей надо было добраться до машины. Доехать до свекрови. Увидеть Киру. Обнять. Сказать, что мама рядом. Что никто никуда её не заберёт.

Телефон снова зазвонил.

Павел.

Она сбросила.

Он позвонил снова.

Она остановилась у пешеходного перехода. Машины шли плотным потоком, фары размазывались по мокрому асфальту. Дождь стекал по лицу, и уже было непонятно, плачет она или нет.

Телефон продолжал вибрировать.

Вера ответила.

— Не звони мне.

— Ты сейчас совершаешь ошибку, — сказал Павел. Даже через телефон его голос оставался ровным. — Если ты приедешь к моей матери в таком состоянии, я вызову полицию.

— Попробуй.

— Вера, послушай себя.

— Нет. Это ты меня послушай. Я не подпишу ничего, пока не увижу дочь.

Пауза.

Потом он сказал тихо:

— Не делай хуже. Ты и так всё проиграла.

Светофор сменился.

Вера шагнула вперёд.

В этот момент из-за поворота вылетела машина.

Она увидела только белый свет. Слишком яркий. Слишком близкий.

Кто-то закричал.

Телефон выскользнул из пальцев.

На мокром асфальте вспыхнул экран. Сообщение Киры всё ещё светилось:

“Мама, ты скоро?”

Вера хотела ответить.

Хотела сказать: “Скоро, маленькая. Я уже иду”.

Но тело вдруг стало лёгким, как будто его больше не держала земля.

Боли почти не было.

Только удар. Холод. Дождь на губах.

И чья-то далёкая фраза:

— Женщина меня слышит? Эй! Не закрывайте глаза!

Она пыталась не закрывать.

Правда пыталась.

Перед глазами плыло лицо Киры — смешная чёлка, звёздочки на пижаме, рисунок ракеты. Потом кухня. Папка. Рука Павла на её телефоне.

Нет.

Нет, я не проиграла.

Я ещё не…

Темнота пришла не сразу.

Сначала исчез шум машин. Потом дождь. Потом холод.

А потом стало тихо.

Так тихо, будто мир выключили.

Она очнулась от холода.

Не от боли. Не от голосов. От холода под щекой.

Вера вдохнула — и закашлялась.

Воздух был странный. Резкий. Пах лекарствами, металлом и чем-то горьким, как озон после грозы. Под пальцами был не асфальт. Не больничная простыня. Не плитка подъезда.

Металл.

Ледяной, гладкий металл.

Она попыталась подняться, но тело не послушалось. Руки дрожали. В голове шумело. Где-то над виском что-то пульсировало, будто под кожу вставили раскалённую иглу.

Вокруг говорили.

Голоса были чужими. Слова — непонятными. Резкими, ломаными, будто кто-то включил радио между станциями.

— …протокол… нестабильна…

— …трибунал…

— …командующий…

Вера открыла глаза.

Над ней был не потолок больницы.

Высоко-высоко уходили тёмные стены, пересечённые тонкими синими линиями света. Воздух дрожал от тихого гула. Рядом стояли люди в чёрной форме. Не врачи. Не полицейские. На их плечах мерцали холодные знаки, похожие на осколки звёзд.

Она хотела спросить, где она.

Но из горла вышел только хрип.

Люди расступились.

К ней подошёл мужчина.

Высокий. В чёрной форме с жёстким воротом. Лицо резкое, неподвижное, красивое так, как бывает красивым нож — пока он лежит на столе и ещё никого не коснулся. У виска под кожей слабо светилась тонкая синяя линия.

Он смотрел на неё без облегчения.

Без жалости.

Так, будто её пробуждение было плохой новостью.

Вера попыталась отползти, но ладонь скользнула по металлу.

Мужчина остановился рядом. Его голос прозвучал ровно, холодно, почти устало:

— Очнулась. Жаль.

Глава 2. Ненужная жена

— Очнулась. Жаль.

Вера моргнула.

Сначала она решила, что ослышалась. После аварии люди не говорят так. После аварии спрашивают: “Вы меня слышите?” или “Где болит?”. В крайнем случае кричат, зовут врачей, суетятся.

Этот мужчина не суетился.

Он стоял рядом, высокий, в чёрной форме, и смотрел на неё так, будто она не выжила, а испортила ему тщательно составленный план.

Вера попыталась вдохнуть глубже — и снова закашлялась. Воздух резал горло. Пахло лекарствами, холодным металлом и озоном, как после удара молнии.

— Где… — язык не сразу послушался. — Где я?

Мужчина слегка повернул голову.

Кто-то за его плечом произнёс несколько резких слов. Вера не поняла ни звука. Будто язык был человеческий, но все буквы в нём переломали и сложили заново.

В виске вспыхнула боль.

Она вскрикнула и прижала ладонь к голове.

Перед глазами на секунду всплыли странные полупрозрачные символы. Они дрожали, рассыпались, снова складывались. Внутри черепа что-то щёлкнуло — тонко, неприятно.

И чужая речь вдруг стала понятной.

Не полностью. С обрывами. С задержкой. Но смысл начал проступать.

— …нейроперевод нестабилен, — сказал кто-то справа. — Повреждение после перегрузки.

— Она симулировала и не такое, — бросил другой голос.

Вера повернула голову.

Рядом стоял мужчина шире первого, с тяжёлым прямым взглядом. На лице — шрам у губы. Одна рука была неестественно неподвижной, словно под перчаткой скрывался металл. Он смотрел на неё с такой ненавистью, что Вера невольно отодвинулась.

Тело плохо слушалось.

Чужое.

Эта мысль пришла внезапно и ударила сильнее боли.

Вера посмотрела на свои руки.

Тонкие пальцы. Бледная кожа. На запястье — слабая золотистая линия, будто под кожей тлела тонкая нить света. Ногти короткие, аккуратные, не её. Кольца не было. На ладони — маленький шрам, которого раньше не было.

Не её рука.

Она резко села.

Голова закружилась. Пол ушёл куда-то вбок. Двое людей в форме сразу шагнули к ней.

— Не трогайте! — Вера выставила руку.

Они замерли не потому, что испугались. Потому что мужчина в чёрной форме поднял ладонь.

Один жест — и все остановились.

Вера сглотнула.

— Кто вы? Где моя дочь?

При слове “дочь” мужчина чуть прищурился. Совсем немного, но она заметила.

— Достаточно, Лира.

Это имя прозвучало как удар.

— Я не Лира.

Он посмотрел на неё без малейшего удивления.

— Конечно.

— Я не Лира, — повторила Вера громче. — Меня зовут Вера. Вера Соколова. Я… я попала в аварию. Я переходила дорогу. Там была машина. Телефон… Кира…

Голос сорвался.

Она вдруг ясно вспомнила экран на мокром асфальте.

“Мама, ты скоро?”

Вера судорожно вдохнула.

— Мне нужно позвонить. Где мой телефон?

Мужчина молчал.

Тот, со шрамом, усмехнулся коротко и зло.

— Телефон, командующий. Новая версия.

Командующий.

Слово не сразу закрепилось в голове. Оно было слишком чужим. Слишком большим для комнаты, где она сидела на ледяном полу в неизвестной одежде и пыталась понять, почему её тело ей не принадлежит.

Вера посмотрела на мужчину в чёрном.

— Вы врач?

— Нет.

— Тогда позовите врача.

— Он уже здесь.

Из-за спины командующего вышел третий мужчина. Светлая форма, почти белая. Худой, высокий, с очень спокойным лицом и глазами человека, который привык замечать всё. Он присел рядом, но не слишком близко.

— Леди Арден, — сказал он мягче остальных. — Посмотрите на меня.

— Я не леди Арден.

— Хорошо, — кивнул он так, будто это не имело значения. — Как вас зовут?

— Вера.

— Полное имя?

— Вера Соколова.

Он не улыбнулся. Не сказал, что она бредит. Просто перевёл взгляд на её зрачки, потом на дрожащие пальцы.

— Возраст?

— Тридцать четыре.

Мужчина в белой форме замер на долю секунды.

— Тело Лиры Арден — двадцать семь стандартных лет, — сказал он тихо.

Тело.

Вера почувствовала, как холод поднимается от пола выше, к груди.

— Что значит “тело”?

Командующий резко посмотрел на врача.

Тот поднялся.

— Нейросдвиг возможен после перегрузки, но…

— Но? — спросил командующий.

Врач помолчал.

— Реакции не совпадают.

Тот, со шрамом, шагнул ближе.

— Не совпадают? Она всегда умела играть. Особенно когда пахло трибуналом.

Трибунал.

Вера ухватилась за это слово.

— Какой трибунал?

Командующий наконец снова посмотрел на неё.

Его глаза были серыми. Не просто холодными — пустыми, как зимнее небо перед снегом. Красивое лицо, но в нём не было ни жалости, ни сомнения.

— Через час вы предстанете перед военным трибуналом Астерры.

Вера медленно покачала головой.

— Нет. Нет, вы ошиблись. Я не…

— Вам предъявлены обвинения в государственной измене, передаче военных кодов врагу, гибели седьмой эскадры и содействии атаке на гражданские сектора.

Слова падали одно за другим.

Государственная измена.

Военные коды.

Гибель.

Эскадра.

Вера слушала и не могла связать это с собой. Она ещё час назад стояла на мокрой улице. Ещё час назад Павел говорил, что она всё проиграла. Ещё час назад её дочь ждала рисунок с ракетой.

А теперь какой-то чужой мужчина объявлял ей военный трибунал.

— Я никого не убивала, — прошептала она.

Мужчина со шрамом резко шагнул вперёд.

— Скажи это семьям погибших.

Вера вздрогнула.

Командующий даже не повернулся к нему, но произнёс:

— Нокс.

Одно слово. Тот сразу остановился, хотя было видно — ему стоило усилия не сорваться.

Нокс.

Значит, его звали Нокс.

Вера запомнила не потому, что хотела. Просто страх иногда делает память острой.

— Послушайте, — она попыталась подняться, но ноги подогнулись. — Я не понимаю, что происходит. Я не знаю, кто такая Лира. Я не знаю, кто вы. Мне нужно домой. Мне нужно к дочери.

Командующий подошёл ближе.

Она невольно отпрянула.

Он заметил.

Его лицо не изменилось, но взгляд стал чуть внимательнее.

— Домой? — спросил он.

— Да.

— Ваш дом уничтожил доверие этой планеты.

— Это не мой дом!

— Ваше имя — Лира Арден.

— Нет!

Она крикнула слишком громко. В комнате стало тихо.

Гул в стенах будто усилился.

Вера тяжело дышала. Сердце било в рёбра изнутри. Слишком быстро. Слишком больно. Это сердце тоже было чужим, но страх в нём был её.

— Я Вера, — сказала она уже тише. — Я не знаю вашу Лиру. Я не знаю вашу Астерру. Я не знаю, почему вы все на меня так смотрите. Я умерла… кажется. Там была машина. Дождь. Моя дочь…

Она замолчала, потому что поняла: чем больше говорит, тем хуже звучит.

Нокс смотрел на неё с открытым презрением.

Врач — с тревожным интересом.

Командующий — так, будто решал, какую часть её слов можно использовать против неё.

— Элиан, — сказал он.

Врач чуть повернулся.

— Да, командующий.

— Она транспортабельна?

Вера резко подняла голову.

— Что?

— Состояние нестабильное, — ответил Элиан. — Но до зала трибунала дойдёт. С поддержкой.

— Нет, — сказала Вера. — Я никуда не пойду.

Нокс усмехнулся.

— Пойдёте.

— Не трогайте меня.

Он наклонился ближе. От него пахло металлом и чем-то горелым.

— Слишком поздно вспоминать о неприкосновенности, леди Арден.

Эти слова должны были быть официальными. Вежливыми даже. Но в его голосе “леди” прозвучало хуже оскорбления.

Вера попыталась встать сама.

Ноги не удержали.

Она бы упала, если бы её не схватили за локоть.

Командующий.

Его рука была в чёрной перчатке. Захват крепкий, точный, без грубости — и всё равно Вере стало так страшно, что перед глазами вспыхнула кухня. Павел. Его ладонь на её телефоне.

“Сначала подпиши.”

Она резко дёрнулась.

— Отпустите!

Командующий отпустил сразу.

Слишком сразу.

Будто прикосновение было неприятно и ему тоже.

Вера пошатнулась, но удержалась. Перед ней была тёмная металлическая панель, гладкая, как зеркало. И в ней отражалась женщина.

Не она.

Незнакомка с бледным лицом, тёмными спутанными волосами и огромными серо-зелёными глазами. Вокруг зрачков мерцали крошечные золотые точки. На шее — тонкий след, похожий на ожог от ошейника. Губы разбиты. Щека в синяке.

Вера подняла руку.

Женщина в отражении подняла руку тоже.

Нет.

Это невозможно.

Она коснулась своего лица. Скулы острее. Кожа холоднее. Волосы длиннее. Даже дыхание другое — слабое, неглубокое.

— Нет, — выдохнула она. — Нет, нет, нет…

Внутри что-то качнулось.

На миг перед глазами вспыхнул не этот зал, а другой коридор. Белый пол. Кровь. Мужская рука на её запястье. Чужой голос, низкий и страшно близкий:

“Ты не должна была выжить.”

Вера вскрикнула и отступила.

Элиан шагнул к ней.

— Что вы увидели?

— Ничего.

— Леди Арден…

— Ничего!

Она не хотела говорить им. Не хотела отдавать даже этот ужас. Он был не её, но уже жил в её голове.

Командующий смотрел на неё внимательнее, чем прежде.

— Вы помните коридор?

Вера замерла.

— Какой коридор?

— Белый.

У неё похолодели пальцы.

Он знал.

Он видел по её лицу.

Нокс резко выдохнул.

— Командующий, это спектакль.

— Я не спрашивал.

Нокс замолчал, но ненависть в его глазах стала только тяжелее.

Элиан тихо сказал:

— Нужно проверить имплант до трибунала. Если там повреждение памяти…

— После, — отрезал командующий.

— Если она не симулирует, то сейчас любое давление может усилить распад личности.

— Личность Лиры Арден давно доказала свою ценность.

Вера не сразу поняла смысл. Потом поняла.

Никакую.

Она посмотрела на него.

— Вы правда меня ненавидите.

Командующий не ответил.

И это было хуже ответа.

Вера вдруг почувствовала странную пустоту. Её ещё не били. Не пытали. Не допрашивали по-настоящему. Но всё уже было решено.

В своём мире Павел собрал документы заранее.

Здесь этот человек тоже уже вынес приговор.

Только вместо папки на кухонном столе — военный трибунал. Вместо суда за дочь — суд за чужую войну. Вместо Павла — командующий, которому достаточно одного жеста, чтобы все вокруг подчинились.

Она снова стала женщиной, о которой все всё решили без неё.

— Я не пойду, — сказала Вера.

Голос дрожал, но она всё равно сказала.

Командующий чуть наклонил голову.

— Пойдёте.

— Нет.

— Это не просьба.

И снова кухня. Павел. “Сначала подпиши.”

Вера сжала кулаки.

— Я уже жила с мужчиной, который считал, что имеет право решать за меня.

На секунду в комнате стало так тихо, что она услышала собственное дыхание.

Нокс нахмурился.

Элиан смотрел на неё почти с удивлением.

А командующий медленно произнёс:

— Мужчиной?

Вера поняла, что сказала лишнее.

Но отступать было поздно.

— Неважно.

— Для трибунала важно всё.

— Да не знаю я ваш трибунал!

В виске снова вспыхнуло. Символы перед глазами сорвались, рассыпались золотыми искрами. Стены будто качнулись.

Командующий сделал шаг.

— Хватит.

— Нет, это вам хватит! — Вера почти сорвалась на крик. — Вы все называете меня каким-то именем, обвиняете в том, чего я не делала, и ждёте, что я буду молчать, потому что вы тут главный?

Нокс дёрнулся.

— Командующий…

— Молчать, — сказал Каэль.

Теперь Вера узнала его имя из чужого шёпота в комнате.

Каэль.

Каэль Рэйд.

Почему-то это имя отозвалось в теле болью.

Не в памяти. В теле.

Словно кожа знала его раньше, чем она сама.

Вера отступила ещё на шаг.

— Не подходите ко мне.

Каэль остановился.

— Вы не в положении отдавать приказы, Лира.

— Я не Лира.

— Тогда докажите это перед трибуналом.

Он повернулся к Ноксу.

— Вывести.

Нокс подошёл сразу. В этот раз его рука была грубее. Он схватил её за плечо, и Вера зашипела от боли.

— Осторожнее, — сказал Элиан.

— Она переживёт.

— Я сказал осторожнее.

Это сказал уже Каэль.

Нокс сжал челюсти, но хватку ослабил.

Веру повели к высоким дверям. Она едва переставляла ноги. Пол был ледяной даже через тонкую ткань странной одежды. С каждым шагом в голове всплывали обрывки: белые стены, красный свет, чужой смех, падение, металлический вкус крови.

Она не знала, где заканчивается она и начинается Лира Арден.

Двери раскрылись без звука.

За ними был коридор — длинный, тёмный, с тонкими синими линиями в стенах. Где-то далеко гудел огромный механизм.

Вера успела сделать три шага.

Потом золотая линия на её запястье вспыхнула.

Сначала тихо.

Потом ярко, больно, как раскалённая проволока под кожей.

Она вскрикнула.

Стены ответили.

По чёрному металлу побежали золотые прожилки. Одна, вторая, десятки. Синий свет погас. Коридор наполнился тёплым сиянием, от которого у всех вокруг резко изменились лица.

Нокс отпустил её так, будто обжёгся.

Элиан побледнел.

Каэль замер.

Впервые с момента её пробуждения он выглядел не холодным.

Он выглядел потрясённым.

Где-то высоко над ними проснулся голос.

Не мужской. Не женский. Не совсем живой.

Он шёл из стен, из пола, из воздуха, из самой боли в её запястье.

— Носительница Арден активна.

Вера перестала дышать.

Голос продолжил:

— Командный ключ Рэйд подтверждён.

Золотые линии добрались до Каэля. На его шее вспыхнул тонкий синий имплант, и свет на мгновение соединился с золотом вокруг неё.